Глава 8

Я услышал его слова, но не сразу понял, о чем именно он говорит. А потом будто кто стукнул в сердце — сильно, кулаком. Боль была быстрой, но такой острой, что на какой-то миг перестал дышать…

— Анисим, выйди, — попросил я, будто со стороны отметив, что голос стал будто чужим — глухим, низким. — Мне надо побыть одному.

Приказчик, не прекращая всхлипывать, вышел в соседнюю комнату. Я прижал ладони к лицу, по щекам потекли слезы. Иван Васильевич Рукавишников — чужой по сути человек здесь, в этом времени, стал мне родным. И тут же прошила мысль: «Настя»…

Я вытер слезы, встал и быстро вышел из комнаты.

Анисим рыдал, прислонившись лбом к стене.

— Ну хватит, хватит, — я обнял его, похлопал по спине, понимая, что сейчас любые слова будут лишними.

— Иван Васильевич в себя пришел… — зашептал он. — Бадмаев даже ничего не успел сделать,да и не надо было ничего делать. Сам глаза открыл и про тебя спрашивает, мол, где Федя? А я стою и не знаю, что ответить. Думаю, скажу — а ему хуже станет.Сказал. Не смог скрыть. Думал, ругаться будет, всегда ругается наш Иван Васильевич… — Анисим снова всхлипнул и поправился:

— … ругался.Ноне стал. Помолчал, нахмурился правда, но ничего не сказал — сразу-то. Только всех из комнаты попросил выйти, а сам велел бумагу дать и карандаш. Письмо написал, — Анисим сунул руку в карман и вытащил запечатанный конверт.

Я взял, но не спешил открывать.

— Дальше что было? — спросил приказчика.

— А дальше еще несколько писем написал, велел тут же доставить, — ответил Анисим. — Иван Васильевич прилег, уснул. Так спокойно спал, так ровно дышал. Ну я оставил с ним Глафиру Сергеевну… И Настя там же была, а сам отправился поручения выполнять. Лично доставил по адресам.Вернулся в Рождествено, а там уже Васька, чтоб его разорвало, прости Господи… Еще Ивана Васильевича земле не предали, а он уже наследство делит, — заикаясь от рыданий, сообщил Анисим. — Елена Ивановна у постели отца сидит, едва живая от горя, а этот… совсем стыд потерял. А Иван Васильевич преставился, как я с письмами уехал. Во сне. Не сразу даже поняли, что отошел… — его плечи снова мелко затряслись, всхлипы стали громче.

— Анисим, ты помнишь, что мне обещал? — я с силой оторвал его от стены и посмотрел прямо в глаза. — Ты обещал позаботиться о Насте. И я жду, что ты выполнишь обещание.

— Конечно, Федор Владимирович, как же иначе? — он успокоился, но слезы так и бежали по щекам и горестные складки у губ никуда не делись. — Что прикажете?

— Пока ничего. Просто будь наготове. И передай Насте, что со мной все в порядке, — сказал ему. — Иди, Анисим, не оставляй Настену одну. Я к ночи буду на берегу пруда, у беседки. Помнишь, где по прошлом годе лакею шею свернули? Вот там меня жди. Откроешь ход в доме, когда все уснут.

— Да ведь ночь бдеть будут у тела, псалмы читать, — напомнил Анисим.

— Чужих-то все равно не будет, — возразил я. — Елена Ивановна всю ночь точно не просидит. Двое ребятишек дома, третьим в тягости. Ей Набоков не разрешит ночь не спать. А Глафиру Сергеевну бояться не стоит. Иди, — я подтолкнул приказчика к выходу.

Сам вышел следом и встал на крыльце. Анисим прошел к пролетке, подволакивая ноги, словно старик. Сильно его подкосила смерть Рукавишникова, так, что не смог влезть в пролетку. Ему помогли. Рядом с ним устроился один из боевиков Камо.

Вернулся в дом,сел за стол, обхватил голову руками. Ситуация сложная, и загнал меня в нее Бокий. Если до побега — или похищения? — еще был шанс оправдаться, то теперь я автоматически стал главным подозреваемым. В город соваться сейчас нельзя, в Рождествено тоже. Причем уверен, что за Настей тоже следят.

Как Камо удалось вывезти Анисима из поместья и не привести за собой филеров? Хотя, что удивляться? Настолько я помню биографию Камо, он всегда проводил технически безупречные, просто совершенные операции.

Итак, что я могу сейчас сделать?

Пойти сдаться властям?

Глупо.РотмистрСпиридович такого провала сразу после переезда из Киева в столицу просто не допустит. И если я приду сам, шанса оправдаться мне просто не дадут, повесят на меня всех собак…

Залечь на дно?

Можно, но только если останусь с социалистами-демократами и активно начну участвовать в их делах. Бокий организует поддельные документы, помогут с переездом и работой в Европе. Не за бесплатно, не запросто так — это естественно. Но тогда Настя остается одна и, скорее всего, станет заложницей у охранки. А ведь она очень уязвима сейчас.

Категорически нет! Бежать из страны я точно не буду.

Что остается?..

А остаются Набоков и Бадмаев…

Владимир Дмитриевич обладает большими связями и большими знаниями. В любом случае надо с ним хотя бы посоветоваться. В отличии от Василия, у Набокова ко мне нет неприязни. Причин считать меня соперником в деле о наследстве его супруги, моей тетки —тоже нет.

А вот с Петром Александровичем сейчас лучше не контактировать. У Бокия с бурятом отношения гораздо более тесные, чем у меня. И если будет нужно, Бокий с Бадмаевым сам договорится о помощи.

Остается решить, как сделать мою встречу с Набоковым необходимой — в глазах того же Бокия?

Сердце все еще щемило и я поднес руку к груди, потер. Под рукой зашуршала бумага. Я сунул руку во внутренний карман и вытащил письмо, которое написал мне перед самой смертью Иван Васильевич.

Прочел и тут же спрятал обратно.

«Спасибо, дед! Ты даже после смерти мне помогаешь», — подумал я.

Послышались осторожные шаги, надрывно скрипнула давно не смазанная дверь, и на пороге комнаты возник Бокий.

— Последние новости из Рождествено и города, — быстро проговорил он. — В Рождествено после смерти Ивана Васильевича и твоего исчезновения полная чехарда.С Анисима толку мало, из него как будто воздух выпустили. Или душу вынули. Ходит, как потерянный, на стены натыкается.Хорошо, что появился Набоков. Владимир Дмитриевич взял все организационные вопросы в свои руки. Василий тоже там крутится, но только мешает. Устроил скандал Набокову по поводу наследства. Владимир Дмитриевич аккуратно поставил его на место. Сказал, не время-де. Пройдут похороны, объявится законный наследник Федор Владимирович,мол,тогда и поговорим. Тем более, что завещание ещё не вскрыто. У Василия случился нервический припадок. Но слуги говорят, что припадок припадком, но в кабинет Ивана Васильевича всеми способами пытается проникнуть. Пока без успешно.

Бокий замолчал и испытующе посмотрел на меня.

— А Настя как? Видел её? — глухо спросил я.

— Да жива она. И здорова. Письмо вот тебе передаёт, — Бокий сунул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

Я схватил письмо. Торопливо развернул. Глеб деликатно отвернулся.

«Любимый мой друг Феденька, тебя как забрали жандармы, так места себе не находила. Узнала, что ты жив и на свободе, аж сердце возрадовалось. Феденька, уезжай. Не надо из-за меня оставаться и подвергать себя опасности. Бог есть на свете, он позаботится о нас с ребенком. Люблю тебя, больше жизни. Твоя Настя», — прочел я.

На душе стало тепло. Настя никогда не думает о себе, но такую жертву я не приму. Все равно буду рядом…

— Прочитал? — голос Бокия вырвал меня из раздумий. — Как говорят некоторые мои товарищи по борьбе: «Любовь чувство буржуазное, но нам свойственное», — он ободряюще похлопал пеня по плечу. — Вести плохие, — Бокий сказал это ровно, таким тоном, каким сообщают об урожае пшеницы или прибытии поезда. — Так вот, дальше такая оказия… В охранке сейчас форменный скандал. Дело в том, что Спиридович пока числится по Киевскому охранному отделению. А в Санкт-Петербург приехал, разыскивая некоего «Гранина» или «Дмитрия» -организатора покушений на губернатора харьковского и на губернатора уфимского. И так Спиридович всех тут в оборот взял, что в Петроградском департаменте полиции стонут. После убийства Плеве ротмистр вообще почувствовал, что все нити у него в руках. А тут и письмецо ему подкинули с указанием на воспитанника Рукавишникова — на тебя, то есть. Там написано, что сам ты, дескать, хоть и не главный закопёрщик, но все знаели покушением на министра внутренних дел на месте руководил. Спиридович тут же отправил жандармскую команду для твоего ареста. Но, у нас тоже свои информаторы имеются и мы перехватили тебя. Иначе беседовал бы сейчас с Александром Ивановичем с глазу на глаз. И вряд ли бы после допроса Спиридовича жив остался.

— А Зубатов по поводу расследования какие меры предпринял? — я не зря задал этот вопрос: змеиный клубок в Министерстве внутренних дел был настолько туго скручен, что не расплести — только рассечь. И смерть министра внутренних дел Плеве оказалась как раз той пресловутой палкой, которая разворошила осиное гнездо.

— А что Зубатов? — Бокий прошел к столу, сел напротив меня. — У Зубатова сейчас сложное положение.Плеве недолюбливал его и хотел снять с должности. Так что думаю, Зубатов втайне благодарен бомбистам. Но, как начальник Особого отделения, он дал Спиридовичу, как говорится, карт-бланш. Да и генерал-прокурор Муравьев уже доложил царю о тебе — это Бадмаев мне сообщил. Так что, считают тебя, Федор,организатором убийства Плеве, и вряд ли отмоешься от этого обвинения. Заметь, только потому, что других зацепок нет. Исполнители мертвы. Свидетели только ты и дед твой. Но дед, царствие ему небесное, преставился. Если бы эсеры взяли на себя ответственность за взрыв, было бы проще оправдаться. Но заявлений никто пока не сделал — тишина. Не удивляюсь, эсеры всегда были осторожными.

— Вечером мне надо быть в Рождествено, — сказал я твердо.

— А вот этого я бы вам не советовал делать, — Бокий вдруг снова перешел на «Вы». — За усадьбой наблюдают, причем очень активно и очень серьезно.

— Ну оцепление же не поставили? — я принял предостережение к сведению, не стал отмахиваться, однако для себя решил, что попаду в Рождествено любой ценой.

— Нет, не оцепили, но посты стоят. И разъезды казаков по парку — из собственного Его Императорского Величества конвоя. Спиридович использует все, чтобы поймать тебя.

— Так и мы используем все, чтобы попасть туда, — я непроизвольно сжал кулаки. — Где мы сейчас находимся?

На вопрос ответил вошедший в комнату Камо:

— Прости друг, сказать не можем. Но помочь надо… Это святое дело — с отцом проститься. Ты поступаешь как настоящий мужчина.

— Мне нужно попасть на берег Оредежа, в районе Выры. Незаметно. И чтобы лодка была на месте, — изложил свою просьбу.

— Хорошо, — Камо кивнул. — Мои люди доставят тебя туда. Лодка тоже будет.

Он прошел к буфету, вытащил из его недр большое блюдо, протер полотенцем и водрузил в центр стола. Потом открыл двери и что-то крикнул по-грузински. Из его речи я понял только одно слово: «Вано».

Появился высокий, широкий в плечах и тонкий в талии парнишка. Совсем молоденький. Он нес в руках бумажный пакет. Парень быстро прошел к столу, выложил на блюдо курники, явно испеченные недавно. Аромат свежей сдобы заполнил комнату, вытеснив запах сырости. Рядом он положил зелень и вяленое мясо — тонкие, темные полоски.

— Это земляки передали, в Петербурге у них лавка, — зачем-то пояснил Камо.

Парень вышел и скоро вернулся с самоваром.

Я ел, потому что надо было поесть, силы потребуются, но вкуса еды не чувствовал — совсем.

Казалось, этот день бесконечный. Тянется и тянется, и никакого намека на вечер. Но в какой-то момент Бокий посмотрел на часы и коротко бросил:

— Пора.

Мы вышли во двор, и я даже присвистнул, увидев лакированное, дорого украшенное ландо. Рядом коляска — не та, старенькая, обшарпанная, на которой меня привезли сюда. Оба экипажа запряжены чистокровными лошадьми. Красавцы потряхивали гривами, переступали изящными тонкими ногами,нервно раздували ноздри.

В коляске сидели два грузина в черкесках и папахах. У одного в руках бубен, второй держал вожжи. В ландо такая же колоритная компания.

— Ну, с Богом! — пожелал Бокий, когда я уселся третьим между двумя горячими кавказскими парнями.

На берег Оредежа прибыли очень скоро. Заброшенная дача, оказывается, была совсем недалеко от усадьбы. Мне даже показалось, что она находится на наших землях. Скорее всего, так и есть. Гатчина — старая дачная местность.

На берегу Оредежа нас уже ждали. Между рекой и прудом стоял шатер, уже горел огонь в мангале, над водой Оредежа вился сизый дымок костров. Рядом с мангалом грузин в одежде попроще, старый, седой, нанизывал на шампуры мясо. Он что-то скомандовал своему молодому помощнику, тот бросил в огонь несколько зеленых веточек и тонкий, терпкий аромат майорана поплыл над поляной.

В шатре пел грузинский хор. Я с удивлением узнал мелодию. «Где же ты моя Сулико», — выводили певцы. Настоящее грузинское многоголосье — заслушаться можно.

Тут же, на раскладных стульчиках, сидели три барышни. С ними пожилая матрона в дорогом платье, с жемчугами на неохватной груди.

Девушки слушали кого-то из красавцев-мужчин и заливисто смеялись. Женщина — я так и не понял, мать, бабушка или просто компаньонка — одергивала их.выговаривая что-то по-грузински.

Подъехали две телеги, с них сгрузили столы, стулья. Кавказцы в одежде попроще установили их рядом, накрыли длинной, больше похожей на простыню, скатертью. Один столик поставили чуть поодаль. Рядом с ним встал плотный мужчина в белом поварском колпаке и в чистом фартуке. Он что-то скомандовал — гортанно, громко. К его столику понесли кастрюльки, судочки, блюда под крышками.

Лодка тоже была. Точнее — три лодки. Одна стояла на песке, на половину вытащенная на берег пруда, а две покачивались на воде, в каждой дама с белым зонтиком и мужчина на веслах. Дамы весело смеялись, одна вела рукой по воде, стараясь сорвать кувшинку.

— Нормально вы тут скрываетесь, — я хмыкнул.

— Слушай, революция — веселая вещь, ее нужно весело делать! — Камо широко улыбнулся. — Мы ж не эсеры, — и он, передразнивая, затянул:

— Вы жертвою пали в борьбе роковой… — хмыкнул и продолжил развивать тему:

— Или так: если ж погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых, дело пускай отзовется на поколеньях живых.

— Э, зачем так грустно поешь? — перебил его один из присутствующих на «пикнике». — Когда придется, тогда и придется. Это Бог сам тебе скажет,как погибать будешь. А пока жить надо, шяшлык кушять, вино пить, — и он поднял вверх руки, в каждой из которых держал по две бутылки из темного стекла.

На берегу было суетливо. Даже если бы я захотел, то не смог бы посчитать, сколько всего народу собралось здесь. Черкески, пиджаки, папахи, котелки — люди постоянно передвигались по поляне.

Отдыхающие веселились, песни, смех, гортанный грузинский говор. В этом шуме даже не сразу заметили двух всадников в казачьей форме. Я отвернулся, сделав вид, что поправляю упряжь лошади, запряженной в телегу.

— Добрый вечер честной компании! Позвольте узнать, что вы здесь делаете? — гаркнул один из казаков, привлекая к себе внимание.

К нему тут же подлетел Камо, держа в одной руке шампур с шашлыком, а в другой рог — на литр, не меньше.

— Как вовремя вы к нам подъехали! — радостно воскликнул он. — Все собрались, только вас ждали!

Я отметил, что сейчас Камо говорит на очень ломаном русском, и акцент у него сильно преувеличенный.

— По какому поводу собрались, господа хорошие? — спросил второй казак, стараясь не смотреть на рог с вином. Он отвел глаза, жадно посмотрел на шампур с мясом, сглотнул слюну.

— День ангела у моей дочери, — тут же, прервав беседу, к казакам повернулся большой, плотный мужчина.

Я даже оторопел, узнав в нем Манташева — промышленника, который серьезно занимался нефтью, буквально перекрыв конкурентам все подступы к Кавказским месторождениям. Как я слышал, не так давно этот солидный господин выкупил у братьев Нобелей Бакинские нефтяные промыслы. Интересные друзья у Бокия, состоятельные и с большими связями.

Я взял у одного из парней большой казан на треноге и направился к повару. За мной следом пошли еще трое — один с продуктами в корзине, двое с охапками дров.

— Господин Манташев, вы же понимаете, у нас дело государственное, беглого преступника ловим, — сделал еще одну попытку казачий поручик.

— Дорогой, конечно понимаем, дело государственное, важное, — Манташев всплеснул руками и тут же хор в шатре грянул:

— Боже царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…

При первых же тактах государственного гимна казаки спрыгнули с лошадей, стащили с голов фуражки и вытянулись по стойке смирно…