Глава 10

Я не мог бежать. Нога пульсировала глухой, горячей болью, каждый шаг давался с трудом. Надеюсь, не перелом. Стиснув зубы, двигался дальше. Сад сейчас казался западней, а не райским уголком, как прежде.

Жандармы идут цепью. Кажется, что слышу их шаги — четкие, хозяйские. Ветки хрустят под их сапогами.

Перебежка. Еще одна. Стараюсь беречь левую ногу. Прыжок из окна кабинета был, конечно, глупостью. Можно было вернуться в потайную комнату, отсидеться до вечера.Точно говорят, что задним умом богат человек.

Добраться до берега пруда — и я спасен.

Снова нырнул в кустарник. Господи, кто додумался посадить в саду можжевельник?.. Затаился.

В просветах между ветвями вижу мундиры жандармов, тускло поблескивающие бляхи на поясах. Один из них кашлянул потом расчихался. На него кто-то шикнул. Я замер, затаил дыхание. Сердце застучало где-то в горле. Какая-то наглая букашка настырно лезла в нос, смахнул ее с лица. Задел ветку. Раздался резкий щелчок. Сломанная ветка упала на голову. Я вжался в землю.

Жандармы уже прошли. Задержались бы на минуту — услышали бы. Уже хотел проползти дальше, но заметил яркую одежду Василия Рукавишникова. Он сегодня в пронзительно-желтом сюртуке. Даже сейчас, когда умер отец, он не надел траурную одежду. Но — мне его видно хорошо.

— К пруду идите! К пруду! — кричал он жандармам. — Там подземный ход в дом!

Берег пруда совсем близко. Уже видна беседка. Жаль, дверь в потайной ход нельзя использовать, там уже ждут.

Перебежками миновал аллеи, прополз мимо оранжереи, к пруду спустился с другой стороны от беседки. Возле беседки топтались жандармы, мне их хорошо видно, но они в мою сторону не смотрят.

Лодки на воде видно не было. Манташев со своими джигитами, барышнями и шатром уже убрался с противоположного берега.

Затаиться в ивняке? Плохая идея. Если начнут прочесывать берег, найдут сразу.Я стянул с себя пиджак, запоздало пожалев, что нагреб золотых самородков в карманы. Бросил тут же, у ствола ивы. Проверил холщовый мешочек, который дед припрятал для меня в своем музее. Развязал тесемки и вытащил большой, с мою ладонь, ключ. Старинный, с завитушками и вензелями. В рукоятку вставлен камень — кроваво-красный, похожий на рубин. И еще похожий на тот камень, что я обнаружил зашитым в подкладку моей шубейки, когда только попал сюда.

Стержень ключа обвит рисунком— две змейки, переплетенные спиралью, головами вниз, кажется, будто они выползают из камня. У самой бородки ключа змеиные головки встречались, соединяясь раздвоенными языками.

В рукоятке ключа петля, в нее продета массивная серебряная цепь.

Я надел цепь на шею, предварительно сняв рубаху. Сапоги тоже стянул. Едва сдержал стон. Левая лодыжка распухла. Раньше думал, что подобное только в дешевых боевиках бывает, где герой во время бегства обязательно подворачивает ногу. Но нет — в жизни тоже иногда случаются подобные неприятности.

Вода рядом — до нее два метра, не больше, но это пространство хорошо просматривается с высокого берега у беседки, где топчутся жандармы. Я рванулся вперед, к воде, и сразу нырнул — благо, у берега глубоко. Плыл под водой,быстро, делал короткие быстрые гребки. Боль в ноге в воде отпустила.

В легких зажгло от недостатка воздуха. Вынырнул, вдохнуть.

Тут же раздались крики:

— Вон он! Уйдет!

Звук выстрелов, свист пуль…

— Не стрелять! Брать живьем! — послышался начальственный голос.

Выстрелы стихли. Но тут же раздался залп с противоположного берега.

— Стреляют, сволочи, господин поручик! — крикнул кто-то.

— Не стрелять, обходить по берегу!

Я снова нырнул, когда вынырнул, со стороны жандармов раздался хлопок.

С того берега, к которому я стремился, стреляли в ответ. Обожгло бок и вода вокруг меня начала краснеть. Но тут же меня подхватили чьи-то руки. Стрельба не прекращалась. Я выбрался на берег и похромал за Камо в заросли ивы. Лошади уже были готовы. Мне помогли взобраться в седло. Топот копыт, быстрая езда.

Камо знал дорогу по перелескам, как свои пять пальцев. Моя задача — следовать за ним и его боевиками и, желательно, удержаться в седле.

Очень скоро мы остановились у ворот загородного дома. Нас ждали. Ворота открылись сразу же. Я спрыгнул на землю и едва не взвыл, больная нога отдалась такой болью, что прошило, кажется, до самых мозгов. Тут же ко мне подскочили парни и подхватили под руки, помогая доковылять до крыльца небольшого, кирпичного особняка в два этажа.

— Господин Манташев любезно разрешил здесь остановиться. Правда, надолго нельзя, наверняка будут обыскивать все близлежащие усадьбы и дачи, — Камо первым вошел в дверь, придержав ее для меня. — Резо! Неси бинты, Федор ранен, — крикнул он, когда в гостиную кто-то заглянул.

Я прикоснулся к левому боку — пальцы окрасились кровью, но что странно, боли я не чувствовал.

— Слегка задело, — Камо взял бинт, оторвал большой кусок и, свернув в четверо, наложил на рану, сверху перевязал куском ткани, крепко затянув узел на груди.

Я посмотрел на опухшую ногу. Опухоль не синюшного цвета, просто красноватый отек. Перелома точно нет, иначе я бы вообще не смог передвигаться.

Стянул мокрые брюки, оставшись в подштанниках. Оторвал кусок ткани и наложил тугую повязку на лодыжку.

— Есть во что переодеться? — спросил у Камо.

— Найдем, брат, — он улыбнулся, что-то сказал на грузинском своим ребятам. Скоро мне принесли чистую, сухую одежду. Брюки, правда, были немного короче, чем требовалось, а рубаха едва застегнулась на груди, но это все же лучше, чем сидеть тут с голым торсом в мокрых подштанниках.

Едва успел одеться, как послышались голоса, ржание лошадей, чей-то смех за дверью. Вошел Бокий.

— Ну что, удалось проститься с де… — начал он и вдруг споткнулся на полуслове,глаза его расширились, рот приоткрылся.

Но он быстро взял себя в руки и уже деловым тоном спросил:

— Это он?

— Да, — ответил я, снимая с шеи цепочку.

Поднял руку, рассмотрел находку на свету. Камень в рукояти ключа пульсировал, казался живым.

— Ключик, ключик, где замочек… — пробормотал я.

— Что сказал, дорогой? — переспросил Камо.

— Ничего, так — детский стишок, — ответил ему и протянул ключ Камо.

Он отшатнулся.

— Нет. Мне нельзя, не имею права, — произнес он, заметив мой удивленный взгляд.

— Но у себя оставить я тоже не могу, — возразил ему. — А если попадусь в руки охранки?

Камо подошел ближе, осторожно, будто мог обжечься, взял ключ и осмотрел его.

— Надо в безопасное место. Я оставлю его на хранение у Александра Ивановича, — он взглянул Бокию в лицо, тот кивнул.

Камо подошел к одной из дверей и распахнул ее. Моему взгляду открылся кабинет. За столом сидел Манташев и что-то быстро писал. Услышав скрип двери, он вскинул голову. Я отметил, что не смотря на вчерашний бурный вечер и, скорее всего, бессонную ночь, нефтепромышленник был бодр и свеж лицом.

— А, дорогой гость! — воскликнул он бодро. — Проходи.

— Александр Иванович, можете вы взять на хранение эту вещь? — Камо вытянул вперед руку, на которой болтался на цепочке ключ.

— Почему нет, дорогой? Сейф у меня большой, все влезет, для всего место найдется, — он встал, прошел к большому сейфу справа от окна. Послышался скрежет открываемой дверцы. С моего места было хорошо видно содержимое сейфа и первое, что бросилось в глаза — тот самый слиток золота из дедовой потайной комнаты. Отлично! Значит, Анисим успел передать Камо мой «подарок».

Манташев взял ключ у Камо, тоже осторожно, кончиками пальцев и положил его на верхнюю полку. Кованая, украшенная чеканкой, дверца сейфа захлопнулась.

Азербайджанский промышленник подошел к Камо, положил ему руку на плечо и они вместе вышли к нам.

— Расписку писать надо или так доверяете? — вроде бы в шутку поинтересовался Манташев.

— Александр Иванович, какие могут быть расписки между своими людьми? — очень дипломатично ответил Бокий.

Я как-то слышал, что Манташев, при всем его уме и всей хватке, был очень обидчив и очень щепетилен.

— Нельзя без расписки. Умру завтра, как забирать свое будете? — он прошел к столу, достал из кармана сюртука толстую пачку ассигнаций и положил перед Глебом. — Это для начала. После оценки золота отдам остальное. Но самородок… — Манташев не нашел слов, просто поднес ко рту сложенные щепотью пальцы и громко чмокнул. — Пэрсик! — восторженно воскликнул он. — Такого ни у кого нет!

— Нам столько денег не надо, — Бокий проигнорировал восторги Манташева. — Пока не надо…

Он взял несколько ассигнаций, отодвинув пачку назад, к Манташеву. Я обратил внимание, что Глеб Бокий ведет себя с кавказским миллионером как равный. Даже того почтения, что он выказывал в гостях у Бадмаева, я сейчас не наблюдал. Скорее, кавказский нефтепромышленник обращался к Глебу, как к старшему.

— Как скажете, уважаемый, — Манташев слегка поклонился Бокию.

Он сунул пачку ассигнаций обратно в карман сюртука. В свете электрической лампы сверкнули камни в перстнях, блеснула золотая булавка на галстуке. Бокий рядом с ним, напротив, был подчеркнуто прост: темный сюртук, простой жилет, застегнутый на все пуговицы, никаких украшений.

— Александр Иванович, — медленно, как будто старался подбирать правильные слова, произнес Камо, — я человек долга, вы тоже человек долга. Но скажите по совести: вы не боитесь брать… — он замялся, явно отыскивая подходящее слово и не находя его. — Брать… такое?

Манташев хмыкнул, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Шаги его были мягкими, почти кошачьими, неслышными на паркете.

— Бояться, дорогой мой, надо только одного: чтобы тебя не зарезали, пока ты спишь, — он подошел к окну, немного постоял к нам спиной, потом повернулся и посмотрел на Камо с улыбкой — так смотрят на детей. — А ключ — без замка он ничего не значит. Без замка он просто красивая вещь. Золото… Золото — искушение только для глупцов. Для меня оно — инструмент в достижении целей. Я за свою жизнь столько золота через свои руки пропустил, что даже от слитка в конскую голову размером мои руки не затрясутся. Ключ — другое дело… — Манташев остановился напротив меня. — Вы, Федор, как я наслышан, человек наблюдательный. Что скажете по этому поводу?

— Про ключ-то?.. — я не ожидал, что он обратится ко мне и на секунду растерялся. — Я скажу, Александр Иванович, что лучше для всех было бы, чтобы этот ключ никогда не появлялся на свет, — ответил как можно спокойнее. — Но раз уж он здесь… значит, так надо.

Манташев хитро прищурился, потом кивнул, словно услышал то, что хотел услышать.

— Умные слова. Редкие нынче, — он повернулся к Бокию. — Будет лежать у меня, сколько понадобится. Хоть день, хоть год, а хоть и все десять. А если я умру — у сыновей моих спросите. Они знают, что их отца никто и никогда не обманывал.

Манташев поклонился нам — всем сразу, и в этом поклоне было что-то восточное, совершенно не светское.

Бокий взял со стола оставленные ассигнации, пересчитал их неторопливо, с видимым удовольствием, хотя минуту назад отказался от лишних денег.

— Прощайте, Александр Иванович, а дальше — как Бог даст, — он поднял на Манташева взгляд — холодный, равнодушный.

Манташев открыл дверь. Мы вышли на лестницу. Камо первым, потом я, последним вышел Глеб. Тяжелая дверь закрылась за спинами с неслышным, мягким щелчком.

Пролетки уже ждали нас. Парни Камо переоделись и теперь выглядели просто — обычными извозчиками, работающими за гроши. Камо прыгнул в двухместную и первым выехал со двора загородного дома. Мы с Бокием отправились минут через пять, в четырехместной коляске с высоким пологом.

— А ты, Федор, с характером, — Бокий заговорил, когда уже достаточно отъехали от дома Манташева.

Я не ответил. Глеб достал портсигар, вытащил тонкую сигаретку, закурил.

Дорога до Санкт-Петербурга заняла два часа. Я молчал. Глеб тоже не стремился поддерживать беседу. Он явно нервничал — курил одну сигарету за другой.

Белая ночь заканчивалась, серея к утру, где-то за лесом уже начинало краснеть — рассвет.

Мы проносились мимо редких берез, потом через поле, дальше — мост через безымянную речушку. Небо над головой уже было бледным, с золотисто-розоватыми бликами от лучей восходящего солнца.

Я думал о деде. Иван Васильевич любил такие рассветы. Он, еще в пору моего пятнадцатилетия, когда только забрал меня в Рождествено, любил на рассвете выходить в сад. Бывало так вот, постоит, посмотрит на небо и скажет: «Смотри, Федя, новый день начинается. А ты в старом-то дне не наследил случаем?»…

Я тогда ничего не отвечал. Был бы действительно ребенком — не понял бы. Но взрослым умом долго пожившего на этом свете человека понимал — о судьбе говорит. Формально Рукавишников считался моим дедом, но кем был на самом деле? Скорее, другом…

Сейчас снова рассвет, и начинается следующий день моей жизни здесь — день, полный непредсказуемого…

Пролетку качнуло — съехали с проселочной дороги на мощеную.

— Ты, Федор, не серчай на меня, — Бокий повернулся ко мне и посмотрел — серьезно, хмурясь. — Без тебя нам ходу на Алтай нет, а за тобой сейчас настоящая охота открылась. И дело даже не в жандармах. Дело в… мягко говоря… «друзьях» Рифтгофена и Миллера.

— Понимаю, обратной дороги нет, и меня это не пугает, — ответил Бокию, но тут же задал вопрос:

— Кто такой на самом деле Манташев? Учитывая, что ключ для него не стал сюрпризом. Он будто ожидал, что мы его принесем.

Бокий не ответил сразу. Смотрел в сторону.

Потянуло гарью, навозом, помоями. Пролетка въехала на окраину столицы. Пошли кособокие домишки бедноты, сараи, будки дворников. Заспанные городовые шли своим привычным маршрутом. Петербург просыпался: где-то звенел колокол к заутрене, лаяли собаки, стучали подковы по мощеной улице — ранний извозчик вез купца в лавку.

Двухместная пролетка Камо ждала нас у перекрестка. Сам он сидел, положив ногу на ногу, и крутил в руках длинную ветку, иногда лениво обмахивался ею, отгоняя комаров. Увидев нас, кивнул — мол, все в порядке — и тронулся первым. Мы поехали следом за ним. Миновали Нарвскую заставу, потом Обводной канал, дальше места были знакомые и я вдруг понял, куда мы направляемся — на Мойку.

— Ты спрашивал, кто такой Манташев и почему он не удивился ключу? — вдруг решил ответить на мой вопрос Бокий. — Наверное, потому, что он более компетентен в этом вопросе, чем кто-либо. Манташев член ложи «Астрея», посвящен по рекомендации Путилова и Кандаурова. Так же член масонских лож «Гермес» и «Лотос». Он основал ложу «Юпитер». Да много что еще. Все его масонские титулы не перечислить.

Бокий снова замолчал, а я подумал: «Сам-то ты кто, Глеб Бокий? Манташев смотрит на тебя, как на старшего товарища, как подчиненный на начальника?»…

Чего еще я не знаю о революционерах? Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза, теперь открывались мне совсем с другой, неизвестной до этого, стороны. Спрашивать об этом Бокия не стал. «Меньше знаешь — дольше живешь», — это правило сейчас стало как никогда актуальным.

Но от одного вопроса, все-таки, не удержался:

— Куда мы сейчас?

— К человеку, который укроет тебя на то время, пока готовим поездку на Алтай, — Бокий улыбнулся, впервые за сегодняшний день.

Пролетка остановилась перед простым, добротным домом. Самым обычным, но видно — хозяин не нуждается в деньгах, хотя и не выставляет своего богатства напоказ.

Камо уже стоял у центрального входа, поджидая нас.

— Здесь живет… — начал, было, я, но Бокий перебил:

— Живет. И будет жить, пока мы это позволяем.

Он толкнул дверь и первым вошел в дом — уверенно, без опаски и, даже, как-то по хозяйски.