Глава 12. Истина где-то... на люстре

Что тут сказать? Кот и я, я и кот… вот это жизнь, да?

— Философ, я понимаю, хотя нет, бля! Что ты творишь? — Димон уже достал нависать надо мной и всматриваться типа сурово, что у этого мелкого засранца, ну вот вообще не получается ни разу.

— Сижу, кота глажу, — приподнимаю бровь.

Так и есть. Собственно. Сижу на диване и наглаживаю кота. Док тарахтит как трактор и ему, кажись, вообще пох, что хозяйки его рядом нет. Точнее, мне больше, чем ему, не пофиг, но я справлюсь.

— Федян, да какого хера? — взрывается Димон и усаживается на барный стул у кухонного острова.

Ждёт. Внимательно смотрит на меня и ждёт. Чего? Да откуда мне знать. Или нет. Я, понятно, знаю, но и ответить мне нечего.

— Реально, зачем? Она же свалит и ты один останешься.

— С Алиной останусь…

— Не, ты уж прости, я тебя, люблю и все дела, бро, но мне и так тяжко после тебя бабу трахать, а уж с тобой одновременно, тем более. Да и не одна она у тебя в списке же!

Встречаюсь с ним взглядами.

— Просто нужна только одна, Федь! — доносит он истину.

И откуда он такой проницательный появился на мою голову? И выгнать его не могу — хата его…

— Ей так будет лучше и, — выдавливаю, реально выдавливаю из себя слова, — безопаснее.

Димон вздыхает, у него звонит телефон, он смотрит на экран и по лицу я понимаю, что это Алина — пришлось принцессу попросить угомонить, когда она меня искала, потерявши. Он поехал и как-то они там нашли правильную позицию для единения. Красота. Бля.

Что там?

Смотрю на кота и отматываю назад всё, что случилось, пытаясь убедить себя, что всё правильно. Всё, бля, так и надо было сделать, как я сделал!

В тот момент патроны пусть и кончились, но того, кто остался не задет взрывом гранаты, угомонить удалось. Рэмбо и Крепкий орешек ты, Федя, не в себе. Не очень долго думая, на простом честном слове, пошёл следом за Маришкой. Поплёлся точнее. И оказался в свете фар своей тачки — вернулась за мной моя красотка.

Богиня же, да? Да…

— Афина, бля, — выдохнул, когда она меня усаживала на переднее пассажирское.

— Персефона, — шипела в меня, пристёгивая и бегом возвращаясь на водительское.

Выезжать из леса я ей помог, поработав навигатором. Навстречу как раз братва ехала, но и выяснять чья — нам вот вообще не очень хотелось. Телефон Зелёного в кармане ожил и я напрягся. Но обошлось — это был Леон и нас проехали его люди.

— Развлекайтесь, — пропыхтел я, понимая, что отъезжаю. Вытекло кровищи дофига. И боль, наконец, стала ощутимой.

Это я отпустил и она включилась, и сразу заявила, что я на последнем уже.

— Федь, ты как? — Омаров слышал это.

— Хуёво…

— Федя, как мне позвонить Боре или Диме? — взорвалась Марина, хотя она бодрячком держалась. Умничка моя!

— Боре нельзя, — ответил и отвалился.

Уже через какие-то всполохи сознания слышал, как она на меня ругается, потом плачет, потом ударила. Говорила с кем-то, но я так и не понял с кем…

Но и Марина не была бы собой, если бы не смогла организовать всё по высшему разряду — похороны тоже ей доверю, отвечаю.

Леон и Димон объединились, чтобы спасти мою тушку. Команда элитная врачевателей, частная закрытая клиника, а потом надомный уход под совершенно тотальным контролем моей богини. И её кота, конечно. «Дом», кстати, Димона…

Маришку тоже подлечили, домой не отпустили, да она и не рвалась — ей по кайфу меня мучить, судя по всему.

Было.

Я идиот. Знаю. Но и женщину, которая столько для меня значит, подставить просто не имею права!

Тем более, что со мной всё вообще не понятно, при чём до сих пор… Борис и Леон стоят, конечно стеной, всё там заделали, проблемы решили — трупы сдали правоохранителям, как внутреннюю разборку. Там даже Мирослава эта косу свою растрепала и изображала жертву похищения, насилия и всё такое.

Даже думать не хочу, как Ольха там это «насилие» оформлял — знаю, что жесть он иногда очень даже любит, а если и женщина правильная, так это вообще «почему бы и не… да?»

Теперь она там наследница миллионов Гусарова самого старшего, того самого, который папаша гулящий, потому что Сергея Антоновича я убрал. Та-дам!

Обращайтесь, если надо решить семейные дела. Делаю красиво. Феерично. Дорого. Но точно.

Младший Антонович грозился из СИЗО ей шею свернуть, но и тем самым нарыл себе уже прилично, что не выбраться… хотя, зная Ольху, не выберется криминальный брат его дивы — уж у кого-кого, а там у Боряна связи ого-какие.

И несмотря на то, что всё вроде срастили для закона, представили в лучшем виде, но и не закрыли дело ещё. На полку не положили, а это значит, что рыпаться мне просто глупо. А Марине?

Валялся, не в состоянии пошевелиться, смотрел, как она надо мной порхает и, бля, всё внутри в ошмётки. Куда мне свалить от преследования я понимаю, но её тащить с собой? Реально — в никуда? Сам я в каких угодно задницах выживу, но Марине нахера оно?

Я откладывал. Правда. Меня прокручивало до ора. Я не пил обезболы, чтобы физической болью глушить моральную. Только фарш обратно не провернуть… и…

— Мариш, — недели через полторы решился.

— Что-то нужно, Федь? — хлопает на меня глазками своими моя очаровашка.

Бля, как я так раньше не понял, что всё в ней меня тащит, как удава по стекловате. Столько времени потерял, просрал, проебал. Как есть.

— Ты просила увольнение, — у меня от каждого слова внутренности пробирает. Но я упиваюсь этой болью, потому что Маруська бледнеет и хмурит брови.

— Когда? — произносит одними губами.

— Ты можешь идти, богиня моя. Не надо больше…

— Работать? — не понимает она.

— Со мной носится.

— У тебя с головой проблемы, Савин?

— Нет. Ты хотела на Артура работать и… я слышал, что он тебе звонил, звал в проект. Не отказывайся, Мариш.

Так и было. Она очень сильно это от меня скрывала, но и слишком хорошо я знаю женщин, и эту конкретную, тем более. От Димона я узнал, что Артур в диком восторге от её проекта, что застройщик там ей поёт дифирамбы, потому что почти никогда не встречал дизайн-проект, который реально реальный и его не надо переделывать и дорабатывать.

Смотрел на неё. Себя хоронил. Лицо у меня серьёзное, пиздец, но вообще готов рыдать. Внутри всё очень просит, чтобы она взорвалась, убила меня нахрен или не знаю… я буду рад за неё, если всё будет хорошо с работой, которая для неё важна, которая у неё получается. И с принцем этим прусским пусть всё будет хорошо.

Но это точно без меня и того дерьма, в котором я живу.

И она должна была свалить, а у меня просто не было сил её ловить — я до туалета с трудом ходил, куда мне свою женщину останавливать?

— Ты серьёзно, Федь? Ты… ты…

И всё. Я всё.

— Гавнюк ты, Савин! — выдавила со слезами.

И ушла. Всё покидала и свалила. Без кота.

А я там лежал один и рыдал. Как маленький.

Три недели уже без Марины. Стараюсь только знать, что у неё всё хорошо, а больше ни о чём не спрашиваю.

— Там приехал физиотерапевт, — заходит в комнату Димон. Я киваю.

Пока так себе восстановление проходит. Скакать я явно больше не смогу. Кроссы не побегу, вообще вполне возможно так и буду прихрамывать на одну ногу. Ну или светила наши придумают что-то этакое для таких лузеров, как я, и исправят.

Но оно мне и ни к чему. Горстями жру антидепрессанты, радуясь, что с моими ранениями нельзя самовыпилом заняться. И убирать, как назло, не могу тоже.

Бизнес на Егоре и Славиках. Марине принадлежит хороший такой кусок моей фирмы, она просто не знает об этом. Если я решу всё загасить, то она прилично наживётся. Как и парни. Здесь у меня у всех всё прикрыто, потому что про это я тоже очень даже думаю.

Вообще у меня в голове херова тонна мыслей, иначе мне был бы кабздец.

— Отжимаешься уже, Федь? — спрашивает Михалыч. Спец, который со мной занимается реабилитацией. Мне его Леон нашёл, он у него спортсменов на ноги после травм ставит. И он младше меня, но всё же крутой чувак. Крутой. Потому и Михалыч.

— Да, начал. Только до своей нормы не тяну пока.

— Потянешь, — убеждает он меня и мы начинаем эту унылую херотень. Для меня сродни йоге, бля.

Но иначе никак. Когда Михалыч уезжает, а я остаюсь один, накатывает… до воя.

— Как думаешь, ей вообще насрать? Нет же? Да? Но и за тобой она не вернулась, — смотрю на кота, который припёрся ко мне и устроился на шее, словно воротник.

Док молчит. Он вообще не очень разговорчивый. Философ, как и я.

— Иногда хочется ей позвонить, знаешь, — жалуюсь.

И да, хочется. Ну и кота вернуть. Она же не приезжает за ним, потому что не хочет видеть меня. Прислала мне с курьером подписанное заявление об увольнении. Курьера же попросила забрать кота, но он не дался. Димон тоже не смог его поймать. А я не помогаю. Потому что — не хочу. Я ж гавнюк!..

Только вот Димон сказал, что Маришка моя уезжает… он на меня чего таким буром смотрел сегодня? Потому что видит, как мне херово, но и упрямый я, пиздец. Кот урчит и я знаю, что надо его вернуть. Надо…

Сижу ещё пару часов, смотрю в стену. Потом всё же беру кота на руки и отправляюсь, ковыляя к тачке. Это тот ещё аттракцион в моём состоянии, надо сказать, но всё что меня не убивает, определённо делает похуистом.

Молюсь, что лифты работают, потому что до третьего этажа идти, это такое себе развлечение. Да и Док тяжёлый, засранец.

Не верю, но дверь опять открыта. Это прикол такой, да? Просто слов нет. Но и Марины нет. Ещё лучше. Ловлю дежавю, а кот, вернувшись домой, радостно вырывается и уносится вглубь квартиры. Осматриваюсь. Никого нет. Действительно.

Качаю головой и перед тем, как уйти, толкаю дверь в комнату Марины… а там…

Пиздец, бля!

— Ты что тут делаешь? — меня вытаскивает из бурной деятельности возмущённый голос Марины.

Как дебил поднимаю на неё взгляд и расплываюсь в счастливой улыбке. Моя девочка не изменилась ни разу, ну, по крайней мере, когда хочет меня отчитать, как маленького. Соскучился. Пиздец как!

— Убираю, — развожу руками. — Ты что после бандитского разгрома решила, что и так норм?

И реально — вот как было, когда я её искал, так и сейчас. Просто балаган — разбросано всё, хаос полнейший, ничего не найти, да и вообще непонятно… оно лежит или валяется? И вообще что это такое лежит? Или валяется.

Собственно сейчас у меня в руках её ночнушка.

— Какой бандитский разгром? Ты совсем охренел, Савин? — рычит на меня богиня моя.

— Я кота привёз, а ты дверь бы закрывать научилась… или криминальные сводки не читаешь?

— Я в них участвую, — парирует она и я ещё больше лыбу давить начинаю.

Думаю, что ответить, а она уже делает ко мне шаг и отбирает у меня ночнушку.

— Ну, кто тебя просил, а? Кто? Я же теперь ничего не найду, — сокрушается она, оглядываясь.

— В смысле?

— В прямом! Вот это вот здесь было, — говорит она, указывая на шмотку в своих руках и на то место, откуда я её вытащил. — И там был мой паспорт. Куда ты его дел?

И пока я пытаюсь сообразить, что к чему, она уже начинает снова раскидывать сложенные только что вещи.

— Постой… что? — офигеваю. Реально так. Смотрю, как она заправски обратно творит в комнате пиздец и…

— Иди к чёрту, Савин, — срывается на меня. — Где паспорт? Ты специально? Да?

Я хочу ответить, но не очень выходит. Как она поворачивается и глаза эти, слёз полные.

— Я всё равно уеду, слышишь, потому что ты… ты… пошёл ты, Савин! Ясно тебе? Не надо мне вот этого всего. Не лезь ко мне. Убирай у себя там, у своих тёлок бесконечных, ясно? Я тебе зачем, вернул кота и свали теперь. Из комнаты моей, и из жизни!

И она плачет, высмаркивается в эту свою ночнушку. А меня прокручивает ещё сильнее. Я сильный. Я справлюсь. Хуй там. Нет.

— Мариш, — шепчу, бессильно прислоняясь к шкафу, двери которого, кстати, не закрываются, потому что забит под завязку. И я туда заглядывал. Там… как бы это мягче. Да и ёпта — тоже пиздец.

— Не называй меня так, Савин! — почти пищит она, ударяя меня рукой. И этого достаточно, чтобы поймал её и притянул к себе.

— Почему? — получаю пинок в раненую ногу и теряю дыхание, кривясь от боли.

— Боже, прости, прости, Федь, — тут же реагирует Марина. — Я не хотела. Прости…

— Не хотела? — ухмыляюсь, сквозь гримасу боли.

— Да ты! — тут же меняется она, врубая фурию. — Хотела, понял? Убить тебя хочется, мудень! Засранец. Ты… ты… и сделай, как было. Паспорт верни!

— Да не трогал я твой паспорт! Не находил я его. Тут вообще ничего нельзя найти… тут же…

— Я могу тут всё найти! — очень искренне возмущается она. — Ты зачем ко мне залез в дом? В душе у меня простерилизовал всё, хоть тут не трогай ничего-о-о!

Рыдает зло. Носом шмыгает. Толкает меня бессильно.

Нахрен. Я не герой. Не благородный ни разу. Никогда не был. Циник. Засранец. Гавнюк. И мудень. Про меня. Так и чего мне включать сейчас рыцаря? Почему я должен вести себя хорошо? Какого, бля, хера?

Простерилизовал душу ей… а я? А у меня?

Тяну к себе, обнимая руками лицо. Получаю ещё один удар, шиплю от боли, но и не сдаю позиции свои. Это противоречие. Да вот оно всё напоказ.

Моя богиня планов, расписаний и таблиц — грязнуля и создательница хаоса в своей собственной жизни. Такого, что… сука, у меня встал!

Целую губы сопротивляющейся Маруськи, меняюсь с ней местами и прижимаю уже её саму к шкафу.

— Отвали от меня, Савин, — выдыхает она так, что тут и если бы не хотел эту женщину, то переклинило бы моментом.

— Ответь только, что это на люстре висит? — а там что-то красное висит.

— Топик мой спортивный, — она так ко мне прижимается, что я сейчас точно кончу, словно малолетка, от одного предвкушения.

— Феншуй?

— Фенхуй, — огрызается она. — Просто нечаянно со злости закинула, а снять… руки не дошли.

Я кошусь на тряпку под потолком.

— Пару месяцев? — уточняю. И по глазам вижу, что она меня сейчас пнёт, отвечаю, со всей своей… душой простерилизованной. И не даю ей этого сделать.

Вцепляюсь в неё, просто охуенно вкусную мою. Самую-самую. Она вся моя. Кто-то там наверху создал эту женщину и даже мне в руки дал, а я дебила кусок, не понял этого. Точнее понял, но…

— Творишь такой же бардак в моей душе, — искренне выдаю я.

— Так и не лезь ко мне тогда!

— Меня это прёт, — это тоже очень искренне. И уже не очень понимая, что там и куда, я перетягиваю её в ту сторону, где в этом царстве бедлама стоит кровать.

Не, нах, пусть я буду жалеть об этом, пусть я… да и не буду — просто не могу я жалеть. Буду эгоистом один раз в своей жизни… махровым. Хочу себе эту женщину. И принцы пусть себе других ищут… принцесс.

— Замарашка моя, — тяну её на себя, усаживая сверху. — Идеальная.

— Федя ты… — злиться она. Потом упирается и застывает. — Не смей, нет. Я не согласна!

Я что-то там ей киваю, чувствую этот жар, который она распускает от себя, уверен, что вся уже готова и только на словах это сопротивление. Упрямое.

— Федя, — но нет, всхлипывает, и я всё же настраиваю себя, смотрю ей в глаза. — Я не хочу быть одной из, понимаешь? Не хочу быть засечкой на твоём…

— Так, — на чём? Она-то точно выдала бы какой-то треш феерический, — ты охренела? Какие другие, Мариша? Не хочу я никого. Малыш, тебя хочу, слышишь? Ты не засечка, бля, ты пиздец, торнадо, снесла всё, хер разберёшь. Как здесь…

И я знаю это, сильнее прижимаю к себе за бёдра, чтобы чувствовала, как именно меня растащило. И я же знаю себя. Знаю. Я уже столько времени без секса, без уборки, без порядка вообще. В голове, в жизни… а она вот влетела и всё, как надо стало, словно по щелчку.

— Я мудень, засранец, дебил и гавнюк, да, но я, бля, чтобы я позволил ещё где-то тебе такой же пиздец творить? — переворачиваю её, нависая, забираюсь под подол лёгкого цветастого платья. — Это убирать буду только я, поняла? — очень двусмысленно получается, потому что стаскиваю с неё трусы, отправляя туда же к топику её. На люстру.

— Федя, — тянет моя богиня гортанно, когда, наконец-то вхожу в неё.

Бля. Рай! Отвечаю. У меня тут персональный рай! Только мой.

Даже эти её «нет-да-нет» и тяжёлый выдох «вот таааам, сильнее» — до космического фейерверка, твою мать! Двигаюсь на максималках жёстко — влажно, горячо, охуенно! Всё это сюрно до кругов в глазах, но так мне нужно. Это вот нужно. Что больше ничего не надо. Я даже не думаю о долгом, мне надо жёстко обозначить позицию и просто, как самцу, пометить своё. Потому что…

Это только начало. Отвечаю!

— Кончай, сучка моя, кончай, — хриплю на выдохе и она выворачивается и заливает меня тёплой мокрой волной влаги.

А я реально всегда отвечаю за то, что делаю. Или я был бы не я…