Глава 4

— Аргументируйте, — я не торопился соглашаться на его предложение.

Одно дело — заплатить моральный долг Бадмаеву, и совсем другое оказаться в таком же долгу у Бокия. Человек, который вскоре станет основателем шифровального отдела в ВЧКа Советской России и дальше будет вести свою, не очень понятную игру в политике, не тот, кому я бы хотел быть должен. Даже сейчас в свои двадцать четыре года он очень не прост. Уже то, что Бокий прекрасно осведомлен о делах и планах немецкой организации, говорит о многом.

— Прошлогоднее покушение на вашего деда, вам этого мало? Или напомнить про Василия Рукавишникова? А ваша жена работает в больнице, — он смотрел прямо и говорил тоже прямо, без намеков. — Добавлю сюда Зубатова, который тоже имеет на вас виды и готов пойти на серьезные меры, даже на тот же шантаж.

— Не в моих правилах отказываться от взаимовыгодной сделки, — я сделал ударение на слове «взаимовыгодной».

— Я вас понял, что я могу предложить? Наши люди везде. На заводах и фабриках, в деревнях, в домах практически всех значимых людей столицы. И у нас хватит возможностей, чтобы не просто предотвратить опасность, а сделать это заранее, предвосхищая.

— Не буду отказываться, поскольку смысла в этом никакого, вы все равно ведете наблюдение. А что касается вашей просьбы, то через неделю планируется экспедиция Обручева в те места. Можете присоединиться к нам.

— Хорошо. Но я сделаю это уже на Алтае, — он встал, пожал мне руку, простился с Бадмаевым и вышел.

— Думай, кого выбираешь в попутчики, — вдруг произнес бурят, — думай, какую дорогу выбираешь.

— А разве дорога не сама выбирает, кому по ней идти? — я вернул Бадмаеву метафору.

Простившись с Петром Александровичем, отправился домой. По пути в Рождествено неожиданно вспомнил еще некоторые подробности биографии Бокия, и очень интересные — в ключе нашего недавнего разговора. В девятьсот первом году Глеб Бокий участвовал в экспедиции генерала Жилинского. Целью той экспедиции были поиски трона Чингиcхана. И как попал простой выпускник Санкт-Петербургского горного института, который числился у охранки в списке неблагонадежных, попал в экспедицию к Болотному генералу? Жилинский славился своей подозрительностью, и без рекомендаций к нему обращаться было бесполезно. Отсюда вопрос: кто рекомендовал Бокия? Причем этот человек должен находиться где-то очень близко от Генерального штаба Российской армии.

Сейчас социал-демократическая партия готовится к съезду, на котором примут устав, программу и, собственно, станут не просто реальной партией, а одной из ведущих сил. Так же на этом съезде социал-демократы разделятся на большевиков и меньшевиков. Бокий имеет за своей спиной большую силу и реальную поддержку. Он не тот, за кого выдал себя во время встречи. Не рубаха-парень, не сверстник, и уж совсем не откровенный, открытый человек. Но — хороший актер.

Тем не менее, опасений по его поводу у меня не было. Сложилось четкое убеждение, что тем, кто стоит за Бокием, я нужен больше, чем они мне.

Бадмаев вряд ли дергает за ниточки революционеров, скорее, он просто помогает вырасти той силе, которая потом будет способствовать ему в достижении собственных целей.

Но просьба Бокия все-таки оказалась для меня неожиданной. Я думал, что все банально сведется к деньгам. Может быть, «оккультисты с Лубянки» — не такой уж и миф?..

Вечером ужинали с Иваном Васильевичем. Когда мы с Настей вошли в столовую, он уже сидел во главе стола. После болезни дед сильно сдал, похудел, скулы заострились, но взгляд был по прежнему грозным. Он достал брегет щелкнул крышкой, посмотрел время и недовольно причмокнул губами. Потом сунул часы в карман жилета, поправил на животе золотую цепочку и сердито произнес:

— Заставляете себя ждать, молодые люди.

— Иван Васильевич, я учусь и работаю, Федя тоже работает, — тут же возразила Настя. — Федор сегодня такой уставший…

— Устает он, — пробасил дед. — Это мужики в поле устают, потому что землю пашут. А у нас какая работа? Языком болтать, да бумажки перекладывать? А тебе, Анастасия, вообще работать смысла нет, так — каприз женский, но неправильный. Лучше бы ты по-другому капризы свои выражала. Как другие дамы, к примеру. По магазинам бы ездила, платья бы себе покупала. А у тебя, как посмотрю, даже шляпки приличной нет.

— Не в шляпках счастье, — огрызнулась Настя, чем очень насмешила Рукавишникова.

Дед расхохотался, громко, от души, до слез.

— Настенька, девочка моя, ты даже не представляешь, какое на самом деле это счастье — когда только шляпки и заботят! — он достал из кармана платок, промокнул глаза, вытирая выступившие от смеха слезы.

Настя, после болезни деда, просидев неделю у его кровати, совершенно перестала смущаться, даже спорила с дедом.

— Иван Васильевич, думать только о шляпках — это упадок ума и души, — она нахмурилась. — Я есть не могу спокойно. Смотрю на ваше изобилие и думаю, что у многих сегодня даже куска хлеба на ужин нет. Несправедливо это, неправильно!

Анисим дал знак и лакеи, бесшумно поставили перед нами тарелки. Приказчик тенью скользнул к буфету. Первое подали мгновенно — суп с щавелем, яйцом и сметаной. Настя взяла ложку и с осторожностью, боясь обжечься, начала есть.

Дед тоже ел молча, и только когда сменили тарелки, поставив глубокие, для жаркого, Иван Васильевич произнес:

— Анисим, пусть лакеи пойдут прочь, сам справишься.

Парни в косоворотках и красных кушаках вышли из столовой, забрав с собой грязную посуду.

Рукавишников отложил в сторону нож и, глядя на Настю с отеческой заботой в глазах, произнес:

— Настенька, девочка моя, никогда не спорьте со старшими при чужих. Лакеи есть лакеи, тоже люди, и уши у них есть. Слово здесь, слово там, услышат, запомнят… А язык без костей. Так и передаются сплетни из дома в дом, а то еще переврут, до охранного отделения дойдет. Лопухин — он сейчас директор департамента полиции, — заметив растерянный взгляд Насти, пояснил дед. — Так вот, Алексей Алексеевич хоть и говорит, что не собирает данные и не занимается провокациями, но на ус мотает. И, если потребуется, все это будет вынуто на свет божий — каждое слово.

Настя, смутившись, кивнула.

— А шляпки новые себе все-таки купи, — дед улыбнулся.

Анисим в этот момент подал рябчиков, жареных с клюквой— на круглом серебряном блюде. Запах пошел такой, что я невольно сглотнул слюну.

— А вот это хорошо! — одобрил Иван Васильевич. — Скажи повару, сегодня он угодил. И премию ему передай, три рубля… нет, лучше пять!

— Слушаю-с, Иван Васильевич, — ответил Анисим и тут же исчез за дверью.

— Настенька. — прежде чем начать есть, обратился к моей жене Рукавишников, — ты добрая девочка. Но запомни, твоя доброта может быть истолкована, как неблагонадежность. Федька, прекращай рябчиков трескать, объясни свое жене, какое сейчас время и что такое в обществе творится. Работа, учеба… Не хватало еще повторения истории с Лиззи.

Я едва не подавился. С трудом проглотил кусок, запил клюквенным морсом, промокнул губы салфеткой.

— Дед, ты перестраховываешься, — возразил ему. — Кого интересуют застольные разговоры?

— Да очень много кого интересуют! На днях, как мне сообщили, среди прислуги у господина Витте обнаружили родственника известного социал-революцонера. А казалось бы, человек доверенный, давно служит. Дворник донес, что слуга господина Витте общается с подозрительными личностями — студентами. Тот в отказ, мол племянник это мой. А племянник тот давно уже на карандаше у охранки. Так-то. Вот и думай, что он передавал террористам, — рассказал дед. — А потом удивляемся, почему так удачно и вовремя взрывают высших чиновников. Вон, того же Сипягина как ловко застрелили. А все потому, что заранее были осведомлены о планах.

— Мы здесь, Иван Васильевич, ни о чем важном не говорим, и планы свои при слугах не обсуждаем, — я постарался сказать это без раздражения. — Вам не о чем беспокоиться.

— Завтра будь готов, поедем на встречу с Плеве. Вячеслав Константинович хочет лично побеседовать с тобой, — сообщил Иван Васильевич.

— И чем я заслужил внимание такой высокопоставленной особы? — я усмехнулся.

— Он сторонник переселения крестьянства из центральных Российских губерний в Сибирь. Я сам напросился на аудиенцию, хочу поговорить о переселенцах. На Потеряевском руднике не хватает людей, и людей этих кормить нужно. А землица там жирная, в предгорьях. Так и сами кормиться будут, и рудник кормить, — поделился своими планами Рукавишников.

Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Есть у деда привычка приукрашивать. Выгода деда, идея деда, а Плеве вдруг захотел «поговорить со мной лично»? Ну-ну!

Я постарался скрыть усмешку и спросил как можно серьезнее:

— Во сколько встреча и где?

— В три часа дня, чтобы до обеда поговорить можно было, — проинформировал дед. — У него, на Аптекарском острове, на казенной даче Там будет ждать. И чтобы без опозданий, Федор! — он погрозил мне пальцем, как несмышленому постреленку. Я только вздохнул.

— Он готовит всеподданейший доклад о переселенческом движении, твое мнение и результаты твоих поездок ему были бы очень интересны, — наконец. Снизошел до объяснений Иван Васильевич.

Вечером, гуляя с Настей в саду, я слушал ее рассказы об учебе, о работе и улыбался.

— Ты не обижайся на деда, — вдруг сменила тему разговора Настя. — Он не злой, он просто старый.

Она присела на скамейку, погладила Волчка, тут же подбежавшего к нам и продолжила:

— У нас перед отъездом на Алтай дед умер. Еще в Воронежской губернии. Так ему лет было столько, что уж и позабыли, сколько на самом деле. Так я к чему веду, — она повернулась ко мне, положив руку на спинку скамьи, — вот как все дома, и дел много — ну стирка там, или хлеб надо печь, дед из своей комнатки выйдет обязательно. И ведь сам едва стоит, а нос везде сует, всех ругает, во все вмешивается. Мы уж с той же Марфой, не к ночи помянутой, задерганные все. А дед будто молодеет от этих ссор и споров. Я сколько раз замечала, как уходит с кухни, так щеки розовые, глаза блестят, а сам будто покушал хорошо. Даже походка лучше становилась, ногами шаркать переставал.

— Не удивительно, — я хмыкнул. — Энергетический вампир.

— А кто это? — Настя покраснела.

Стал замечать, что она последнее время стесняется того, что не знает чего-то.

— Были такие существа, которые жили вечно, потому что пили кровь. В сказках буквально, а в твоем рассказе — иносказательно. Когда человек злится — он отдает силы, — объяснил я.

— Так то ж упыри, — Настя шлепнула меня ладошкой по плечу. — Так бы и говорил, что заложные покойники!

— Какой-то разговор у нас с тобой на ночь нездоровый, — я рассмеялся, притянул жену к себе, обнял обоими руками. — А ну как приснится ночью?

— Не приснится. Я днем вокруг больных так набегаюсь, что сплю, как мертвая!

— Да типун тебе на язык! Скажешь тоже, — я приложил палец к ее губам. — Давай будем говорить только о хорошем.

Настя встала и вдруг покачнулась. Я вскочил, поддержал ее.

— Настя, тебе плохо? Не заразилась чем в своей больнице? — обеспокоенно спросил жену и предложил:

— Давай доктора пригласим?

— Не надо, Федя, хорошо все, — она взяла меня под руку и мы медленно пошли к своему флигелю.

— И когда ты собираешься сообщить мне, что у нас будет ребенок? — спросил ее.

Настя густо покраснела.

— Как ты догадался? — прошептала она.

— Настя, ну я не маленький. Тебя тошнит по утрам, головокружение, опять-таки, есть начала то, от чего раньше наотрез отказывалась. Ту же клюкdу, к примеру. Помнится, ты вообще ничего кислого не ела, а теперь уминаешь за обе щеки и бруснику, и лимоны, — я немного помолчал, потом все-таки спросил:

— Настен, расскажи, чего ты боишься?

— Сглазить боюсь свое счастье, — тихо ответила Настя. — Чувство в душе какое-то нехорошее. То вроде бы спокойно, тихо, а то сердце сожмет будто чьей рукой и так сдавит. Боюсь я, Феденька… У меня перед тем злосчастным пожаром так же сердце давило, будто знало, что скоро от горя захлебнется.

— Настя, дорогая моя, — я развернул девушку к себе лицом, посмотрел в глаза, — все будет хорошо! Есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока спит тихо». Знаешь? — она кивнула, но взгляд отвела. — Не тяни беду, не думай о ней. И, вот еще что, работу с завтрашнего дня прекращаешь. Тебе осталось месяц учиться, я не против, но потом, когда ребенок родится, Бог даст, все хорошо будет, подумаем, что делать с работой. А пока даже не обижайся.

— Не буду, — ответила Настя, но сердито нахмурилась.

Ладно, пусть так, но что спорить не стала — уже хорошо. Утром, прежде чем уехать в контору, я зашел в главный дом.

— Позови-ка Анисима, и быстро, — приказал привратнику.

Анисим будто находился где-то рядом. Он вышел к дверям сам.

— Собирайся, поехали, ты мне нужен, — сказал я, но, поняв, как выглядит такой вот приказ, попросил мягче:

— Пожалуйста, скажи Ивану Васильевичу, что твоя помощь требуется сегодня. Или, если хочешь, сам попрошу?

— Да какой там просить? — приказчик всплеснул руками. — Иван Васильевич с вечеру уехали в Санкт-Петербург, сказали, что дела у него с самого утра. Так что, Федор Владимирович, на сегодня я весь в вашем распоряжении. Дайте пару минут, я соберусь.

Я заметил Глафиру Сергеевну, подошел к ней и отвел в сторону от гувернанток.

— Глафира Сергеевна, Настя сегодня дома осталась, неважно себя чувствует. Присмотрите за ней, пока меня не будет? — попросил ее.

— Настя заболела? — тут же всполошилась экономка. — Что-то серьезное?

— Очень серьезное, — я улыбнулся, — но не в том смысле, что пугаться надо. Она сама вам скажет, — последние слова я говорил ей в спину, Глафира Сергеевна, подхватив юбки, почти бегом бросилась из дома.

Анисим был готов действительно через пару минут.

Мы доехали до Санкт-Петербурга быстро. Во время поездки я изложил приказчику свою просьбу. Он внимательно выслушал, потом задал резонный — на его взгляд — вопрос:

— Не боитесь, Федор Владимирович, такие деньги мне в управление оставлять?

— Анисим, если уж тебе нет доверия, то кому оно тогда вообще есть? — я вздохнул. — Жизнь — штука настолько непредсказуемая, что я просто не хочу рисковать. А ты человек умный, опытный в делах, и честный, кому, как не тебе оставить доверенность?

Скоро мы сидели у поверенного в конторе. Он составил завещание. Все. Чем я владел, в случае моей смерти должно было отойти Насте и ее детям. Опекуном и душеприказчиком был назначен Анисим и господин Зверев, которого поверенный должен был надлежащим образом уведомить.

Я только вышел из конторы и простился с приказчиком деда, как ко мне тут же подскочил молодой человек в форменной студенческой фуражке с выломанным гербом — чтобы нельзя было определить в каком учебном заведении он учится.

— Господин Рукавишников! Федор Владимирович! — он заговорил быстро, полушепотом и все время нервно оглядывался по сторонам. — Сегодня вечером состоится собрание, на котором вам непременно нужно быть.

— И почему же? — я невольно отстранился от чудака.

— Потому что мы будем чтить память борцов, погибших за свободу! — воскликнул он громко, но тут же понизил голос:

— В память Елизаветы Рябушинской и Алексея Покатилова, встреча состоится в рабочем клубе на Выборгской стороне. А вы ведь были женихом Елизаветы Павловны?

— Которого она бросила, — напомнил я финал моего скандального жениховства.

— Мы ведь все понимаем, что это было ради дела! — снова повысил голос «студент». — Она вас очень сильно любила, и не раз это говорила товарищам по борьбе, — он снова понизил голос и прошептал совсем тихо:

— С вами хочет встретиться очень серьезный человек.

— У меня сегодня другие планы, прошу вас отойти, — я обошел его, прошел к пролетке.

«Студент» быстро пошел по тротуару, за ним тут же поехала стоящая неподалеку пролетка, в которой сидел вроде бы скучающий щеголь. Фуражка «студента» мелькнула в проходном дворе и исчезла. К щеголю в пролетке подбежал дворник. Тот сунул ему монету и дворник побежал следом за «студентом».

«Топорно работают», — подумал я, усмехаясь.

— Анисим, ты сам доберешься? Или тебе коляску отдать? — спросил я приказчика.

— Сам доберусь, не заблужусь, — Анисим поклонился и направился на противоположную сторону улицы.

— На вокзал, — крикнул он извозчику.

Я тронул лошадей и только потом достал из кармана брегет. На часах было одиннадцать утра. На Аптекарском острове надо быть в три. Время есть. От конторы деда на Морской улице пешком минут пятнадцать идти. Я решил навестить Елену Ивановну. Давно не был у Набоковых.

Но когда подъехал к дому и почти дошел до крыльца, то с удивлением заметил, как на пороге топчется недавний «студент». Я отошел за кусты сирени, встал так, чтобы видеть двери в дом.

Дверь открылась, на крыльце появился Василий — собственной персоной. Одет по-домашнему. На плечи наброшен шелковый халат, на голове сеточка для волос. Он достал из кармана небольшой кисет, бросил его нервному «студенту» и. Брезгливо морщась, произнес:

— В следующий раз попрошу меня не беспокоить дома. Ты уверен, что филеры видели ваш разговор?

— Все сделано в лучшем виде, — угодливо ответил «студент».

— Идите, я вас не задерживаю, — и Василий, махнув холеной рукой, вернулся в дом.