Глава 6

Слава Богу, дед жив!

Я не сразу понял это, находясь в шоковом состоянии. Но в себя пришел быстро, проверил пульс. Слабый, но есть.

Поднял старика на руки и осторожно вынес к дверям. Передал через завал, с той стороны его приняли чьи-то руки. Выбрался сам.

И тут же был сбит с ног сильным ударом. Меня повалили на землю, двое навалились сверху, какой-то обыватель, визжа от восторга, пинал по ребрам. Я раскидал людей и заорал:

— С ума посходили⁈

Плотненький мужчина. Тот самый, что кричал громче всех, подскочил ко мне и, ткнув пальцем, выкрикнул:

— Он это, он! Своими глазами видел!

Врезал кулаком, человек кулем рухнул на землю.

— А ну отошли все! — зарычал в такой ярости, что толпа невольно расступилась.

Я подошел к лежащему на земле Рукавишникову, поднял его, отнес к пролетке. Слава Богу, лошади с коновязи не сорвались. Те, что были запряжены в ландо бомбистов, неслись со двора казенной дачи, обезумев.

Моя лошадка рвалась с привязи, норовя встать на дыбы. Подошел, спокойным голосом уговаривая животное. Деда все-таки уложил в пролетку. Один пакет опрокинулся, конфеты высыпались на дно пролетки. Взял одну и кинулся к коновязи.

Перехватил уздечку, похлопал лошадь по спине, приговаривая:

— Все хорошо, тише, тише, родная…

Потом протянул руку, лошадь осторожно взяла зубами конфету. Только после этого отвязал её. Осторожно выехал со двора казенной дачи.

Вслед неслись крики:

— Стой! Куды! Держите его!!!

И тут же чей-то голос:

— Да не бомбист он!

Что-то еще кричали, но я не слушал, да и не слышал толком. Уши то и дело закладывало, будто кто вставлял пробки. В голове билась одна мысль: «Господи, только бы довезти живым»…

Благо, больница святого Георгия находилась недалеко от Аптекарского острова. Остановив лошадь у крыльца. Я взял деда на руки и понес к дверям. Мне навстречу уже бежали санитары с носилками и врач.

Я осторожно уложил деда и пошел следом за ними.

— Откуда такого привезли? Как с войны, — он держал руку Ивана Васильевича, на ходу проверяя пульс. — А сам где побывал?

Я глянул на свою одежду — кровь, грязь.

— Взрыв на Аптекарском острове, — сообщил врачу.

— Останьтесь здесь, — распорядился врач. — Вам в таком виде в палаты нельзя.

Я подошел к зеркалу. Да, ну и видок! Одежда в грязи, в крови, рукав оторван по шву, едва держится. Машинально хлопнул по карману — коробочка с часами была смята. Достал, открыл — часики тикали. Сунул коробочку обратно в карман.

В фойе спустился врач. Не тот, что принимал деда, другой.

— Господин Рукавишников? — спросил он, скорее для порядка.

Я обмер.

— Что с ним? — едва выдохнул, представив самое страшное.

— Не надо так волноваться. Все в порядке. Ну… насколько может быть в порядке человек, уцелевший при таком взрыве. Отделался одной царапиной. Стекло из раны мы удалили, швы наложили. А остальное — дело времени. Контузия — вещь неприятная, но не смертельная, — сообщил доктор.

Я выдохнул.

— Нужна карета скорой помощи, — я, скорее, размышлял вслух. — До Рождествено ехать два часа, в пролетке не довезу.

— Конечно, конечно, — кивнул врач. — Я распоряжусь.

— У вас есть телефон? — я повернулся к дежурной.

— Конечно! Пойдемте, провожу в телефонную комнату, — и она, встав из-за стола, рукой поманила меня за собой.

Я позвонил в Рождествено.

— Глафира Сергеевна, приготовьте спальню Ивана Ильича. И Настю предупредите… -закончить фразу не успел, трубку у экономки отобрал Анисим.

— Федор! Что с хозяином⁈ — закричал он.

Я поморщился. В голове звенело.

— Тише, Анисим. Жив Иван Васильевич, но в бессознательном состоянии. Отправь кого-нибудь за доктором…

— Да я сейчас мигом к вам прилечу! Где вы сейчас? В каком госпитале⁈ — кричал в трубку дедов приказчик.

— Анисим, ты меня вообще слышишь? — я вздохнул. Приказчик… хотя, какой там приказчик — скорее друг моего деда, был не в себе от беспокойства.

Трубку снова забрала Глафира Сергеевна. Я вздохнул с облегчением, услышав ее спокойный голос.

— Федор Владимирович, слушаю ваши распоряжения, — четко, почти по-военному, проговорила она.

— Ивана Васильевича сейчас привезут на карете красного креста. Подготовьте все. Отправьте за нашим семейным врачом, — распорядился я. — И… Глафира Сергеевна, Анисиму капель успокоительных накапайте… или соли нюхательной дайте. Надо, чтобы к нашему приезду он успокоился.

— Все будет сделано, — ответила Глафира Сергеевна. — Не извольте беспокоиться, Анисима я быстро приведу в чувство.

Прежде чем положить трубку, я услышал резкий звук, похожий на звук пощечины, после которого причитания Анисима стихли.

Послышался топот в коридоре. Я выбежал из телефонной комнаты. Двое санитаров несли носилки, на которых лежал Рукавишников. Я подбежал, взял его за руку.

— Держись, дед! Только не умирай, -прошептал я.

— Все будет хорошо, — попытался успокоить меня доктор.

Но я не слушал. Что можно сделать сейчас, в тысяча девятьсот третьем году? Медицина, все-таки, оставляет желать лучшего.

Я метнулся назад, в телефонную комнату,и через минуту уже кричал в трубку:

— Барышня, барышня… Соедините меня с номером… — и продиктовал номер Бадмаева.

Петр Александрович выслушал мою сбивчивую речь и ответил со своим обычным спокойствием:

— Хорошо. Я скоро буду.

Я выбежал во двор. Носилки с дедом погрузили в карету красного креста. Рядом с ним — доктор, сестра в белом платке с красным крестом.

— Я следом за вами, — сказал им, закрывая дверцы.

Дорога до Рождествено всегда казалась разной, иногда долгой, иногда быстрой — в зависимости от настроения. Сегодня же она была просто бесконечной, не смотря на скорость, с которой бежали лошади.

Когда, наконец, остановились у парадного крыльца нашего дома, я спрыгнул с пролетки и подбежал к карете.

Анисим и другие слуги были здесь же, толпились на улице, побросав дела в доме.

— Не топитесь! Макарка, Ванька, помогите, — распорядилась Глафира Сергеевна.

Двое крепких парней подхватили носилки с дедом. Рукавишников был бледен, его лицо почти такое же белое, как бинты на его голове.

— Иван Васильевич, да родной вы мой, да на кого ж вы нас покинули? — причитал Анисим.

— Анисим, не каркай! — рявкнул я почти таким же басом, какой был у деда.

— Я велела на первом этаже постелить, в гостевой спальне, — отчитывалась Глафира Сергеевна. Она семенила рядом со мной, подобрав юбки.

— Несите на второй этаж, в дедову спальню, — крикнул я слугам. — Дома и стены лечат, а придет в себя, бушевать будет, если не в своей постели окажется.

— Ваша правда, Федор Владимирович, — экономка охнула. — Я ведь и не подумала!

— Настя где? — спросил, когда уже на второй этаж поднялись.

— спит. Я не стала ее будить, ей волноваться сейчас не стоит, не в ее положении, — и Глафира Сергеевна побежала вперед, в спальню деда.

Когда Ивана Васильевича раздели и уложили в кровать, врач еще раз осмотрел его. Поднял веки, проверил, рак реагируют зрачки на свет, посчитал пульс.

— Внешне все в порядке. Остается только ждать, — сообщил он, когда мы с ним вышли в коридор.

Я проводил врача до дверей, подождал, пока карета красного креста отъедет, и хотел уже вернуться в дом, как увидел Настю. Она бежала к главному дому от флигеля.

Волосы рассыпались по плечам русой копной. Одета небрежно, блузка, юбка, и — босиком. Да что с ней делать⁈

Пошел навстречу, раскинул руки, обнял, останавливая.

— Федя, Феденька, что стряслось? — воскликнула она, подняв на меня взгляд, полный беспокойства. — Ты цел? Ты в крови весь! Федя, не молчи, что случилось⁈

— Успокойся пожалуйста, — попросил ее как можно ласковее. — Все в порядке. Со мной, по крайней мере. Деда немного зацепило. Ссадина на голове и контузия. Но врач сказал, придет в себя, там будет видно.

— Я пойду, я без пяти минут фельдшер, — заявила она, пытаясь сбросить мои руки со своих.

— Тихо, тихо, — прошептал я, прижимая жену к себе. — Все будет хорошо!

— Федор! Иван Васильевич уже старый, он может не перенести! — почти выкрикнула она.

— Может не перенести. А может и выкарабкаться. Он старик крепкий. А вот ты точно никому хорошо не сделаешь, если и дальше будешь так волноваться, — сказал строго, даже жестко, но на Настю подействовало.

Она успокоилась, выдохнула и дальше говорила уже собранно, профессионально. Задавала вопросы о состоянии Ивана Васильевича, уточнила, сколько времени он без сознания, была ли потеря крови и сколько швов наложили на рану.

Пролетка Бадмаева и полицейская кибитка подкатили к главному дому одновременно. Я пошел к крыльцу, но Настя, остановив меня, горячо зашептала:

— Федя, Федечка, не ходи!

— Настя, ты что? Я всего лишь свидетелем был, — даже опешил от ее слов.

— Федя, родной, не ходи! Сердцем чувствую, не увижу тебя долго, арестуют, — по ее щекам потекли слезы.

Не вовремя вспомнил Обручева и его сегодняшнюю примету. Но сунул руку в карман, достал уже изрядно измятую коробочку, вытащил футляр.

— Настенька, это тебе подарок. Прости, что так дарю, но там часики. Засеки время, вернусь ровно к ужину, — поцеловал ее и без всякой опаски направился к жандармам.

Бадмаев уже скрылся в доме, в его пролетке сидел молодой бурят. Увидев меня, он сложил руки на груди, соединил ладони и поклонился. Я кивнул и поспешил к жандармскому поручику.

— Господа, я понимаю ваше нетерпение, но прошу вас, не сегодня. Завтра я сам явлюсь на Гороховую два и дам свидетельские показания… — но договорить я не успел.

— Господин Рукавишников, Федор Владимирович? — перебил меня поручик.

— Да, это именно я, — ответил ему.

— Имею приказ доставить вас немедленно в полицейский департамент Санкт-Петербурга, — и он сунул мне бумагу с двуглавым орлом и большой круглой печатью.

Я прочел, выхватив обрывок предложения: «…задержать по подозрению в участии в подготовке покушения»…

— Что за бред⁈ — возмутился я.

— Я имею приказ доставить вас на Гороховую улицу, — ледяным тоном повторил жандарм. — поедете добровольно, либо я буду вынужден применить физическую силу.

— Сейчас. Запрягут лошадь и я поеду за вами, — ответил жандарму и добавил с некоторым раздражением:

— Добровольно поеду, — я повернулся к Насте. — Дорогая, иди в дом. Присмотри за дедом.

— Не дам! Не пущу-ууу!!! — вдруг совсем по деревенски заголосила Настя, кинувшись мне на шею.

Дальше все произошло быстро. Жандармский поручик сделал знак стоящим поодаль жандармам. Те оторвали меня от жены и втолкнули в кибитку. Двое сели рядом, по бокам от меня. Дверца захлопнулась. Кибитка качнулась, трогаясь с места.

— Не шали у меня, — предупредил один из жандармов, демонстративно положив руку на кобуру револьвера.

Я бросил взгляд в зарешеченное окно. Настя бежала за кибиткой. Кричала что-то. Поручик крикнул кучеру:

— Погоняй! — и тот хлестнул кнутом.

Я увидел, как к Насте подбежала Глафира Сергеевна, как вела ее в дом. Дальше полицейская кибитка выехала на прямую дорогу по направлению к Санкт-Петербургу.