Глава 3

Я молчал. С Бадмаевым вообще торопиться не стоит. И, мне кажется, он сегодня нервничает. Хотя внешне вроде бы все так же спокоен, но жесты чуть торопливее, взгляд чуть более быстр, слова чуть более конкретны, без обычной размытости.

— Иван Васильевич в добром здравии, — наконец, произнес Бадмаев — не вопросительно, утвердительно.

— Вашими молитвами, причем в буквальном смысле, — ответил я.

Бурят засмеялся — впервые, за все время моего знакомства с ним.

— И вашими тоже, — сказал он с некоторой долей иронии. — Но речь не о том. Насколько я слышал, вы сейчас активно занимаетесь делами вашего деда. Заменяете его, надо сказать, с большим успехом, и уже заключили несколько очень выгодных сделок.

— Благодарю, приятно слышать, — я ответил, скорее, формально.

— А вы знаете, что слухи о ваших подвигах в горах Алтая распространились очень далеко? — он тонко улыбнулся. — Меня многие спрашивают…

— О чем же? — я поддерживал беседу, хотя пока не понимал, к чему все-таки ведет хитрый бурят.

— Вы же сами понимаете, что сын барона Рифтгофена — это не простой путешественник, попавший под обвал? А его отец слишком стар, чтобы лично провести расследование обстоятельств смерти своего сына, — он осторожно поднял чайник с горелки, налил себе чая и медленно поднес пиалу к губам.

— У меня двойственное чувство, — ответил ему с вежливой улыбкой, но холодно. — Не могу понять, что это: предупреждение или угроза?

— Когда человек получил нужные сведения, он предупрежден об угрозе, — Бадмаев теперь смотрел на меня серьезно. — Но пригласил я вас не для этого. Я слышал, что господин Рукавишников на днях собирается представить вас министру финансов Витте. И мне очень надо, чтобы вы донесли нашу озабоченность о положении дел на Дальнем Востоке.

— Интересная просьба. У меня встречныйвопрос, Петр Александрович… — я смотрел ему прямо в глаза. — Не проще ли вам самому сделать это? Все-таки господин Витте регулярно пользуется вашими услугами.

— Я постоянно об этом говорю, но Сергей Юльевич не воспринимает мои слова серьезно, у нас другие отношения, — Бадмаев вздохнул. — Другое дело — выслушать мнение человека со стороны,обладающего свежим, незамутненным взглядом на ситуацию. И самое главное, этот человек не замешан ни в каких политических или дворцовых интригах…

— А вы участник этих интриг? — я усмехнулся, не ждал, что бурят ответит на этот вопрос, но он ответил:

— Дело в том, что многих высокопоставленных особ я вижу в своем кабинете без штанов, — он второй раз за короткое время рассмеялся. — Но, прошу прощения, тут вопросы профессиональной этики, — он помолчал, но счел нужным пояснить:

— На втором этаже у меня оборудован современный смотровой кабинет и небольшая операционная.

Я задумчиво смотрел на него. Может быть, он и не участник интриг, но точно режиссер многого, что происходит сейчас в правительственных кругах. Умный человек этот Бадмаев. Хитрый, но не корыстный. Стратег и тактик в одном флаконе. Обладает большой властью, но при этом не властолюбив. Гармоничная личность и, как бы это пафосно не звучало, он — настоящий буддист. Впервые за все время, что нахожусь здесь, мне захотелось поговорить откровенно.

— Вы знаете, что бывает перед распадом империй? — спросил его и прежде чем Бадмаев собрался ответить, я сам ответил на свой вопрос:

— Чем ближе развал империи, тем более идиотские действия предпринимает власть. Она как будто специально выбирает из всех плохих решений самое плохое. Война с Японией — самое плохое решение, которое запускает целую цепочку трагических событий. Причем одно страшнее другого.

— Расскажите о том, какие события вы видите? Интересно сравнить ваш прогноз со своим, — бурят смотрел на меня серьезно, но без тревоги во взгляде — скорее, с ожиданием.

Я задумался, потом спросил:

— Но вы понимаете, что это только прогноз? Предположение из имеющихся предпосылок к развитию событий?

Он кивнул.

— Тогда я не буду говорить избитых фраз о том, что плохой мир лучше доброй ссоры. Для того, чтобы избежать русско-японской войны, нужно сделать две вещи: отказаться от претензий на Корею, которая для России просто неподъемная ноша, — начал я.

Бадмаев снова согласно кивнул и уточнил:

— А второе?

— А второе — это немедленно отозвать концессии Безобразова на реке Ялу, и вы это знаете лучше меня, — я замолчал, давая возможность Бадмаеву высказать свое мнение.

— Складывается впечатление, что вы уверены в поражении России в этой предполагаемой войне, — скорее констатировал, чем спросил Бадмаев. Вопрос он задал чуть позже, сначала сделав глоток чая.

— Что делает для вас поражение Российской Империи неизбежным? На какие факты вы опираетесь, Федор Владимирович, делая такое заключение? — спросил он очень напряженным голосом.

Я отметил это, но думать о причинах его некоторой нервозности не стал. Тем не менее, отвечая, тщательно подбирал слова:

— Прежде всего — отсутствие коммуникаций. Как перебросить на Дальний Восток подкрепление, боеприпасы, провиант?

— А море? — напомнил Бадмаев.

— Теоретически можно, что сейчас пытается делать судоходное общество «Доброфлот», но это капля в море в случае войны. Япония легко перекроет проливы так, что мышь не проскочит, — возразил ему. — И это только первая проблема в случае начала военных действий.

— Есть еще? — Бадмаев даже подался вперед, с таким вниманием он слушал мои «аналитические выкладки».

— Есть. И много. Но я назову только одну причину, которая делает поражение неизбежным. Вспомните хотя бы позицию Англии, у которой с Японией заключено соглашение о взаимопомощи. Продолжать надо? — Бадмаев отрицательно покачал головой. — Этого уже достаточно, чтобы подумать, и не начинать войну.

— А если все-таки война случится и Российская Империя проиграет? — Бадмаев поднял со столика жезл и невесомо прикоснулся к чаше.

Звук раздался, вопреки легкому прикосновению, тяжелый, низкий, тревожный.

— Что случится? — переспросил я. — Катастрофическое поражение Российской Империи подорвет престиж царской династии… Но не сразу. Сначала случится всплеск верноподданнических чувств в народе, что сильно испугает царскую семью в частности и власть вообще, — я вспомнил о трагедии «кровавого воскресения», но рассказывать об этом Бадмаеву не стал. — Дальше слабость Империи почувствуют революционеры, которые уже сейчас создают большие проблемы для власти и постоянно набирают силу.

Бадмаев одобрительно кивнул.

— Пока мы с вами думаем в одном ключе, — заметил он. — Но продолжайте, Федор Владимирович.

— Петр Александрович, а стоит ли? Вы же сами все это видите и знаете, — я сделал глоток чая из своей пиалы. — Так же вы знаете, что во время войны и после поражения всплывут на поверхность все нерешенные вопросы. Могу ошибаться в последовательности, но перечислю:земля крестьянам, ликвидации сословных привилегий, засилье иностранного капитала, что,кстати,очень не нравится русским предпринимателям.

— И вопросы эти решать будет некому? — бурят снова задал провокационный вопрос.

— Вы правы, некому.В результате российский капитал отвернется от власти, а это подорвет основы, на которых держится государство. В конце концов станет модным плевать на царскую власть, требовать ее поражения, и лозунг: «Чем им хуже — тем нам лучше», станет популярным не только среди низших слоев, но и в кругах образованных людей… А это значит, что революция неизбежна — в любой ее форме. Любые попытки спасти Российскую Империю от развала провалятся в виду новой войны.

После этих слов Петр Александрович удивленно поднял брови, а его узкие, прищуренные глаза стали почти по-европейски большими.

— Еще одна война? Аргументируйте, — потребовал он.

— Пока только предпосылки к войне, которая охватит весь мир, но они достаточны для внимательного наблюдателя. Достаточно взять ситуацию на Балканах в целом, — ответил я. — В случае аннексии Босни и Герцеговины Австрией, сразу подразумевается включение России и Турции в конфликт. Если у Турции сейчас мало возможностей как-то повлиять на развитие событий — ей дай Бог самой бы выжить, то с Россией другая история, — я вздохнул, понимая, что сейчас, в тысяча девятьсот третьем году все, что я говорю, кажется дурной сказкой, но продолжил:

— А у России, после поражения в русско-японской войне, не будет ни сил, ни возможностей хоть как-то урегулировать конфликт на Балканах. В результате «братья-сербы» будут брошены на произвол судьбы, и тут начнется самое интересное: Сербия начнет усиливать свою армию, но… при помощи Франции.Параллельно без поддержки Сербского правительства начнут самоорганизовываться террористические группы. Австро-Венгрия заявит протест против вмешательства Франции фактически во внутренние дела двуединой империи. Тут же включится в конфликт Германия. И дальше по нарастающей…

— А с чего начнется война? — снова уточнил Бадмаев. — У вас есть какие-то предположения?

— А с чего обычно начинаются войны? Чаще всего с убийства любого члена императорской семьи. Цель сербских террористов — любой австрийский чиновник. Но метить будут в представителей императорской семьи Австро-Венгрии. Скорее всего, удар будет нанесен по наследнику престола, — ответил я, как бы размышляя — не утверждая. — Но… знаете, в чем опасность прогнозов? Любых? Они имеют свойство превращаться в сценарии, и тогда становятся предсказаниями. Петр Александрович, переходите к делу. Вы же не для разговоров о политике меня пригласили?

— И для разговоров тоже, — Бадмаев смотрел на меня, будто видел впервые. И при этом словно оценивал, проверял, насколько я готов выполнить его просьбу — в чем бы она не заключалась.

Наконец, после нескольких минут молчания, он громко позвал:

— Алдар!

В дверях тут же показался его молодой прислужник.

— Господин, которого я ожидаю, прибыл? — поинтересовался Бадмаев.

— Да, дядя, — ответил парень.

— Пригласи его, — попросил Петр Александрович и, посмотрев на меня, с нажимом произнес:

— Окажите всяческую поддержку человеку, которого я вам сейчас представлю. И будем считать, что ваш долг за то, что я вылечил Ивана Васильевича, погашен.

Ответить ему не успел. Дверь снова отворилась и в комнату бесшумно проник коротко стриженый молодой человек в тонком, не по сезону, плаще и с кепкой в руках.Двигался он молниеносно, с какой-то особой, змеиной грацией. Вот только стоял в дверях — а вот уже пожимает руку Бадмаеву.

— Глеб Бокий, но зовите меня Кузьмой — это мой партийный псевдоним, — он протянул мне руку, я пожал.

Рука была твердой, рукопожатие сильным, но коротким.

— Кузьмой? — я усмехнулся. — А, может, удобнее будет называть вас Максимом Ивановичем? Или просто дядей?

Бокий замер, сначала посмотревна меня с недоверием, потом рассмеялся.

— А вы не так просты, как о вас думают, — произнес он, все еще посмеиваясь. — Приятно иметь дело с компетентным человеком. Откуда знаете все мои псевдонимы?

— Паранойи не случится? — так же с некоторой долей сарказма спросил я.

— Отнюдь, Федор, я предпочитаю играть в открытую. Ну и потом, мне точно известно все о ваших соглядатаях, и среди них нет ни одного, кто бы мог донести о ваших связях с тем же Зубатовым, — Бокий сел напротив меня, поджал ноги калачиком и сделал это легко, привычно.

— Алдар! — крикнул он и когда молодой бурят возник в дверях, попросил:

— Принеси мне чаю. Большую кружку, пожалуйста. Боюсь я из ваших мисочек пить, того гляди раздавлю, — он осторожно, едва прикасаясь большими пальцами к пиале, отодвинул ее подальше, к чайничку.

Пиалы действительно были сделаны из очень тонкого китайского фарфора.

Алдар внес большой медный чайник и кружку, в которую сразу вошло бы пол литра чая.

— С уважением лить или как? — поинтересовался парень, с трудом сохраняя невозмутимость, но в его глазах сверкнули озорные искры.

— К лешему уважение, наливай с горкой, — расхохотался Глеб Бокий.

«А он ведь здесь давно свой человек», — подумал я.

Мне вспомнилась знаменитая фотография, сделанная в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В первом ряду, в центре еще молодой Владимир Ульянов. Его тогда не называли Владимиром Лениным, и о своей роли в истории он тоже не подозревал. Рядом с ним по левую руку сидят Кржижановский и Старков. По правую руку, вытянув и скрестив ноги, удобно устроился будущий вождь меньшевиков Юлий Мартов. А вот второй ряд, справа налево, куда интереснее: Ванеев, Запорожец, Мальченко и Глеб Бокий.

Найти эту каноническую фотографию в будущем невозможно, как я думаю, даже в архивах. Мальченко убрали с фото после его расстрела по приговору коллегии ОГПУ — в тридцатом году. А вот когда именно с фотографии удалили Глеба Бокия, я не знаю. И причины тоже не знаю, не нашел никакой информации.

В печатных изданиях о нем писали много, но каждая статья утверждала что-то, противоречившее предыдущей. Общей картины об этом человеке у меня не сложилось. Пожалуй, самое детальное описание его характера и роли в революционном движении России, как бы это ни было странно, я нашел в книге «Окультисты Лубянки».

И вот сейчас я смотрю на этого человека и понимаю, что он мне нравится. Нравится своей открытостью, прямотой, умением называть вещи своими именами, не оглядываясь на мнение окружающих.

— Я буду обращаться к вам по имени, мы почти ровесники, — не попросил, а поставил перед фактом Бокий. — Я даже чуть постарше.

— Не возражаю, — ответил я и усмехнулся, подумав: «Знал бы ты, насколько „постарше“ на самом деле».

Бокий кивнул и сразу перешел к делу:

— Петр Александрович рекомендовал вас как здравомыслящего человека, который привык получать оптимальный результат от каждого своего действия, — произнес он с улыбкой.

— Это вы сейчас меня так обтекаемо обозваликорыстным трусом? — я рассмеялся. — Вам впору дипломатом работать.

— Отнюдь, — возразил Бокий. — Я только констатировал факт и обозначил лучшее качество вашего характера. Кстати, именно из-за этого выбор пал на вас.

— Мне полагается быть польщенным? — я не хотел вступать с ним в пикировку, но почему-то казалось важным почувствовать его слабые места.

— На ваше усмотрение, — Бокий улыбнулся, широко, открыто.

— Хорошо, мне нравится такой подход к делу. Тогда давайте прямо: чем я могу быть вам полезен? — мне уже хотелось поскорее завершить эту встречу, расставив все точки над «Ё».

— Если вы думаете, что я сейчас буду у вас просить круглую сумму наличными на революционную борьбу и пропаганду, то вы ошибаетесь. У нас есть свои источники финансирования, — сообщил Глеб Бокий.

— Рад за вас, — опять я не удержался от сарказма.

— Оставьте иронию, Федор Владимирович, — Бадмаев впервые вмешался в разговор и я понял почему.

Люди с такими яркими эмоциями и такой степенью открытости к собеседнику, как правило, вспыльчивы. «Значит, наш революционер сарказм понимает, но не принимает», — подумал я.

Вдруг вспомнил, что именно Бокий будет, по версии Юлиана Семенова, учителем и наставником Максима Максимовича Исаева — так любимого в Советском Союзе Штирлица. Я, кстати, до сих пор не знаю: Исаев — это реальный человек или собирательный образ? Но, в любом случае, Бокий, которому сейчас всего двадцать четыре года, сыграет очень важную роль в становлении спецслужб будущего Советского государства.

— Так что же вы от меня хотите, если не деньги? — спросил я. — Поскольку у меня долг чести перед господином Бадмаевым, который он переуступил вам, то прошу ответить прямо.

— На прямой вопрос — прямой ответ, — тут Бокий стал очень серьезным. — Нам нужны знания, которые хотели получить наши протагонисты из общества Вриль… — он помолчал и, видимо заметив непонимание в моем взгляде, поспешил пояснить:

— Но с той разницей, что они хотели употребить это знание для того, чтобы поработить человека, а мы хотим освободить.И это будет не одностороннее соглашение:мы сосвоей стороны предоставим вам и вашей семье защиту.

— С этого место прошу подробнее, — я внутренне подобрался. — Вы считаете, что меня и мою семью требуется от чего-то защищать?

Бокий вскинул голову и, посмотрев мне прямо в глаза, ответил вопросом на вопрос:

— А вы считаете, что один волк устоит против стаи гиен?