Глава 14
Начальник Особого отдела Департамента полиции Зубатов Сергей Васильевич ожидал нас в своем кабинете. Нас с Набоковым сразу проводили к нему. Я поднимался по лестнице, вспоминая, что стало с этим человеком в той моей жизни. Писали, что Плеве уволил его просто по жесткому. Причем должно было это случиться буквально через два месяца — в августе. Вместе с Витте Зубатов участвовал в заговоре, чтобы убрать Плеве с его поста. Но Плеве переиграл их. Зубатов был уволен без сохранения содержания, и только через полтора года после увольнения Святополк-Мирский выхлопотал ему содержание.
Сергей Васильевич, это я отметил еще в прошлую встречу с ним, был очень красивым человеком. Этакий рыцарь печального образа. Ему очень шла форма, такие люди вообще в любой военной одежде смотрятся несколько театрально, но сегодня он был в гражданском платье.
Зубатов едва руки не потер, увидев меня.
— А, господин террорист? — произнес он очень саркастично.
— Мимо, дорогой Сергей Васильевич, совершенно мимо, — ответил ему тем же тоном. — Скорее я — господин, пострадавший от взрыва, а так же, пострадавший от произвола властей, и — прошу не забывать — потерявший близкого родственника.
— Соболезную вашей утрате, — тут же спохватился Зубатов. — Вообще-то мы хотели просто заслушать ваши свидетельские показания…
— И для этого прислали жандармский возок? — тем же тоном, очень язвительно, спросил я.
— Ну господин Рукавишников, кто старое помянет, тому глаз вон, — ухмыльнулся Зубатов. — Хотя письма вашего деда господину князю Ухтомскому Эсперу Эсперовичу имели место быть и произвели эффект той самой бомбы, что взорвалась рядом с вами.
— А вы циничны, господин Зубатов, — устало заметил я.
В разговор вступил Набоков:
— Смею заметить, что мой подзащитный пришел сам.
— Это прекрасно! Это превосходно! — расплылся в улыбке Зубатов. — В первых минутах нашей встречи я бы хотел разъяснить некоторые шероховатости в наших взаимоотношениях, которые происходят от излишнего рвения некоторых наших коллег, — и он ядовито посмотрел на адвоката.
— Некоторые наши коллеги едва произнесли пару слов, — возразил ему Набоков.
— И тем не менее, тем не менее, — улыбнулся Зубатов. — Федору Рукавишникову инкриминируется взрыв. Террористический акт. И если вы, Федор Владимирович, не организатор оного, то стояли где-то близко к руководству.
— Вы ничего не перепутали, господин Зубатов? — я хлопнул ладонью по столу. — Вместо того, чтобы ловить настоящих террористов, вы вцепились в меня. Позвольте вопрос: зачем? Просто потому, что я рядом?
— У нас были сведения о том, что вы имели близкое общение с одним из социалистов-революционеров, — Зубатов старался напустить туману.
— Ну вы же знаете, что в суде, — здесь Набоков сделал паузу, выделив голосом слово «суд», — присяжные заседатели никогда не примут ваших размытых «доказательств»? Если у нас до суда дойдет, а я очень надеюсь, что мы снимем претензии к моему родственнику и подзащитному в досудебном порядке.
— Честно говоря, я такого же мнения, — Зубатов присел на свое место, уперся локтями в столешницу и устало потер глаза ладонью. — У меня такое впечатление, что нас кто-то усиленно отводит от настоящего виновника взрыва. К вам, Федор Владимирович, у меня одна просьба: вот вам бумага, вот перо, вот чернила. Как можно подробнее распишите все, что предшествовало взрыву и все, что случилось после него.
Я расписал. И то, как меня остановил прохожий, спросив время и направление, как потом за мной следил кто-то из филеров, работающих в охранке, даже приписал, что установить его личность не составит труда. Потом описал все, что случилось непосредственно перед взрывом бомбы. Описал террористов, описал расположение их в комнате, описал, как был ранен мой дед и как погиб Плеве. А вот то, как меня похитили у жандармов и кто это сделал, я писать не стал. Неизвестные личности, держали в заложниках, требовали денег. По получении крупной суммы, они меня отпустили. Про самородок размером с лошадиную голову писать не стал, чтобы нечаянно не подставить Бокия, Камо и Манташева.
Зубатов внимательно прочел мое «сочинение». Все-таки то, что за пять минут можно нарисовать шариковой ручкой, сейчас занимает очень много времени.
— А почерк-то у вас оставляет желать лучшего, — усмехнулся Зубатов, закончив чтение. — Ну не смею больше вас задерживать, господа. И приношу свои извинения за самоуправство отдельных чинов нашего ведомства.
Извинения он сказал с нескрываемой радостью в голосе. Еще бы, он явно нацелился на место Плеве. Да уж, не в правилах жандармов выпускать того, кто сам плывет им в руки. Но скандал в случае моего задержания под стражу обещал быть грандиозным, и рисковать Зубатов не стал. Можно сказать, что мне повезло.
Из Департамента полиции вышли ближе к обеду. Набоков достал брегет, щелкнул крышкой и покачал головой.
— Почти полдень, — сообщил он мне так, будто это меня сейчас интересует время. — Я сейчас в Императорское училище правоведения. Вы со мной?
— Нет, Владимир Дмитриевич, поеду. Супруга волнуется, а в ее положении это вредно, — ответил я, пожимая руку зятю.
Ну как знаете. Я вечером собираюсь ехать в Выру. Могу вас захватить до Рождествено. А если хотите, можете у нас погостить, Леля будет очень рада.
— Мы подумаем, — ответил ему неопределенно.
А подумать нам с Настей надо было крепко. Оставлять жену в Санкт-Петербурге, когда я сам нахожусь в центре нездорового интереса революционеров всех мастей с одной стороны, жандармов с другой. И Василий — этот точно не упустит случая причинить мне вред. А, учитывая его подлую натуру, его мстительность, ударить он может по самому больному месту — по Насте.
В дом Набоковых почти вбежал, так накрутил себя за дорогу. И сразу в фойе столкнулся с Анисимом.
— Ну слава Богу, вернулись! — буквально выдохнул он. — А Настенька места себе не находит, вся испереживалась.
— Где она? — я хватил Анисима за руку.
— Да что с ней сделается? Что вы так вскинулись, Федор Владимирович? — Анисим поморщился от боли и я разжал хватку: действительно, что я?
— В комнате для гостей, — сообщил приказчик. — Я приказал накрыть стол. Настенька не завтракала сегодня. Очень сердилась, что вы ее не разбудили.
Я направился к лестнице, но открылась дверь и по хозяйски, как к себе домой, вошел Василий. У меня давно чесались руки свернуть этому поганцу шею. И я решил ни в чем себе не отказывать. Подошел к нему вплотную, впечатал его в стену и прошептал в самое ухо:
— Я тебя сейчас убивать буду. Медленно. Тихо. И на смерть.
Как многие подлецы, Василий был трусом.
— Помогите! Спасите! — заорал он, пытаясь вывернуться.
Не из моих рук.
Я заломил ему руку, едва не вывернув плечо, и так, в полусогнутом состоянии выдворил за дверь. Там придал ускорение пинком под зад.
— Если я тебя, паскуду, еще раз увижу рядом со своей семьей, то сверну шею. Прими это к сведению, — сказал тихо, но четко проговаривая каждое слово. — Шутки кончились, Вася.
Не стал ждать, пока он встанет, у меня терпение тоже не железное, могу и правда свернуть шею поганцу.
Вернулся в дом, к Насте. Она н кинулась мне на шею, не заплакала, хотя я видел, что супруга бледна и под глазами появились темные круги. Прижал ее к себе и вдруг предложил:
— А махнем на Алтай?
Вообще-то не вдруг. Думал об этом, пока возвращался от Зубатова. Денег у нас хватает. Можно было бы, конечно, уехать куда-нибудь за границу, но что-то подсказывало мне, что там я не смогу быть полностью спокоен за Настю. Она замерла, прижавшись ко мне и обвив руками мою шею. Будто боялась отпустить даже на миг. Погладил ее по спине, успокаивая.
— Федечка, есть ли на земле такое место, где ничего не надо бояться? Вообще ничего?
— Есть, Настя. Только пройти туда не каждому дано. Только чистые души попадают…
— Это рай, что ли? — Настя нахмурилась. — Нам туда рано.
— Нет, Настена, хотя — старики говорят, что почти рай. Страна, где нет зла, нет боли, нет обмана. Беловодье…
— Это сказка, — возразила она. — Я слышала, когда в деревне жила, что люди, которые туда отправлялись, погибали.
— Вот это точно сказки, — возразил ей и, развернув, подтолкнул к двери. — Пойдем обедать.
— Алтай, значит, — задумчиво повторила она, пока шли в столовую.
Подняла на меня взгляд и в глазах ее вдруг заиграли прежние озорные чертенята. — Холод, медведи, тайга…
— И горы такие, что дух захватывает, и люди прямые, как оглобля. Что думают, говорят тебе в лицо, не держат камня за пазухой. Места там, конечно, дикие. Но думаю, у Зверевых ты будешь в безопасности. И ребенок родится под чутким присмотром Марии Федоровны. Все-таки не забывай, что супруга Дмитрия Ивановича — фельдшер и акушерка.
— Куда прикажете подавать обед? — словно материализовался из воздуха Анисим.
Не было его, и вот — стоит посреди залы.
— Анисим, ну кто я такой, чтобы в чужом доме приказывать? — даже вздохнул.
— А давайте на кухне перекусим? — предложила Настя. — По-простому? Так надоели все эти манеры, вся эта правильность. Хочется обычной картошки, с постным маслом… — она мечтательно закатила глаза.
— И селедочки? — усмехнулся я, обняв жену за плечи.
— И селедочки, — она сглотнула слюну.
— Желание беременной женщины — закон, я едва не рассмеялся.
Вспомнил байки о том, как меняются пищевые пристрастия во время беременности — все эти «клубника с салом», «соленый торт» и «селедка с ананасами». Настя, вроде бы, адекватна в своих желаниях. По крайней мере — пока…
Мы сидели за длинным деревянным столом, накрытым скатертью, перед нами та самая картошечка, селедка, укроп. Ели с аппетитом.
После обеда я попросил Анисима подняться к нам, в комнату.
— Вот что, друг Анисим, сейчас едешь за билетами, потом — в Рождествено. Глафира Сергеевна соберет Настины вещи. И мои тоже.
— Я с вами еду, — тут же заявил Анисим.
— А кто будет управлять имением? — я строго нахмурился. — Хотя, вечером поговорю с Набоковым. Пожалуй. Он будет самым не предвзятым душеприказчиком. Уже в силу того, что сам не беден. И он — человек чести, в отличии от многих наших современников, — я похлопал приказчика по плечу. — И самое главное: привези Волчка.
— А он меня послушает? — тут же вскинулся Анисим.
— В Рождествено же слушался, — возразила Настя.
Она присела в кресло, зевнула, минута — и уже спит. Укрыл ее пледом и, махнув приказчику, вышел из комнаты.
— Анисим, главное — не тяни со сборами. Чем раньше мы уедем из Санкт-Петербурга, тем лучше. Я бы пешком отсюда ушел, вот те крест! — перекрестился легко, подумав, что осенять себя крестным знамением за эти годы стало уже привычкой.
Вечером побеседовал с Набоковым. Владимир Дмитриевич полностью одобрил мои планы.
— Да, Алтай — это лучшее решение, — согласился он со мной. — А наследство… Пока суть да дело, прямо завтра с утра назначаете меня своим доверенным лицом.
Вот и все — завтра короткий визит к нотариусу. Или лучше вызвать его на дом?
— Что-то боюсь оставлять жену одну, даже под присмотром Анисима, — я не заметил, как пробормотал последние слова вслух.
— Не переживай, Федор, я сам займусь документальной стороной вопроса. Прямо сейчас телефонирую господину Циплакову. Захар Игнатьевич с самого утра приедет.
Анисим прибыл утром, топот по коридорам и залам, визг прислуги — их в доме Набокова человек пятьдесят было. Я проснулся, быстро натянул штаны и рубаху. В коридор выскочил, готовый встретить любого врага — во всеоружии. Но был тут же свален с ног мохнатой тушей.
— Волчок, хороший мой, я тоже по тебе соскучился, — бормотал я, обняв своего четырехлапого друга.
Завел его в гостевую комнату, посмотрел, как он улегся на пол, рядом с тем краем кровати, на котором спала моя жена. Услышав шум, она села, зевнуула и, увидев, кто ждет ее пробуждения, завизжала:
— Волчок! Мальчик мой! Соскучился? — и посмотрела на меня совершенно счастливыми глазами.
Я вздохнул, глядя на неё сейчас, подумалось вдруг: «А ведь она по сути еще совсем девчонка… Ей всего двадцать два года»…
— Волчок поедет с нами, — заявила она, вдруг нахмурившись.
Я поднял руки ладонями вперед и отступил к двери.
— Конечно, Настенька, — согласился с ней.
Вышел к Анисиму и первым делом спросил:
— Почему Волчок не на поводке, и не в наморднике? — пожалуй, с излишней строгостью в голосе.
— Да он не дался, — Анисим развел руками, в одной он держал поводок, в другой — намордник.
— Что с билетами? — я посторонился, пропуская лакеев с баулами. — Поставьте здесь, Волчок вас не пустит в комнату.
Баулов оказалось шесть штук.
— Что-то Глафира Сергеевна много собрала. Так-то если чего-то не хватит, всегда можно докупить, — я с сомнением смотрел, как Анисим перетаскивает наши вещи в гостевую.
— В дороге много не закупишь, порой любая щепочка, любая мелочь становится вот такой необходимой, а взять негде, — философски заметил приказчик.
— Да, по поводу зверя договорился? Чтобы не было претензий, как в прошлый раз, — напомнил ему.
— Да, еще вчера с вечера переговорил с инспектором железных дорог, взял разрешение в письменном виде. Все будет в порядке, не переживайте, Федор Владимирович, я свое дело знаю, — уверил меня Анисим. — Себе тоже купил билет, — это он сказал так, будто вопрос был решенным. — Одних я вас не отпущу. Меня Иван Васильевич не простит, — он поднял руку, вытянул палец вверх, — там, на небе не простит.
Я махнул рукой. Все-таки еду с женой, и мало ли что у нее за пожелания, да и Анисим точно лишним в такой дальней дороге не будет.
— Господин Рукавишников? — ко мне подошел лакей.
В отличии от дедовых слуг, щеголявших в косоворотках и сапогах (я все посмеивался, помню, и подначивал деда: мол, хорошо, не в лаптях), прислуга в доме моего зятя была одета вполне по-европейски.
— Господин Набоков ожидает вас в кабинете, — сообщил он. — Прошу следовать за мной.
Господи, как мне все-таки надоела эта чопорность, эта надуманная условность. Вот что я, не могу дойти до кабинета сам? Так ведь нет, слуга обязан проводить меня, ему именно за это платят деньги.
В кабинете, помимо хозяина дома, сидел толстенький, маленький, краснощекий человечек. Белоснежная рубашка застегнута правильно, на толстой шее повязан тугой галстук. Под пиджаком жилет, на животе цепочка часов. Не смотря на раннее утро и прохладную для этого времени года, погоду — с утра прошел дождь — господин в жилете потел и то и дело вытирал лысину белым платком.
— Господин Циплаков? — я был уверен, что это нотариус.
— Господин нотариус — слишком важная персона, чтобы самому на дом ездить, — усмехнулся Набоков. — Позвольте представить помощника господина Циплакова — господина Медведева.
— С вашего позволения, — толстяк привстал, склонил голову в приветствии и протянул мне визитную карточку.
Сделана на хорошем александрийском картоне, с золотым тиснением — приятно взять в руки.
— Медведев Андрей Иванович, помощник нотариуса, — прочел я.
— К вашим услугам, — толстяк снова привстал.
— Давайте сразу перейдем к делу, — Владимир Дмитриевич прекратил «церемонии». — Документ привезли?
— Да-да. Конечно! — помощник нотариуса пошарил рукой рядом со стулом и поднял на колени портфель. Извлек из него несколько листов с отпечатанным текстом. — Вот, прошу ознакомиться!
И подал нам с Набоковым по экземпляру.
Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.
— Зря, надо читать документы, — нахмурился мой зять. — Причем, очень внимательно.
Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.
Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле — не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.