Глава 11

Утром соскочил с кровати как с пинка. Настроение — горы свернуть. Рассвет. Я оделся и бегом к Волчку.

— Ну что, друг, пошли гулять! — потрепал его за загривок, выпуская из вольера.

Он понесся вперед, я за ним. Обратил внимание на то, что бегу быстро, почти наравне с волкособом. Такую скорость я еще никогда не развивал.

Волчок радовался, нарезал круги, подскакивал, поскуливая и тявкая.

В какой-то момент он подпрыгнул и схватил меня за руку, за бинт, которым была замотана ладонь. Понятно, ему хотелось поиграть, но я все-таки попытался вырвать руку из его зубов. Бинт разорвался и дальше Волчок со счастливой мордой понесся вперед с белой тканью в зубах.

Я, смеясь, догнал его. От бинта остались обрывки.

— Ну и что ты натворил, хулиган? — пожурил пса.

Волчок сделал виноватую морду и склонил голову на бок. Потом собрал обрывки бинта, с той же виноватой мордой, как-то бочком, поджимая хвост, подошел ближе и положил обрывки рядом со мной.

— Ну ладно, ладно, — погладил его между ушей, за что тут же был свален на спину и подвергнут «водным процедурам» путем облизывания моей физиономии шершавым языком. — Волчок, поди прочь! Обслюнявил всего, — смеялся я.

К вольеру вернулись спустя час. Кто-то с кухни уже принес псу костей с мясом. Волчок глянул на меня, словно просил разрешения.

— Ешь, твоя порция, — я кивнул и, когда волкособ вошел в вольер, закрыл за ним решетку на щеколду. — Давай не шали, вечером встретимся, — сказал ему, будто тот мог понять. Понял. Махнул хвостом, подняв голову от миски. — Дел сегодня много, — сказал ему, как будто он был другом, а не собакой. Впрочем — он и был другом. — Как освобожусь — сразу к тебе, — пообещал ему, не подозревая что дел сегодня будет не просто много, а, буквально, за глаза.

Назад возвращался бегом и споткнулся уже на крыльце. Рефлекторно вцепился в перила, но все равно упал. Проехал по ступеням, сел и тупо уставился на руку. Мрамор перил мелкой крошкой лежал на ладони.

Что за ерунда?

Оглянулся — вокруг никого. Отлично, не надо будет объяснять, почему на перилах выдран кусок.

Ссыпал мраморную крошку на мощеную площадку, прошел пару шагов от дома и, вдруг сообразив, что произошло, присел и изо всей силы стукнул ладонью по камню. Каменная плитка пошла трещинами.

Увидел гвоздь — большой, из подковы, с квадратной шляпкой. Поднял, согнул легко, как травинку. Отбросил в сторону. Присел на ступеньку, задумался.

Чем бы ни было пятно на моей руке, но это не паразит. Симбионт? Вряд ли. Скорее скорее всего, эта колония микроорганизмов является чем-то типа актинии на раковине рака-отшельника. И уменьшилась она после контакта с гранитом. Думаю что я выступаю в роли переносчика к местам, богатым золотом, чтобы эта зараза, чем бы она не являлась, могла питаться и развиваться. Ладно, разберемся.

Но теперь, по крайней мере, понятно, как Боголюбская, вся переломанная, выбралась с рудника, как прожила три года с такими увечьями. И на Потеряевский рудник придется вернуться. Заночевать у той дороги… да что заночевать?.. Неделю буду сидеть на руднике, месяц — но выясню, что там вообще происходит.

Разжал пальцы, посмотрел на ладонь. После того, как нечаянно вырвал и размолол в крошку кусок мраморных перил, ножки у золотого «паучка» подобрались, а само пятно стало меньше.

Вернулся к себе. Едва успел сполоснуться после пробежки и одеться, как прогремело:

— Фе-оо-дор-ррр!!!

Дед не в духе, с чего бы это? Но тут же бросило в холодный пот: Анисим!

Выбежал в коридор, до комнаты Анисима добежал буквально за минуту. Дедов приказчик находился в кровати, полусидя, с подушками за спиной. Рядом экономка. Глафира кормила Анисима киселем, с ложечки, тот краснел, но послушно открывал рот, когда она подносила ложку к его лицу.

От сердца отлегло. Слава Богу, живой. Но по коридору все еще гремел бас Рукавишникова. Я вышел, прикрыл за собой дверь и направился в кабинет.

Рукавишников сидел за столом, перед ним бумага, исписанная мелким почерком. Подошел ближе. Понятно, письмо от Зверева получил. Узнаю его почерк.

— Иван Васильевич, что за шум с утра? Что вас расстроило? — спросил деда, присаживаясь с другой стороны стола.

— И когда ты мне рассказать собирался? — он потряс письмом перед моим лицом и бросил его на стол. — Покажи руку, — потребовал властно.

Показал. Из-за его рыка я не успел замотать ладонь бинтом и теперь пятнышко на моей руке блеснуло веселеньким солнечным зайчиком в сумрачном кабинете деда.

— И как эту заразу выводить теперь? Вот ведь ирония судьбы, всю жизнь золото добывал для рода, а теперь то же самое золото род изведет. — он вздохнул, запустил крючковатые пальцы в волосы, будто граблями расчесав их. — Что делать-то будем, Федя? — просил неожиданно тихо и как-то даже с извинением. — Все я. Не потащил бы тебя тогда на рудник, и все бы хорошо было.

— Дед, да не кори себя, мало ли как в жизни бывает. Разберемся, — попытался успокоить его. — И потом, я у тебя не единственный наследник, у тебя сын есть, внук в конце концов.

Упомянуть сына и внука было примерно тем же, что потрясти красной тряпкой возле морды быка. Реакция Рукавишикова была предсказуемой:

— Сын⁈ — рявкнул он. — Сын, говоришь⁈ Он с итальяшкой своим готов под венец пойти, мужеложец, содомит, он все дедовские законы похерил! Он веру нашу предал! А ты знаешь, что он в католики записался? Крестился в Италии? Знаешь⁈

— Дед, давай остынь сейчас, — сказал это очень спокойно. — Ты вчера не ужинал, и сейчас до завтрака злишься. Ну какое тут пищеварение может быть? Пошли в столовую, а все остальное — ну так по ходу дела разберем. Помирать пока никто не собирается — ни ты, ни я.

В столовой сели за накрытый стол. Дед молча развернул салфетку и постелил ее себе на колени. Он ел торопливо и молча. Разговор начал только закончив с блинами. Вытер лицо, усы и посмотрел на меня очень серьезно.

— С отчетами твоими ознакомился, — наконец, сказал он после долгой паузы. — По поводу статистики Зверев тоже написал интересно, но изучать надо. И с акционерами будущими ещё нужно говорить. Торопиться не будем, но и затягивать тоже не стоит. Работать нужно. А вот по поводу руки твоей и письма Засса Фердинанда Егоровича, что можно сказать? Как рука-то? — он нахмрился. — Не болит?

— Рука не болит, — ответил как можно спокойнее. — Микстура Фердинанда Егоровича помогает конечно.

— Так… поднимайся! Сейчас же едим к Менделееву, — он промокнул рот салфеткой, положил ее на стол. — Письмо нужно передать, и остальные бумаги. Образцы, о которых написал Зверев где?

— У меня, — ответил деду, тоже вставая из-за стола. — Упакованы так, что комар носа не подточит. Но я хотел сегодня Настю на курсы устроить.

— Это родить подождать нельзя, а курсы — они не убегут, — отмахнулся дед. — И руку твою показать, наверное, доктору Боткину. Он светило медицины.

— А кому из Боткиных? К Сергею Сергеевичу или к Евгению Сергеевичу? — уточнил я.

— К Сергею, — ответил дед. — У меня с ним дружественные отношения. На кафедре у него сложности. А я его поддерживаю в меру сил. Иди собирайся.

И он первым покинул столовую.

Я вернулся в свою комнату. Забинтовал руку, подошел к кровати и задумчиво посмотрел на железную кованую спинку. Охватил пальцами завиток, попробовал согнуть. Ничего не получилось. Как это работает? Не хотелось бы навредить кому-нибудь вот так, по неосторожности.

Взял кофр Засса, его бумаги, но прежде чем выйти к лошадям, заглянул к Насте.

Девушка сидела в кресле и так погрузилась в чтение, что даже не сразу услышала мое приветствие.

— Настена, — произнес громче и еще раз постучал по двери.

Она подняла взгляд от книги и я в который раз поразился цвету ее глаз. Глаза у Насти походили на грозовое небо. Темно-серые, а когда она сердится, то почти черные.

— Федя! — обрадовалась девушка. — А я тут зачиталась, не могу оторваться. Что, собираться? Поедем на курсы записываться?

— Не сегодня, — я с сожалением смотрел, как гаснет ее улыбка. — Настя, дела возникли. Сейчас я с дедом еду, а с тобой после обеда сразу отправимся. Подождешь?

— Конечно! — она улыбнулась и на щеках опять заиграли ямочки. — Я пока почитаю. Ой, Федя, тут все люди такие добрые, такие отзывчивые! Я с утра на кухне помогала картошку чистить, а потом меня Глафира Семеновна прогнала оттуда. Сказала, что гостье не положено. Я тогда взяла мясо и кости, думала, Волчка покормлю и погуляю с ним, а ты вперед успел. Подошла — вольер пустой. Ну потопталась, мясо в миску ему положила. Прогулялась — думала тебя встречу. А не встретила… — и она вздохнула.

— Не скучай тут, — я улыбнулся. — Я постараюсь быстрее вернуться.

Когда вышел к лошадям, Иван Васильевич уже сидел в пролетке и смотрел на часы. Увидев меня, он сердито постучал ногтем по стеклу, захлопнул крышку и убрал брегет в жилетный карман.

Сначала ехали молча, но дед не любил долго молчать.

— Васька, что придумал, — сообщил он мне, хмурясь, — он договорился с управлением Царскосельской дороги и по его требованию останавливаются напротив его дома на Вырице поезда. Лично для себя остановку сделал. Сибарит, растудыт его… — Рукавишников помрачнел, хотя, казалось, куда больше? — А я люблю по старине, он вздохнул. — По-простому, на лошадях.

Часа через полтора подъехали к зданию Главной палаты мер и весов на Забалканском проспекте.

— На месте ли Дмитрий Иванович? — спросил Рукавишников у привратника.

— На месте-с. Но очень заняты… — произнес осанистый швейцар.

— Ну нас то он точно примет. Из Сибири такие образцы и письма привезли, что весь научный мир ахнет, — сообщил ему Рукавишников.

— Проходите, — наконец, швейцар пропустил нас.

Быстро поднялись на второй этаж. У кабинета Менделеева на стульях сидели посетители. Пришлось немного подождать приемной.

Распахнулась дверь, Дмитрий Иванович попрощался, провожая высокого человека в очках. По виду — ученый, но я не знал, кто это.

— Приходите, как будете готовы, — сказал ему Менделеев, и тут же, увидев Рукавишникова, сразу переключился на него:

— Прошу, прошу, господин Рукавишников, — сказал он, тряхнув своей знаменитой львиной гривой. — Приветствовать у себя такого человека — просто честь для меня!

— Мы к вам по делу, — кратко ответил дед и прошел в кабинет.

Я вошел следом и плотно притворил за собой дверь.

— Что привело вас сюда, уважаемый Иван Васильевич и… — химик вопросительно посмотрел на меня.

— Позвольте представить моего внука, — тут же спохватился дед. — Рукавишников Федор Владимирович.

Менделеев кивнул, пригласил присесть.

— А вот что привело… тут даже не знаю, к вам ли надо обращаться или сразу ехать к Боткину, — будто размышляя вслух, произнес Рукавишников. — Федор, покажи что у нас.

Я поставил на стол кофр, достал бумаги Засса и подал Менделееву. Он взял и сразу начал читать, приговаривая:

— Интересно… очень интересно… Просто невероятно! — потом посмотрел на меня и уточнил:

— Вы были свидетелем этому событию?

— Даже больше, Дмитрий Михайлович — непосредственным участником, — ответил я. — Более того, имел неосторожность в момент трансформации тела прикоснуться к этой субстанции.

И, размотав бинт, показал ладонь.

Менделеев сначала посмотрел так, потом взял лупу. В углу стоял лабораторный стол и ученый, на минуту оставив меня, метнулся туда. Еще минута — соскоб с моей ладони под микроскопом и только бормотание:

— Интересно… очень интересно… — наконец, воскликнув:

— Этого просто не может быть! — Менделеев вскочил на ноги.

— Нужно немедленно к доктору Боткину, — сказал он. — А подобными соединениями занимаются Зелинский и его ученик Чугаев. Лев Александрович сейчас в Москве, но в ближайшее время должен прибыть в Санкт-Петербург. Хотя Чугаев работает по металлам платиновой группы, но думаю, здесь он будет наиболее компетентен. Посмотрим, что получится по итогам независимых исследований. Если это действительно бактерии способные извлекать золото из коллоидных соединений это меняет всю технологию добычи! Это прорыв! Это такое открытие!!! — Он запустил руки в волосы и посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — А золотая охра… Изучать нужно. Работать.

Он пересел за письменный стол, взял лист бумаги и автоматической чернильной ручкой начал быстро писать.

— Я вам оставлю образцы? — полувопросительно произнес Рукавишников.

— Конечно! — Менделеев поднял голову от письма и крикнул:

— Николай, зайдите!

Открылась дверь из смежной с кабинетом Менделеева комнаты, оттуда появился растрепанный молодой человек со всклоченной бородкой. — Василий, передайте это под роспись в лабораторию, — он осторожно подал пробирку с образцом бактерий с моей ладони. — Я сейчас напишу записку заведующему, — и тут чиркнул несколько строк на листке вырванном из блокнота.

Вернувшись к столу, быстро дописал письмо и подал деду.

— А это передадите профессору Боткину… — начал он, но тут же вскинулся: Впрочем я сам сейчас ему телефонирую… А письмо, все-таки, передайте.

— Что ж, благодарен вам, что уделили время, — Рукавишников встал. — Позвольте откланяться. Но, надеюсь, вы будете держать меня в курсе своих исследований.

— Конечно, уважаемый Иван Васильевич, — пообещал Менделеев, провожая нас до двери.

Пока ехали в Военно-медицинскую академию на Нижегородскую улицу. Иван Васильевич рассказывал мне о Боткине:

— Сергей Сергеевич — старший сын самого Сергея Павловича Боткина, рассказывал он. — Построил первую больницу, ее так и называют — Боткинская. Остановил эпидемию холеры. Раньше ведь как было? Чуть ли не каждый год случалась холера в Санкт-Петербурге. Собственно, он-то установил, что все это от плохой воды. Градоначальство с его подачи занялось водопроводами. И, прошу прощения за низкие подробности, порядок в отхожих местах навели. А сыновья оба в него, тоже по медицинской части пошли. Сергей Сергеевич, мы сейчас к нему едем, он долго служил в Боткинской больнице. Молодой, ранний. Всего сорок четыре года, а уже профессор, доктор медицины. У него со старыми учеными понимания нет, нововведений они не приемлют, — дед вздохнул, будто его самого притесняли старики. — А ведь без нового сейчас никуда. Жизнь-то — она все время движется, не стоит на месте, — и он пустился в пространные рассуждения о науке и прогрессе.

Подъехали к большому зданию с колоннами. Военно-медицинская академия, в моей прошлой жизни, так и располагалась в этом здании. Я вскользь вспомнил, что один из моих одноклассников — Сергей Середа — закончил эту академию и потом оперировал наших солдат в Афганистане. Вышел вместе с последней группой войск…

Нас уже ждали. Как только кучер остановил пролетку, тут же подбежал молодой человек в белом халате.

— Здравствуйте, — он почтительно склонил голову сначала перед дедом, потом передо мной. — Сергей Сергеевич очень ждет вас, — сообщил он, приглашая пройти внутрь.

Боткин уже ждал нас в кабинете — своеобразном гибриде приемного покоя и операционной.

— Сережа, — дед раскинул руки, привлек к себе молодого ученого и, слегка обняв, расцеловал его, как родного, в обе щеки. — Рад видеть тебя, в добром здравии!

— Взаимно, крестный! — улыбнулся Сергей Боткин. — завтра на именины приеду, с подарком. И даже не вздумайте отказываться, Иван Васильевич! — воскликнул он. — Я в вашу коллекцию такой бриллиант нашел!

Я усмехнулся. О страсти Рукавишникова, насколько я наслушался за три года в Санкт-Петербурге, ходили анекдоты. Если Боткин отличался хорошим вкусом и глубоким знанием живописи, то Рукавишников скупал все, на что падал его глаз. В его коллекции в Рождествено работы таких художников, как Шишкин и Перовский, Федотов (которого он, кстати, очень поддерживал деньгами), соседствовали порой с откровенной ярмарочной мазней и лубочными картинками. Но в глаза ему никто ничего не говорил. Смеяться над миллионером было себе дороже, пожалуй, это позволял делать только его сын — Василий.

— Не томи, Сережа, что ты нашел? — потребовал раскрыть секрет подарка Рукавишников.

Боткин лукаво посмотрел на деда и, после некоторой паузы, рассказал:

— Нашел удивительную неизвестную акварель Айвазовского. Но словами всю уникальность работы не передать! Такая цветовая гамма!

— Сережа, у нас тут вот, цветовая гамма, чтоб ее! — и дед, схватив меня за запястье, поднял руку вверх.

Вердикт, который вынес дедов крестник после осмотра, был неутешителен:

— Если бы обратились сразу, я бы порекомендовал ампутацию. А теперь боюсь, что поздно, — он немного помолчал и добавил:

— Не в моих правилах рекомендовать посещение сомнительных, с позволения сказать, «чудотворцев»… но… — он покачал головой, словно все еще сомневаясь, — вам к Бадмаеву нужно. если кто и может помочь, то только он.