Глава 1

В Барнауле меня ждала телеграмма от Анисима, он сообщал о болезни деда. Я сразу телеграфировал, что выезжаю. Не стал задерживаться у Зверевых, сразу же отправился в Ново-Николаевск.

Через пять дней был уже в Санкт-Петербурге и тут же понесся в Рождествено.

— Быстрее, быстрее, родной, — поторапливал извозчика.

Волчок, вопреки его привычному бегу рядом с санями, сегодня сидел у меня в ногах. Нет времени ожидать его, пока он будет нарезать круги по полям после долгого сиденья в вагоне.

В Рождествено спустил волкособа с поводка, сам вбежал в дом. Первым, кого увидел, был Анисим. Он собирался выходить.

— Слава Богу, Федор Владимирович, прибыли, — произнес приказчик со скорбью в голосе. — А меня Иван Васильевич за священником послал. Сказал, исповедаться надо перед смертью.

И заплакал.

Я скинул шубу, бросил шапку в руки слуге и побежал к лестнице. Буквально взлетел на второй этаж. У дверей дедовой спальни едва не столкнулся с Глафирой Сергеевной — она выходила из комнаты с подносом в руках.

— Что с ним? — выдохнул я, но экономка только покачала головой и, горестно поджав губы, пошла по коридору.

Вошел в спальню. Над кроватью склонилась Настя, меняя деду компресс. Я подошел ближе и тихо спросил:

— Как он?

Дед сильно сдал, пока меня не было. Похудел, лицо бледное, губы сухие, растрескались.

— Плохо, — так же тихо ответила Настя. — Простудился, и уже вторую неделю лежит. Врачи руками разводят. Столько лекарств перепробовали. Так-то Анисим за ним ухаживает, а днем мы с Глафирой Сергеевной. Иногда Елена Ивановна навещает. А Иван Васильевич все о тебе спрашивает, говорит, мол помру и Федечку не увижу.

Да, дед действительно плох, если стал в разговоре звать меня не Федькой или Федором, а Федечкой.

— Ты, Федор, иди, он только задремал. А когда проснется, я сама позову тебя. А ты пока с дороги отдохнешь, — Настя нахмурилась, но я приложил палец к ее губам.

— Никуда я не пойду, Настасья, — ответил ей.

Девушка поставила миску с водой на тумбочку и, повернувшись ко мне, уткнулась в плечо. Она тихо плакала, я гладил ее по волосам и шептал:

— Ну будет, будет, не плачь. Дед крепкий орешек, выкарабкается.

Хотя сам в этом уверен не был. И так старый Рукавишников уже обманул судьбу на два года. В моей прошлой реальности он умер от рака в тысяча девятьсот первом году, если не ошибаюсь, где-то в феврале.

Я моргнул, убеждая себя, что не собираюсь заплакать вместе с Настей, но сердце болело: Иван Васильевич — единственный, кто стал мне родным человеком в этом времени. Кроме Насти, конечно.

Каким бы шумным и резким не был Иван Васильевич, но где-то под его деловой хваткой и железной волей прятался романтик и мечтатель. Я мысленно пообещал себе, что если дед выживет, мы с ним обязательно съездим на Потеряевский рудник, через гору спустимся к входу в Беловодье и я приложу все силы, чтобы открыть эту дверь…

— Ну что нюни распустили, жив я, и покуда помирать не собираюсь, — услышал я слабый голос старика.

— Дед! — кинулся к нему.

Присел на край постели и осторожно взял его руку в свою.

— Ты, Федька, пойми одно. Человек — он ведь не смерти боится, он неизвестности боится. Вот вернулся бы кто оттуда, — Рукавишников поднял руку и ткнул указательным пальцем вверх, — рассказал бы, что там и как, так и страх бы у людей пропал. Есть там что за смертью, али вообще ничего нет и попы врут.

— Даже Иисус Христос ничего не рассказал своим ученикам о том, что деется в Царствие Божием, — раздался от двери густой бас, который мог дать басу Рукавишникова фору — и фору серьезную.

— Отец Михаил, поди ближе, — слабо попросил дед. — Вон как получилось, обещал внуку за Настей присмотреть, а теперь она за мной смотрит.

— Иван Васильевич, да что вы такое говорите, — всхлипнула Настя. — Вы еще встанете, еще ругаться на всех будете.

— Сил у меня нет на ругань, дочка, — голос Ивана Ильича едва слышался с широкой кровати. — Последнее желание у меня, Федя. Хочу, чтобы вы обвенчались с Настей. Тогда и умру спокойно…

Настя взглянула на меня, в глаза заплескалась растерянность и вместе с тем вопрос. Я кивнул ей, но деду ответил честно:

— Я готов, но Настю неволить не буду. Как она сама хочет.

— Я тоже не против, — ответила девушка, утирая слезы.

— Но дед, давай ты поправишься, сделаем свадьбу, все по людски. Сам с нами в церковь поедешь, — я поймал себя на том, что уговариваю старика, как ребенка.

— Не встану я больше с этой постели, — Иван Васильевич сказал это как-то через чур обычно, будто говорил о подгоревшей яичнице., но тут же посмотрел на священника своим прежним, строгим взглядом.

— Отец Михаил, обвенчайте молодых, — просьба прозвучала как приказ.

— Это нельзя, — священник подошел к кровати, взял стул, придвинул его ближе и, привычным движением подобрав рясу, уселся. — Это военные священники могут, у них как: где алтарь стоит, там и храм. А мне перво наперво брачный обыск провести нужно…

— А это что такое? — я удивился, впервые слышал об этом. — Обычай такой? Или процедура какая?

— Вот молодежь пошла, — отец Михаил посмотрел на меня с легким укором. — Брачный обыск — это я выяснить должен, что не родственники вы, и не свойственники, не в восходящем и не в нисходящем колене.

— Так я тебе и так это скажу, — дед приподнялся, и Настя поспешила помочь ему: поправила подушку, помогла сесть.

Компресс упал с его лба, Рукавишников раздраженно отбросил тряпицу в сторону.

— Настя сирота, все родственники умерли, и с Федором родней никаким образом не является, — дед нахмурился.

— Так запись нужно в обыскной книге сделать, по всей форме, заверить подписями и печатями, — опять возразил священник.

— Да что ты мне тут перед Богом бюрократию разводишь! — взорвался Рукавишников. — Я тебе церковь новую построил? Я тебе школу построил и содержу? Венчай, сказал, перед Богом, а там записи уже сам сделаешь. И бумажку молодым дашь, что обвенчаны.

— Дед, зачем спешка такая? — я посмотрел на Настю.

Она стояла, потупив глаза, а когда поднимала их, то взгляд по-прежнему был растерянным.

— А то и спешка, что смерть за мной пришла, — и старик откинулся на подушку. — По нашей, старой вере, для венчания три человека нужны — жених, невеста и священник. И Господь наш Иисус Христос…

— И двое свидетелей, — напомнил отец Михаил.

— Анисим, подь сюда, — дед впервые за все время, что я стоял у его кровати, крикнул басом, но тут же зашелся в кашле и Настя поспешила поднести ему стакан воды.

Через час я стал женатым человеком…

Дед тут же отправил нас с Настей из комнаты.

— Все, исповедоваться буду, — прохрипел он.

Только вышли за дверь, Настя перестала сдерживаться и разрыдалась.

— Как жалко Ивана Васильевича, — прошептала она. — Вот уж не думала, что господин Рукавишников умрет так рано.

— Все там будем, — скорбно ответила ей стоявшая тут же Глафира Сергеевна. — Кто-то раньше, кто-то позже, но никто не избежит смерти, прости меня Господи, — и она перекрестилась.

Анисим стоял тут же, шмыгал распухшим носом, тер красные от слез глаза.

— Мог бы, так и свою жизнь отдал бы Ивану Васильевичу, да разве ж так можно? — бормотал он.

— Ну что-то наверное сделать можно, — ответил я и быстро побежал к лестнице, на бегу крикнув:

— Ждите!

У крыльца кроме саней, на которых прибыл отец Михаил, стояли и наши сани.

— Хорошо, что не распряг лошадей, — я запрыгнул в кошевку и только потом увидел, что кучер другой.

— Так, барин, мы ж круглые сутки тут дежурим, по очереди. Меняемся и коней меняем, — сообщил мужик. — Коней нельзя долго на холоде держать. А так-то мало ли что? За доктором съездить, лекарство какое привезти.

— Быстро на Поклонную гору, — распорядился я. — Гони что есть духу, к Бадмаеву.

До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим — а посетителей в приемной набилось достаточно — прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.

— Петр Александрович сейчас занят, — произнес он ровным голосом.

Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.

— Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, — и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.

— Что же вы мне не телефонировали? — упрекнул он.

— Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.

Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.

Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.

Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.

В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», — молился я.

Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.

— Я только взгляну на его карму, — как всегда туманно произнес он. — Если можно, скажу. Если нельзя — тоже скажу.

— Петр Александрович, вы же врач, — воскликнул я. — Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!

— А сам он хочет? — вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.

Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.

Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:

— Как он⁈

Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.

— Да что ж вы его раньше смерти хороните⁈ — разозлился я и толкнул дверь в спальню.

Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.

— Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… — услышал я.

Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.

— Выйди пожалуйста, — попросил ее.

Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.

Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.

— Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, — Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:

— Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…

Я вышел в коридор.

— Анисим, — обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. — Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.

— Никуда я не пойду, — возмутилась Настя. — Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?

— Настя, дорогая моя, Петр Александрович — образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.

Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.

Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял из камина. Рядом, на тканом маленьком коврике стояла чаша, тут же курительница, над которой поднимался вверх сизый дымок, закручивался вензелями и таял в воздухе. На столе горела еще одна свеча, рядом лежала открытая книга. Бадмаев подошел к столу.

— Читаешь это, девять раз по девять, — он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. — Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих — просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.

Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Бурят затянул свое — заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.

А я читал, не останавливаясь:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята — тоже я.

Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате — определить не смог.

Я читал:

— Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…

Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался — по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — читал я.

Когда-то давно я — тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».

Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» — и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, — потом помолчала, помешивая в котле кашу. — И убивают тоже словом»…

— Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…

Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.

Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко — так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», — мелькнула мысль и пропала.

Короткое?..

Оглянулся на окна. Светает уже. Я что, всю ночь читал молитвы?

Бурят подал мне стакан. Залпом осушил его и только потом почувствовал вкус. Какие-то горьковатые травы.

Вскочил, подбежал к деду. Иван Васильевич спал. Дышал он ровно, мертвенная бледность пропала, на щеках появился румянец — не лихорадочный, здоровый.

— Он уйдет, — Бадмаев неслышно подошел и встал рядом. — Но не сейчас.

Он протянул мне небольшую бутылочку.

— Два раза в день перед едой, столовую ложку, — проинструктировал меня.

— Что это? — я поднял руку, посмотрел сквозь стекло — жидкость внутри была темной, почти черной и густой.

— Долго перечислять, там много всего, — ответил Бадмаев, собирая свои вещи.— Не провожай меня.

Он прошел к двери, уже взялся за ручку. Но обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза, сказал — буднично и бесцветно, как разговаривал всегда:

— Ты мне должен. И долг отдашь с благодарностью.

— Конечно! Скажите, сколько⁈ — я подошел ближе.

— Это не материальный долг, но большой… — он вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство было такое, будто я продал душу дьяволу.