Глава 7

Один из конвоиров отрыгнул и зацыкал зубом. Меня передернуло. Второй жандарм хохотнул и как бы пошутил:

— Набил брюхо да во рту сухо, — и заржал, почти по-лошадиному.

— Что ржешь, аки лошадь? — проворчал первый жандарм. — Зуб ноет, а драть его жалко. Так-то терпимо, а как брюхо набью, так дает знать.

— Брюхо? — переспросил второй жандарм.

— Зуб, дурень, зуб, — сердито ответил первый. — Брюхо-то когда возмущалось лишнему пирогу?

Я прикрыл глаза. Противно смотреть на сытые, самодовольные морды жандармов.

Что-то было не так. Да что там «что-то» — все было не так!

Не сходится… Концы с концами не сходятся…

Взрыв на Аптекарском острове, насколько я помню, прогремел в тысяча девятьсот седьмом году. И покушались тогда на Столыпина — неудачно, кстати. А Плеве должны взорвать только через год — в девятьсот четвертом. И по-другому. Эсер Егор Созонов бросит бомбу в коляску министра внутренних дел. Здесь Плеве убит раньше, я сам переступил через его останки, чтобы вытащить деда из горящего здания.

Как там старик? Господи, пусть выживет! Ран нет, но контузия в его возрасте может стоить жизни. Хорошо, что он дома. Уход будет обеспечен самый лучший. Анисим и Глафира Сергеевна позаботятся. Да и Настя сейчас от него не отойдет ни на шаг. Если сама в порядке. Такое потрясение, в ее положении… Остается только молиться.

Но внезапно все куски головоломки сложились в целостную картину. Василий не зря платил деньги тому эсеру, что пригласил меня на «вечер памяти» Елизаветы Рябушинской. «Любящему дядюшке’надо было, чтобы филеры 'срисовали» мой разговор с революционером-социалистом. А с Азефом он рассчитывался наверняка за то, чтобы одним ударом убрать и деда, и меня… Остается только выяснить, кто сообщил Василию о нашей встрече с Плеве на Аптекарском острове. Вряд ли это кто-то из Рождествено. Скорее, надо искать длинные уши в конторе деда… Но Василий Рукавишников ответит за все…

Тряхнуло. Заржали лошади.

— Тпру, черти! — заорал возница. — Тпру, окаянные, кому сказал!

Кибитка остановилась.

— Добрый день, господин поручик, — сказал кто-то вежливо, с едва уловимым акцентом. — Ознакомьтесь пожалуйста с приказом.

Дальше резкий звук рвущейся бумаги, шелест — видимо, жандарм вскрыл конверт.

— Ничего не понимаю… — в голосе жандармского поручика слышалась растерянность. — У меня свой приказ, доставить Федора Рукавишникова на Гороховую.

— Новый приказ от нового начальства. Князь Святополк Мирский вновь назначен командиром корпуса жандармов, — ответил ему кто-то, на этот раз без акцента.

— А господин фон Валь?.. — этот вопрос был задан с большим удивлением.

— Отстранен, — резко ответил тот, что с акцентом. — Арестанта приказано доставить в надежное место. Есть подозрение, что его попытаются освободить.

Что за ерунда? Кто меня собрался освобождать? Я вообще перестал что-то понимать в происходящем. Святополк Мирский — человек, на чьей совести расстрел демонстрации в тысяча девятьсот пятом году. Он стал министром внутренних дел после смерти Плеве. Но… не так быстро же? Не мог он из Гродно мгновенно переместиться Санкт-Петербурге. И уж точно не мог занять место командира отдельного корпуса жандармов.После смерти Плеве прошло от силы несколько часов. Такая оперативность в этом времени просто невозможна…

Дверца кибитки распахнулась.

— Пожалуйте на выход, — скомандовал жандармский поручик.

Тот, что сидел рядом и похлопывал по кобуре, вышел. Второй, цыкающий зубом,подтолкнул меня к выходу. Я встал, сгибаясь, сделал два шага до дверцы, спрыгнул с кибитки на землю и разогнулся. Напротив стоял точно такой же возок, черный, закрытый, с зашторенными окнами. Рядом двое в жандармской форме. Один кавказской внешности, красивый, бравый, с офицерской выправкой и благородным лицом. Странно, не похож на простого поручика. Второй жандарм сухощавый, подтянутый, с кривыми ногами кавалериста.Навскидку не определить, кто по национальности, но точно не славянин. В чертах его лица сквозило что-то восточное.Эти двое резко отличались от тех разъевшихся, толстых жандармов, что сопровождали меня из Рождествено.

Меня втолкнули в другую кибитку и захлопнули дверцу. Лязгнул засов. Щелкнул кнут. Возок стронулся с места. Против воли вырвался нервный смешок: кажется, я понял поговорку «из огня, да в полымя»…

Следующая «пересадка» случилась в березовом леске, спустя час. На этот раз предстояло ехать в обыкновенной коляске. В компании с двумя господами в обычной одежде, в котелках, с тросточками.Одного я узнал сразу — мой недавний знакомец Глеб Бокий, которому Бадмаев переуступил мой долг.

— Господин Рукавишников, раз снова вас видеть в добром здравии! — поприветствовал меня Бокий.

— Почему-то не удивлен, — ответил на его приветствие с некоторым сарказмом. — Вы уверены, что помогли мне? Очень смахивает на медвежью услугу. Теперь перед законом я уже не отмоюсь.

— А я вам и не помогал, — уже другим, жестким тоном, ответил Бокий. — Я, Федор, помог нашему общему делу. И без тебя, к сожалению, это дело может провалиться, — он, как и при нашем знакомстве в доме Бадмаева, продолжал перескакивать с «Вы» на «Ты».

— Не кокетничайте, Бокий, — я махнул рукой и сел в коляску рядом с ним. Второй в котелке уселся на место кучера. — Ваше дело не провалится, и вы это знаете.

— Конечно, наше дело правое, — усмехнулся Бокий.

— … враг будет разбит, победа будет за нами, — ввернул я слова Сталина.

Тот, что сидел на козлах, обернулся и показал мне большой палец.

— Камо⁈ — не сдержался я от удивленного возгласа.

Человек на козлах подозрительно прищурился:

— Откуда знаешь? — произнес он с грузинским акцентом.

Акцент тоже неуловимый, едва заметный, как и у тех «жандармов», что перехватили меня у настоящих.

— Земля слухом полнится, — я пожал плечами.

Камо был подозрителен до паранойи. Сейчас он еще молодой, всего двадцать два года, и не так жесток, как это будет позже. После того, как Камо — Симона Тер-Петросяна — четыре раза приговорят к смертной казни, после того, как он просидит Берлинской тюрьме Моабит, искусно симулируя сумасшествие и нечувствительность к боли — после всего этого он станет практически другим человеком. Жестким, жестоким с врагами, бескомпромиссным. Будет устраивать страшные проверки тем, кого он решит принять в ряды подполья на Кавказе. Я читал, что родственник Сталина — Аллилуев — после «проверки на вшивость», устроенной ему Камо, сошел с ума…

Это уже в двадцатые годы, во время гражданской войны. Но и сейчас боевики Камо — самые опасные бойцы будущей большевицкой партии.

Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза были действительно стальными, не сравнить с тем дерьмом, которое потом этот Союз развалило…

Дача, в светлом сумраке белой ночи, показалась мне заброшенной. Окна темные, двор пустой и запущенный.

— Приехали, — Камо остановил коляску.

Следом въехал возок с ряжеными жандармами. Мы с Бокием пошли к дому.

— Меняйтесь каждый час, не буду наставлять, сами грамотные, — Камо отдавал распоряжения своим боевикам. — Лошадей и повозки пристройте, куда договаривались.

В доме пахло пылью и сыростью, с потолка свисали плети паутины. Заметив, как я скривился, Бокий, усмехнувшись, произнес:

— Не хоромы, согласен. Но на одну ночь пойдет, — и тут же обратился к вошедшему следом Камо:

— На стол есть что поставить?

Тот молча прошел к буфету, открыл стеклянные дверцы. Со стуком захлопнул их и, повернувшись к нам, развел руками.

— Заранее надо было позаботиться, — нахмурился Бокий.

— Какой заранее? Всё организовали настолько быстро, что сам удивляюсь, как прошло без осечек, — проворчал Камо и вышел.

Я прошел к круглому столу, накрытому пыльной бархатной скатертью, сдернул ее, протер ею же столешницу и отбросил в сторону. Пододвинул ближе стул, сел, положил локти на стол. Потом достал из кармана блокнот, карандаш, написал несколько слов.

— Передайте в Рождествено по возможности быстрее. В руки Анисиму, приказчику Рукавишникова, — сказал Бокию, и отнюдь не просяще.

— Камо! — крикнул он и Камо тут же заглянул в комнату. — Скажи, чтобы срочно доставили в Рождествено. Анисиму. Кто там из наших работает?

— Двое. Кучер при конюшне, и один в доме — лакеем служит, — ответил Камо, тут же захлопнув дверь с той стороны.

Через несколько минут послышался стук копыт. Я был уверен, что к утру будут новости о состоянии деда.

— Спасибо, так понимаю, от тебя ждать не стоит? — Бокий улыбался.

— Правильно понимаешь… Да, Глеб, удружил ты мне. Теперь не отмоюсь, — я посмотрел на Бокия исподлобья.

Тот усмехнулся, сел напротив, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.

— Это смотря чем отмываться, — усмехнулся он. — И надо ли?

— Мне надо в Рождествено. Узнать, как дед. И жена, — я продолжал сверлить Бокия взглядом. — Почему я должен сидеть тут с вами?

— Ну, во-первых, потому, что назначен новый министр внутренних дел. Скоро прибудет. Но онуже отправил очень много телеграфных распоряжений. В первую очередь указания о принятие мер в связи со взрывом на Аптекарском острове. Во-вторых потому, что расследованием убийства Плеве занимается генерал-прокурор Муравьев. Вам наверняка известно, насколько Николай Валерианович скор на решения и крут нравом? Поверьте на слово, этот точно разбираться не будет. Напомню, что Муравьев, возглавлял обвинение по делу цареубийц первого марта в восемьсот восемьдесят первом году, добился смертной казни всем первомартовцам. Вы… Ты… К черту эти условности, давай на ты? — он с вопросом посмотрел на меня. Я кивнул. — Ты для него очень выгоден как козел отпущения, — продолжил Бокий. — Тем более, что все три эсера. Которые могли бы стать обвиняемыми, погибли. Так что действительно, у тебя один шанс открутиться от обвинения —только в том случае, если твой дед выживет и подключит все свои связи. Но сейчас тебе не стоит появляться в Рождествено. Но не переживай по поводу своих близких. Завтра доложат, как обстоят дела у тебя дома.

Вошел Камо и один из его «джигитов». Грузин уже снял жандармскую форму и теперь был одет как обычный рабочий — рубаха на выпуск, подпоясанная тонким кавказским ремешком, штаны, заправленные в обычные юфтевые сапоги, на голове картуз. В руках он держал небольшую, литра на три, бутыль с вином.

— Брат с Кутаиси привез, — зачем-то пояснил он, водружая бутыль на стол.

Камо отыскал в буфете стаканы, вышел и скоро вернулся с чистыми. Грузин тем временем порезал хлеб, сыр, уложил все на тарелку и поставил в центре стола. Разлил вино по стаканам.

— Сам-то садись, поешь, — предложил Бокий.

— Я с Серго, во дворе перекушу, заодно присмотрю там, — ответил Камо и вышел, махнув рукой грузину.

Мы остались с Глебом вдвоём.

Я молча жевал хлеб с сыром. В желудке урчало. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Но, не смотря на то, что сегодня не ел толком, аппетита не было.

Как выйти из сложившейся ситуации, я не знал.

Отклонения от того, что я помню по своей прошлой жизни, в истории этого мира существенные.

Если при реальном покушении на Плеве эсер Сазонов,бросивший бомбу в карету министра,не скрывался и его тут же арестовали. Он даже произнес пламенную речь в суде, причем присяжные заседатели не проголосовали за смертную казнь и ему присудили каторгу — пожизненно.Но сейчас ситуация складывалась другая. Никто не взял на себя ответственность за теракт. И у нового министра внутренних дел возникла проблема. Ему надо во что бы то не стало выслужиться, показать, что он работает. Доказать, что в ссылку в Гродно его отправили напрасно. И единственная ниточка, которая вела к этому преступлению — это я. Мой разговор с эсером, присутствие при взрыве и таинственное похищение — считай, побег. Я уверен, разбираться в причинах никто не будет, убийство Плеве и его адъютанта с секретарем повесят на меня.

— Давай откровенно? — Бокий пододвинул ко мне стакан с вином. Я взял, пригубил — терпкое, но легкое.

— Хорошее вино, — я не ответил на его вопрос, но Бокий все равно начал говорить:

— Видишь ли, Федор, ты попал в неприятное положение. Иногда бывает так, что человек оказался в ненужное время в ненужном месте. Дело в том, что эсеры готовили пропагандистскую акцию. Они должны были отомстить министру внутренних дел Плеве за организацию еврейских погромов в Кишинёве, в Одессе… да по всему югу России. Планировалось не только бросить бомбу, но и разбросать листовки, и произнести речи. Но что-то пошло не так. Я не знаю. Однако теперь ситуация такая, какая есть. И выбор у тебя, Федор, небольшой: либо ты с нами, либо сам идешь сдаваться охранке.

— Не удивил. Все это понятно, — я пожал плечами. — Но у меня встречный вопрос: что ты хочешь найти там, где погибли немцы?

— Я не люблю говорить красивые слова, но по-другому здесь не скажешь, — Бокий нахмурился. — Знания. Я хочу найти знания. И силу. Ты же видишь, как живет народ?

— Сейчас многие озаботились счастием народным, — я хмыкнул. — Муж моей тетки Владимир Набоков, тот тоже ночей не спит, все о народе думает.

— Эта тема не для сарказма, — лицо Бокия вмиг стало похоже на ледяную маску.

— Хорошо, скажу без сарказма. Вы боретесь за правое дело. И у вас получится. Впереди три революции и долгая гражданская война. Но вы победите. И государство, которое построите на обломках Российской Империи будет действительно справедливым. Вопрос сейчас не в том. Вопрос такой: что тебе известно о поездке Рихтгофена и Миллера, чего не знаю я?

— Я отвечу прямо, но — насколько сам знаю.Дело в том, что некоторые круги в Германии — то же общество Вриль, к примеру — мечтают добраться до древних знаний. Как они считают, эти знания дадут невероятное могущество. А в нашем деле мы готовы молиться хоть богу, хоть черту лысому… — он помолчал, отхлебнул вина. — Знания, которые попадут в грязные руки, приведут к большему порабощению человека.

— Человек должен вернуться к своей сущности, стать тем, чем он является на самом деле. Не уверен за точность цитаты, но кажется, так писал Маркс? — неожиданно, но моя реплика зажгла в глазах Бокия огонь.

— Да, Федор, в этом и есть суть нашей работы! — горячо заговорил он. — Не в борьбе за восьмичасовой рабочий день, не в улучшении жизни народов. Главная цель — это ликвидация отчуждения человека от результатов его труда!

Я не стал поддерживать эту тему, свернул беседу.

— Утром будем думать, что делать дальше. И мне обязательно надо узнать новости из Рождествено, — я зевнул.

— Там можно прилечь, — Бокий кивнул на дверь слева от меня. — День действительно был долгий.

Я прошел в комнату, лег на диван, не раздеваясь, закинул руку под голову и закрыл глаза. Который час не знаю, хотел достать брегет, посмотреть, но заснул сразу, только подумав об этом.

Снилась зима, снег, тайга. Сани.Я бы совсем мальчишка, тот самый Федька, который сидел под деревом, прижимая к себе Волчка. Волчок тоже рядом, но, в отличии от меня, он здоровый, матерый волк.

На месте возницы человек в балахоне, точно таком, какие были на Рихтгофене и Миллере во время проведения ритуала на Потеряевском руднике. Возница оборачивается, и я действительно вижу под капюшоном лицо Рихтгофена. Он скалится, кожа начинает сползать, открывая другое лицо. Теперь передо мной Миллер. Он спрыгивает с саней, идет вглубь леса, не оставляя следов — снег под ним не проваливается. Рукавишников тоже спрыгивает с саней и бежит за немцем, стараясь догнать, но, не смотря на разную скорость, расстояние между ними не уменьшается. Следов на снегу мой дед тоже не оставляет.

— Дед! Стой! Нельзя туда! — кричу я во сне и тоже хочу спрыгнуть на снег.

Но Волчок вцепился в одежду и тянет меня назад, в сани. Я пытаюсь оттолкнуть его, он опрокидывает меня на солому, устилающую дно саней,и ставит лапу на грудь. Другой лапой бьет меня по лицу, ощутимо. Волкособ рычит, но сквозь рык слышу слова:

— Федор-ррр… Федор…

Среагировал быстро. Махнул рукой, ухватил чье-то запястье и вывернул. Сел на диване. И только потом открыл глаза.

— Фёдор Владимирович, побойтесь Бога! Руку, руку сломаете, — услышал я голос, ставший за эти годы почти родным.

— Анисим⁈ — сон слетел мгновенно. — Что с дедом? Иван Васильевич жив?

Анисим сморщился, по щекам побежали слезы, сквозь сжатые губы вырвались рыдания.

— Федя… да как теперь? Как мы без благодетеля нашего? — и он заплакал навзрыд.