Глава 2

После ночи в комнате, пропитанной едким запахом трав и благовоний, кружилась голова. Хотелось на воздух. Я еще раз посмотрел на деда — старик крепко спал. Это хорошо, сон лечит.

Вышел и сразу же, в дверях, столкнулся с Анисимом. Тот только собирался войти.

— Как он? — прошептал приказчик.

— Жить будет, — ответил я и только сейчас понял, что это действительно так.

— Слава те, Господи! — Анисим перекрестился и отступил, пропуская меня.

Я спустился вниз, вышел из дома. Встал на крыльце, потянулся,вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха.

— Федя… — оглянулся и увидел Настю. — Как он?

— Все в порядке, Настена. Помог Бадмаев, — ответил ей. — Что так рано встала?

— Да я и не спала толком, — она вздохнула. — Засну — похороны снятся, будто Ивана Васильевича хороним, а он бы такой весь чинный, лежит в гробу. Прости Господи мя грешнаю! — и перекрестилась.

Ее беспокойство было понятно, столько дней и ночей просидеть у постели умирающего старика…

— Не переживай, — постарался успокоить Настю. — Покойника видеть во сне — к перемене погоды, — я притянул девушку ближе, обнял ее худенькие плечики. — Плохой из меня муж, Настена. Первую брачную ночь пропустил.

Она смутилась.

— Скажешь тоже!— посмотрела на меня долгим взглядом и с беспокойством в голосе предложила:

— Шел бы ты спать, Федя. Я сейчас Волчка покормлю, и к Ивану Васильевичу пойду. Посижу с ним, мало ли что.

Мы вернулись в дом. Настя юркнула на кухню,и тут же вышла с миской костей для волкособа. Помог ей накинуть шубейку, придержал двери, ожидая, пока она выйдет.

«Действительно, надо поспать», — подумал я и зевнул. Пока шел через фойе, отметил, что дом будто ожил, стоило только отступить беде. Навстречу пробежал слуга в косоворотке и полосатых штанах, заправленных в сапоги. Еще один обогнал меня, с двумя ведрами воды в руках. За ним спешила горничная в сарафане и небольшом кокошнике, в руках какая-то ветошь. С кухни тянуло чем-то мясным, аромат такой, что невольно сглотнул слюну. Уже почти поднялся на второй этаж, как хлопнула входная дверь. Я обернулся.

В фойе буквально влетел Василий Рукавишников.Он скинул длинную, до пят, шубу на руки слуге, отбросил трость в сторону. Я смотрел на него и в который раз поражался его вкусу, точнее — полному отсутствию вкуса.Сегодня на этом моднике был надет кургузый пиджачок, белого цвета. Под ним пуловер, белый. Брюки тоже белые, широкие штанины доходили до середины икры и были присобраны на манжетах, на манер шаровар. И белые туфли — совсем не по сезону. На голове кепка, приплюснутая блином, тоже вариант не для российской зимы. Такая была бы уместнее где-нибудь в Италии или Испании. На худой конец, в Британии.

— И наше северное лето — карикатура южных зим, — грассируя, продекламировал он,словно прочитал мои мысли.

Он быстро взбежал по лестнице, остановился рядом со мной и,натянув маску фальшивой скорби, поинтересовался:

— Слышал, отца вчера соборовали, уже представился старик? Или еще дышит? Я бы хотел проститься, да боюсь, опоздал… — он помолчал, пытаясь выжать из глаз слезу, но не получилось. Тогда Василий просто приложил белоснежный платок к сухим глазам. Но тут же убрал его и как-то хулиганисто добавил:

— Надеюсь, очень надеюсь, что опоздал,— и ухмыльнулся.

Мне захотелось стереть эту глумливую ухмылку с его лица. Вот так влепить кулаком в его холеную физиономию, чтобы нос до хруста, до кровавой юшки. С трудом сдержался,все-таки последние годы, проведенные в обществе, полном лицемерия и цинизма, не прошли даром.

— Василий, вы ведете себя неподобающе, — ответил ему вежливо, но один Бог знает, с каким трудом мне далась эта вежливость.

— Вы скрываете от меня состояние папА! — срываясь на крик, произнес Василий. — Я подозреваю, что старик уже давно умер! У вас тут заговор! — и он попытался обойти меня.

Сейчас еще не хватало, чтобы этот павлин разбудил Ивана Васильевича! Я придержал его за локоть и попытался еще раз спокойно объяснить:

— Иван Васильевич этой ночью пережил кризис, сейчас он спит, и пустить вас к нему я не могу. Просто не имею права.

— Я вам не верю! — взвился Василий. — Пустите мой локоть!!! Я вообще никому не верю, — весь светский лоск слетел с моего «доброго» дядюшки. — Я выведу вас на чистую воду! И, более того, об этом будет знать весь Петербург! Во всех газетах напишут, что вы скрываете смерть моего отца, чтобы прибрать к рукам его состояние!

Я не думал, я просто схватил Василия за лацкан его модного кургузого пиджачка, развернули буквально стащил с лестницы.

Он не дал сдачи, не полез в драку. Стряхнул мою руку, снова ухмыльнулся, потом шутовски поклонился мне, потом сквозь зубы процедил:

— Уступаю грубой силе, — но тут же, с ненавистью добавил:

— Теперь ходи — оглядывайся. Щенок! — и почти выплюнул последнее слово:

— Бастард!

Схватил его за воротник, встряхнул. Привратник, угадав мое намерение, распахнул створки дверей. Я выволок Василия Рукавишникова за порог и, хорошо поддав ногой для ускорения, спустил с крыльца. Вырвал из рук привратника шубу, кинул ее прямо на барахтающегося в снегу модника.

— Ноги чтобы твоей тут не было, — процедил сквозь зубы и вернулся в дом.

На самом верху лестницы, держась за перила, стоял дед.

— Выводы делай, — сказал он. — Я не вечный.

— Иван Васильевич, да что ж вы… да нельзя ж вам еще вставать… — причитал за его спиной Анисим.

Я поднялся к деду, поддержал его за локоть.

— Анисим прав, рано тебе вставать. Давай провожу в спальню? — предложил ему.

— В столовую, — прогрохотал Рукавишников своим обычным басом. — И чтобы никаких кашек! Слышишь, Аниська, еды нормальной пусть принесут! Мяса!

— Здоровы, — расцвел приказчик. — Если ругаетесь, значит, здоровы!

Я проводил деда до столовой. Помог устроиться на его обычном месте, подвинул поближе газеты.

— Перепугал ты нас, дед, — сказал я.

Дед усмехнулся, но как-то невесело.

— Что Бадмаеву пообещал за лечение? — спросил он.

— Не знаю, — я пожал плечами. — От денег он отказался, — ответил как есть. — Сказал только, что буду должен ему.

— Плохо, Федя, очень плохо. Никогда нельзя быть должным таким людям, да вообще никому нельзя быть должным, — дед нахмурился. — Бадмаев… он не плохой человек, но при этом и не хороший. И хитрость в нем какая-то не человеческая, а… — он замолчал, подбирая подходящее слово.

— Лукавая? — подсказал я.

— Да нет. Не то. Скорее — змеиная. Сам посуди, кем надо быть, чтобы из бурятских степей пролезть на самый верх, и не только получить аудиенцию у Государя Императора, но и стать его личным врачом? А уж князь Ухтомский, тот вообще без Бадмаева даже дышать не может, — сообщил Иван Васильевич. — Власть у этого бурята большая, но не видная, а от того куда более опасная.

В столовую вошел приказчик, за ним двое слуг с подносами в руках. Третий, тоже с подносом, прошел к буфету, выставляя на него закуски, которые полагалось подавать по сере того, как будут съедены основные блюда. Там же стояли графины с фруктовыми взварами, с брусничной водой, которую дед мог пить литрами, чайник.Анисим — уже при полном параде, в белых перчатках, которые он надевал, когда прислуживал за столом, порхал вокруг Ивана Васильевича, попутно раздавая приказы слугам.

— Господин Бадмаев, когда уходил, просил вам передать, что ближе к вечеру приедет еще раз — посмотреть ваше состояние, — сообщил он Рукавишникову.

— Ишь, заботливый какой, — проворчал дед, но, скорее для порядка.

— Вот вечером и поговорим, кто кому и сколько должен, — завершил я разговор.

Слуги расставили тарелки, блюда, розетки с вареньем. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел — и не смог. Придвинул ближе тарелку с мясной нарезкой и вилкой подцепил кусок буженины. Анисим тут же отрезал от запеченной с яблоками утки большой кусок и положил мне. Ел я быстро, жадно, но почти не чувствуя вкуса. С тем же успехом мог проглотить пресную кашу — разницы никакой.Условие Бадмаева, так не понравившееся мне после ночи молитв, сейчас казалось еще загадочнее.

— Иди поспи, — дед смотрел на меня очень внимательно. — Всю ночь молитвы читал.

— Ты слышал? — удивился я.

Иван Васильевич кивнул. Я действительно чувствовал усталость. Глаза слипались, тело будто налилось свинцом.

— Ты прав. Пойду, дед. И… вот очень прошу тебя,сильно не геройствуй, а то еще одна такая ночка — и я рядом с тобой лягу, — сказал ему.- Анисим, присмотри за Иваном Васильевичем?

— Идите уже, Федор Владимирович, не беспокойтесь, все будет в полном порядке, — уверил меня Анисим.

Я вышел, добрел до своей комнаты, буквально засыпая на ходу. Скинул одежду, рухнул на кровать, натянул одеяло до самых глаз. Постель пахла медом и, прежде чем заснуть окончательно, я с улыбкой подумал, что это Настин запах.

Вечерний визит Бадмаева я проспал. Проснулся следующим утром. Рядом, положив голову мне на плечо, лежала Настя. Я погладил ее по волосам, осторожно прикоснулся к щеке, провел подушечками пальцев по ее нежной коже. Она открыла глаза и улыбнулась. И тут же потянулась ко мне.

Я забыл, как это оказывается сладко — целовать любимую женщину!

Из постели выбрались через час…

Настя, смущенно отводя взгляд, прошептала:

— Федя, ты меня любишь?

— Вот глупая, — я рассмеялся. — Конечно, люблю.

— А Елизавету Рябушинскую тоже любил? — она нахмурилась и повернулась ко мне спиной.

Женщины, что с них возьмешь?

Я осторожно сжал ладонями ее плечи, развернул к себе и, посмотрев в лицо, серьезно сказал:

— Я расскажу тебе, но давай сразу договоримся: больше ты эту тему не поднимаешь?

Она кивнула.

— С Рябушинской я поехал из чистого любопытства, на встречу с эсерами. Кроме нас с ней, в той гостинице было еще три человека. Тут же сообщили о том, что полицейские устроили облаву. Те трое ускользнули, а я и Рябушинская не успели. Но все выглядело так, будто у нас тайное любовное свидание. Пусть и не специально, но я скомпрометировал девицу, и девицу не простую, а из хорошей семьи.Мой дед и старший брат Елизаветы Павловны тут же вцепились в меня мертвой хваткой, — я говорил и наблюдал, как ревнивая обида исчезала из Настиных глаз, как в них появилось понимание. — И больше это имя ты не вспоминаешь, — с нажимом произнес я. — Договорились?

Настя кивнула.

За завтраком дед выглядел отлично, не скажешь, что буквально сутки назад едва не умер. О визите Бадмаева говорить ничего не стал, неопределенно махнув рукой…

— Змей — он и есть змей. Аспид! — проворчал Рукавишников.

Я думал, что Настя будет смущаться за одним столом с Рукавишниковым, но ошибся. Дед рядом с ней превратился в кусок мягкой глины, из которого девушка лепила все, что душе вздумается. За время болезни он, кажется, привык слушаться свою строгую медсестру.

— Эх, Анастасия Никифоровна, был бы я помоложе… — и вздыхал, подкручивая ус.

— Глупости говорите, — Настя рассмеялась, звонко, радостно. — Но уж лучше говорить глупости, чем кашлять и в жару бредить.

— Что, много я говорил, пока без сознания был? — дед заволновался. — Поди ругался, как пьяный сапожник в базарный день?

— Не без этого, — Настя посмотрела на старика с некоторым лукавством во взгляде. — А еще про клад говорили, где его спрятали и как к нему добраться,только Анисим знает.

Анисим после этих слов выронил тарелку, она со звоном ударилась о паркет. Слуги бросились собирать осколки.

Дед помрачнел. Однако, это было не все, и Настя продолжила, «добивая» его:

— А еще про какие-то акции говорили, так переживали, что мало купили, — она нахмурилась, сморщила носик, — но какие — я не запомнила. Вроде как императорские…

Я для себя отметил, как дед после этих слов быстро перевел разговор на другую тему, как забегали его глаза. Надо будет серьезно заняться ценными бумагами. Если война с Японией все-таки начнется, надо будет скупать их, пока цена будет падать. Но потом сразу же, как только начнется восстановительный рост, избавляться. Насколько помню, половина Европы разорились на том же железнодорожном консолидированном займе Российской Империи. Кажется. Был какой-то скандал, связанный с Ротшильдами, но что точно случилось, я не смог вот так сразу вспомнить.

Следующее утро началось со скандала. Дед прочел в газете несколько маленьких заметок примерно такого содержания: «Ходят упорные слухи, что Иван Васильевич Рукавишников, обладатель огромного состояния, скончался. И что смерть его скрывается от общественности. Что это? Игры наследников? Это нам предстоит узнать», — и дальше в том же ключе.

— Васька, гаденыш, расстарался! — взвился Рукавишников и побежал в телефонную комнату.

Он кричал так, что слуги шарахались после каждого его возгласа. Видимо, мало никому не показалось, потому что на следующий день по Санкт-Петербургу бегали мальчишки-газетчики, зазывая покупателей:

— Свежие новости! Магнат Рукавишников жив! Слухи о его смерти сильно преувеличены!..

За делами — я теперь больше помогал деду,входил в управление его «империей», проводил встречи с деловыми партнерами и компаньонами, ездил на заводы и фабрики. За делами я как-то совсем забыл о Бадмаеве и его загадочных словах по поводу долга.

С Петром Александровичем мы все-таки встретились. Не скоро, спустя три месяца после той памятной ночи. Время пролетело как-то удивительно быстро…

Мы с Настей заняли отдельный флигель в Рождествено. Я сначала хотел перебраться в город, но передумал — из-за Волчка. Все-таки вольный зверь, ему простор нужен. Да и деда боялся одного оставлять, что уж говорить.

Василий, который очень не любил русскую зиму, в этом году не уехал в свою любимую Италию. Правда, и к Ивану Васильевичу в гости он не заглядывал, но, как рассказывала Елена Ивановна, здоровьем отца интересовался постоянно. Я знал, чем вызван этот интерес, но не комментировал, понимая, что моя экзальтированная тетушка живет в мире, где все люди добрые,и подлость в ее мире не существует как явление.

Весна в девятьсот третьем году радовала ранним теплом, дожди, обычно заливающие Санкт-Петербург, случались, но не так часто, как ожидалось.

Иван Васильевич по прежнему контролировал все, но из своего кабинета в Рождествено. Все остальные дела были на мне.

Я с самого рассвета уезжал в контору и возвращался вечером, попутно забирая жену из общины Святого Георгия. Она по прежнему работала в больнице, правда, ночные дежурства перестала брать. Как я не уговаривал ее оставить работу, Настя не соглашалась. С одной стороны я понимал ее, но с другой стороны она теперь не просто бедная девушка, а сноха очень богатого человека. Я позаботился о ее безопасности, двое нанятых сыщиков постоянно следили за больницей, когда там была Настя.

Иван Васильевич тоже ворчал по поводу Настиной работы, но ровно до того дня, когда ему передали, что мать Императрица Мария Федоровна публично отметила этот факт. Похвалила и поставила в пример, что супруга наследника богатейшего состояния работает в больнице для бедных. Я ускорил работы по строительству больницы в Рождествено, мечтая, что Настя будет находиться рядом с домом. Понимал, что перестраховываюсь, но ничего не мог с собой поделать. Новое двухэтажное здание больницы было почти готово, шли отделочные работы. Я уже поручил подобрать врачей и персонал, и в первую очередь позвонил Бадмаеву с этим вопросом. Это было в начале мая.

Бадмаев выслушал, но по телефону обсуждать эту тему не стал,пригласил приехать. Я выдохнул — наконец-то! Так-то я за прошедшие месяцы несколько раз заезжал к нему, но принять меня Петр Александрович так и не смог. То у него посетители, то — очень важные посетители (!), то молодой послушник говорил, что Бадмаев в отъезде и будет не скоро.

— Жду вас к пяти часам, — попросил Бадмаев.

Ровно в пять вечера вошел в дом Петра Александровича на Поклонной горе. Здесь ничего не изменилось: тот же самый парнишка-бурят провел меня в комнату с подушками на полу и маленьким столиком, уставленным предметами культа.

Баlмаев сидел, поджав ноги под себя и водил жезлом по чаше. Чаша пела. Я уже научился различать ее голоса. Ночью, когда мы с Бадмаевым вытащили моего деда с того света, звуки, которые издавала чаша, были похожи на раскаты грома, на вспышки молний. Сейчас же в ее пении слышались дуновение легкого ветра, шелест листьев,щебетание птиц. Бурят открыл глаза, посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом, отложил жезл и показал на подушку напротив себя. Я присел. Сам разговор не начинал, ожидая, пока хозяин закончит говорить с духами или с кем он там общается в астрале?

Наконец, Петр Александрович погладил седую бороду, улыбнулся и спросил:

— Хотите чаю?

— Нет, благодарю, — ответил я и сразу перешел к вопросу, который волновал меня больше всего:

— Я вам должен, ноне в моих правилах забывать о своих долгах.

Бадмаев налил себе чая, взял пиалу тремя пальцами, поднес к лицу и с видимым удовольствием вдохнул. Потом сделал маленький глоток, поставил пиалу на место, и только после этого произнес:

— Именно об этом я хочу поговорить.