Глава 9

Бажанова не было, или он всякой фигней заниматься не хотел. Секретарша Виктория показала на стул.

– Подождать немного придется, – задумчиво объяснила она.

– Кого хоть? – полюбопытствовал я.

– Замдекана вашего, Антона Васильевича.

Я кивнул и сел. Подождем. Зачем – я сам не знал. Только позвонил по приезде Давиду, он тут же огорошил: давай пулей в деканат, ищут, как пропавшую невесту на свадьбе. Хвостов у меня нет, пропусков – тоже. Что доценту Клочкову понадобилось? Оставалось только прикидывать.

– Вика, а что за повод для встречи? – потихонечку спросил я, когда секретарша оторвалась от разбора бумаг в правой от себя стопке.

– Что-то там про видео, – чуть подумав, ответила она. – Какую антисоветчину вы смотрели хоть?

– Ты что, даже в мыслях не было, – отмахнулся я. – Скажут еще, Солженицына хором читали. Ничего такого.

Тут прибыл товарищ Клочков. Зам по работе со студентами четвертого и пятого курсов. За пятьдесят, с лицом крепко пьющего тракториста. Хотя в разговоре показывал чудеса эрудиции и предмет свой, патологическую физиологию, знал досконально. Говорили, что харьковский профессор Альперн советовался с ним насчет изменений в своем знаменитом учебнике, но мне всегда казалось, что эти слухи сам Клочков распространяет.

– Ага, Панов, нашелся, пропажа. Сколько вас искать можно, товарищ студент? – Он расстегнул пиджак и сел за свой стол.

– Так каникулы, уезжал по путевке, – пустился я в объяснения.

– Путевка – это хорошо, Панов. Вот только жалоба на вас поступила. – Он открыл ящик стола и достал оттуда лист писчей бумаги. – В ректорат. Они нам спустили, разобраться. Пока решили на месте выяснить, ты у нас на особом, так сказать, счету… – Судя по всему, это обстоятельство ему нравилось не очень, по крайней мере, произнес он это несколько иронично. – Вот, пишут, слушайте. – Он надел очки и начал читать хорошим лекционным голосом: – «Устраивает в своей квартире подпольные просмотры антисоветских и порнографических фильмов». Не анонимка какая-то, Панов, люди всерьез собираются обратиться в соответствующие органы! Вы головой хоть думаете, что за вами в этом доме глаз да глаз? Любой чих под микроскопом рассматривать будут!

– Антон Васильевич, послушайте, – вклинился я в воспитательный процесс. – Из всего написанного правдиво только одно утверждение.

– Это какое же? – Клочков откинулся на спинку стула. – Про порнографию или про антисоветчину?

– Про то, что у меня собирались мои однокурсники. И что смотрели видео. Никто не буянил, после одиннадцати не шумели, разошлись тихо. Я на своей жилплощади могу принимать любых гостей в любое время. А тут сессию сдали, собрались, посидели. Фильмы смотрели, было… – Я задумался, будто вспоминаю. – Фильм «Апокалипсис сегодня», про преступления американской военщины во Вьетнаме. Это раз. – Я загнул палец и улыбнулся про себя слегка сморщившемуся от официальных формулировок лицу замдекана. – Про спортсмена еще, «Рокки». И фильм про морские приключения, «Челюсти». Больше не было ничего. А что там кому показалось, когда он под дверью подслушивал, я не знаю.

Тут я немного привстал, пытаясь рассмотреть подпись доброжелателя, но не преуспел – хитро улыбнувшись, Антон Васильевич заяву положил на стол писаниной вниз.

– Объяснительную пиши, Панов, – сказал замдекана. – Бумагу вон в стопочке возьми, – кивнул он на угол своего стола.

– Про что? – удивился я.

– Про кино, товарищ студент, – получил я в ответ.

Тут дверь открылась, в деканат вломились какие-то первокурсники, жаждущие получить справку с места учебы, и кляуза под воздействием сквозняка, красиво вспорхнув над столом, спланировала на пол, прямо к моим ботинкам. Будучи вежливым и воспитанным парнем, я документ поднял и отдал Клочкову. Буквально на секунду взглянув на заявление. Что же, О.Г. Пилипчук, к.м.н., ст. препод. кафедры общей гигиены, я не злопамятный. Как отомщу, так сразу и забуду.

– На чье имя писать? – поинтересовался я, доставая из кармана ручку.

– На Николая Николаевича, – буркнул Антон Васильевич.

– Вот, пожалуйста, – отдал я ему листик буквально через минуту.

– Быстро ты что-то. – Клочков поправил очки и прочитал объяснительную. – Хм, надо запомнить, такого тут еще никто не выдавал. Лаконично, ничего не скажешь. «В свободное от учебы время поступков, порочащих высокое звание советского студента-медика, я не совершал».

– А что, мне свое свободное время подробно описывать надо? – пожал я плечами. – Вот кому хочется проступки найти, – я кивнул на кляузу, которую Антон Васильевич на всякий случай прижал какой-то папкой, – тот пусть и доказывает, что таковые имели место. Я пойду?

– Идите, Панов, идите, – сказал Клочков, соединяя скрепкой мое объяснение с гнусным поклепом от Пилипчука. Или это женщина? Скоро узнаем.

* * *

Зашел в автомат, позвонил Томилиной. Сидит дома на больничном, скучает. Собирается со мной побеседовать на очень серьезную тему. Блин, одни загадки. У женщин все темы серьезные, от внеплановой беременности до покупки нового платья. Первого как-то не хочется, во втором я не эксперт. Ладно, договорились, что вечером заеду, когда родители на работе будут, там и поговорим, если Елена к тому времени не передумает.

Выходя из телефонной будки, зацепился взглядом за рекламное объявление. Ну да, этого добра здесь мало, практически совсем нет, вот взор и останавливается. Предлагалось пройти курсы подготовки водителей при ДОСААФ. Адресок, кстати, рядом совсем, пять минут ходьбы. А почему бы и нет? К весне экзамены сдам, пока снег сойдет, можно и про транспорт подумать. Решено, иду! Время есть, деньги – тоже, паспорт при мне. Что еще может помешать?

Как ни странно, никакой бюрократии. Записали на курсы, отправили в кассу оплатить. Девяносто семь рублей и три месяца. А потом экзамены – и ты водитель категории В. Без права найма. Пошел искать инструктора. Надо же еще на берегу узнать, что тут за правила игры. А то к оплате может добавиться головная боль.

Авдеев Константин Иванович оказался коренастым дядькой со смешной залысиной, как у певца Джо Кокера – у того тоже остался клочок челки на облысевшем лбу. Он сидел на пассажирском сиденье видавшей виды белой «копейки» и читал «Вечернюю Москву».

– Чего хотел? – спросил он, когда я уточнил его фамилию.

– Да вот насчет курсов узнать, – улыбнувшись, сказал я.

– В кассу платишь, расписание скажут. Что там узнавать? – буркнул он, возвращаясь к газете. Не сработала улыбка, значит.

– Я уже оплатил и записался. Хотел бы обговорить некоторые… нюансы.

– Слушай, если ты научился на папкиной машине круг по двору делать и знаешь, сколько фонарей в светофоре, то от занятий это не освобождает. Все, свободен.

– У вас кран печки неисправен, – сказал я, узрев у него под ногами лужицу антифриза.

– Что? – Он глянул себе под ноги. – Блин, и правда. Знаком с машиной?

– Можно сказать, в совершенстве, – ответил я.

У меня самая первая машина была вот такая «копейка». Жена говорила, что за пять лет владения я под железякой провел намного больше времени, чем на ней. Наверное, не было в этом антиквариате такого ремонта, который бы я не делал, преимущественно – своими руками. Машина-конструктор. Потому что с больших денег пятнадцатилетнюю легенду отечественного автопрома никто покупать не будет.

– Ну садись, покажи совершенство, – хмыкнул Авдеев.

Завелся. Вроде нормально пока, машина прогрета, можно в путь. Особо вроде не тарахтит.

– Куда ехать? – спросил я.

– Вон к тому крыльцу пока, – показал Авдеев. – Потихонечку только.

Тронулся спокойно, плавно, без рывков. Сцепление убито в хлам учениками – отпускаем еле-еле. Да и что тут ехать, метров двадцать от силы.

– Еще куда-то? – полюбопытствовал я, когда инструктор вернулся. Оказывается, ему газету отдать надо было.

– Ну давай на улицу, хрен с ним, – махнул рукой Константин Иванович.

Мы выехали со двора ДОСААФ, и потихонечку, под сорок, я покатил. Дорога пустая, чищенная от снега, никто не мешает.

– У вас ступичные подшипники менять надо, – сказал я. – Шумит в повороте уже. И подвеска передняя тарахтит.

– Кто ж тебе новые детали даст, пока она ездит? – проворчал инструктор. – Вот тут останови, за сигаретами схожу.

– Нельзя здесь, под знаком.

Не купился я на стандартный подвох. Знаем, плавали. Правда, это на экзаменах чаще: провоцируют на нарушение правил, потом замечание делают. Пару раз еще Авдеев пытался меня на такой фигне поймать – то через двойную сплошную поехать, то с крайнего левого ряда направо повернуть. Долго ездили, больше часа. Когда вернулись и я припарковался на том же месте, где мы встретились, инструктор вздохнул:

– Ну, навыки есть, правила знаешь. Но сам понимаешь, посещать надо… Хотя смотря по обстоятельствам, – заметно веселее сказал он, когда две купюры по двадцать пять рублей внезапно появились в поле его зрения. – Теорию сдашь?

– Да я столько не выпью, чтобы забыть, – ответил я. – В любое время и в любом состоянии.

– Ладно. Как тебя? – Авдеев достал из кармана записную книжку. – На занятия можешь не ходить. Первые полтора месяца. Телефончик мой запиши, созвонимся, уточним детали перед экзаменами в ГАИ.

Второй полтинник я решил сейчас не отдавать. Время терпит. А через полтора месяца я его еще раз навещу, чтобы не забывал.

* * *

Ну все, теперь – к Давиду, за Кузьмой, которого он приютил у себя на время отсутствия. Заодно, как говорит незабвенный старший фельдшер Галина Васильевна, пизжиков выписать. Ибо инициатор должен получить сполна от своих действий.

Ашхацава ждал меня с известиями из деканата. Небось, уже извелся весь. По его подсчетам, меня там уже часа три держат в коленно-локтевой позиции. Про курсы водителей я ему, естественно, не сообщал. Зашел по дороге в гастроном, взял пивка пару бутылочек: посидим, пообщаемся.

Дава и вправду горел от нетерпения. Странное дело, он даже за свое вероятное отчисление не так переживал. Чует кошка, чье мясо съела. Впрочем, настоящего кошака предъявили во всей красе, спящего и с набитым брюхом.

– Привет, ну что там в деканате было? – нетерпеливо спросил он, едва я захлопнул дверь.

– Херово все, – сказал я, стаскивая ботинок. – Некто Пилипчук, старший препод с общей гигиены, пожаловался, что я организовал видеосалон, где показываю антисоветчину и порнуху.

– Ну ничего себе! – воскликнул абхаз и добавил что-то вдохновенное на родном языке, мало похожее по интонации на пожелания долгих лет и здоровья. – Только Пилипчук – это баба. Помнишь, из соседней двери выглядывала?

– Помню. Интересно, откуда эта грымза высосала антисоветчину?

– Чтобы труднее отмазаться было, зачем же еще. Она же молодость провела среди газет с призывами покарать банду наймитов капитала и бешеных псов империализма. Объяснительную писал? Кому?

– Клочкову, – вздохнул я. – Написал, что в свободное время ничем предосудительным не занимался.

– И все? – удивился Давид. Выражение лица у него было, как у того комика, который спрашивал: «А что, так можно было?»

– Конечно. Чем меньше подробностей, тем лучше. Придраться не к чему. Но на словах я Клочкову сказал, что да, кино смотрели. «Апокалипсис сегодня», «Рокки» и «Челюсти». Дай открывашку, на кухне в среднем ящике. – Я достал из атташе-кейса пиво. – Смотри, раз ты народ привел, на тебе теперь задача всех обзвонить, переговорить и согласовать. Чтобы в случае расспросов все говорили одинаково. Сам понимаешь, в институте не удержится никто, если дело запустят.

– А что сделаешь… – Ашхацава тяжело вздохнул и глотнул пиво из горлышка. – Понимаю, что накосячил. Обзвоню сейчас всех, конечно же. И какая же сука сдала нас?

– Может, просто бла-бла неосторожное, девки трепались в женском туалете, препод услышала… Или точно под дверью дежурила.

– Ну я им! – Князь сжал кулаки.

Я не стал говорить Давиду, что кляуза на меня одного. Пусть постарается, в следующий раз головой думать будет, а не чем обычно. Впрочем, хрена с два им, а не следующий раз. Такой хоккей нам не нужен. Я из своей квартиры проходной двор устраивать не планирую. В пешее путешествие по известному адресу идут все без исключения. Нет, исключение есть. Для лучших друзей и любимых женщин.

Что-то я завелся. Понятно, что ступил, мозги на гулянке порастерял. Все равно это уже случилось. Так что переживать? Будут проблемы – постараюсь решить. А прошлое изменить уже не получится. В следующий раз тоже головой думать буду. Вот как про гражданку Пилипчук.

Хочется кляузнице что-нибудь такое сотворить, чтобы навсегда варежку прикрыла.

* * *

Хорошо быть кисою. Кузька так и не проснулся, ему пофиг было перемещение на какую-то ветошь в картонную коробку из-под обуви, в которой его и сюда привезли, и транспортировка этой тары в авоське в метро. Открыв дома крышку, я даже забеспокоился, не случилось ли чего с мохнатым товарищем, но тот вдруг широко распахнул глаза, потянулся и мяукнул.

«Жрать давай, чего вылупился?» – послал он мне мощный телепатический сигнал, подкрепляемый весьма требовательными воплями.

– Молчи уже, гад, – шикнул я на него, – а то Пилипчук еще жалобу напишет, что я над животными издеваюсь. Сырок будешь? Соглашайся, у меня все равно больше ни хрена нет.

Давид его голодом морил, что ли? Да нет же, пузо барабаном было, налопался. Куда в него влезла половинка стограммового сырка за четырнадцать копеек, я не знаю.

Глядя на чавкающую и сурово урчащую животину, я и сам подумал, что неплохо бы перекусить, а то абхазский князь ни хрена не предложил. А после пива меня на еду пробивает очень сильно. Но готовить не хочется ни грамма. Разленился я на цековских харчах, все готовенькое и на выбор. На обратном пути один раз всего в вагон-ресторан сходили за полтора дня.

Решено, позвоню Елене, пусть мечет мамину еду на стол, выезжаю. Вещи потом разберу, ничего с ними не случится, не протухнут. Блин, монтажники придут телефон устанавливать только на следующей неделе. Придется обуваться и снова идти на улицу.

Хочешь рассмешить бога – поделись с ним своими планами. Лена сняла трубку, будто ждала у телефона.

– Слушай, хорошо, что ты позвонил. А я хотела записку тебе писать. Мне бежать надо! – выпалила в трубку Томилина.

– А что случилось? – спросил я. – Это связано с твоим серьезным разговором?

– Нет, просто у Нади Бибиковой, ну ты должен помнить ее, она у меня в гостях была, свекровь, Анна Семеновна, заболела, в больницу положили. Муж ее, Володя, в командировке, а с девочкой ее посидеть надо, четыре годика всего, я оттуда на работу сразу завтра…

К концу рассказа я уже слабо понимал перипетии страданий четырехлетней свекрови, которая уехала в командировку. Зато до меня дошло то обстоятельство, что покушать на халяву не получится. А разговор про что-то важное Лена перенесла на завтра. Точно не про беременность. Ближе к платью, скорее всего.

Пойду в магазин, куплю хлеба, кефира, колбасы и прочих стратегически важных в жизни каждого холостяка продуктов. И еще всем назло пачку пельменей, сварю, съем единолично.

* * *

– Панов, что ты думаешь насчет «жигулей»?

– Ты про пивбар? После работы можно съездить, креветочек поесть. Я за.

– Дурак, я про машину.

Я страдальчески посмотрел в потолок, потом – на Лебензона, который на врачебной конференции разносил шестую бригаду за пропущенный инфаркт. Потому что по рекомендации скорой клиент побрел в поликлинику, где чуть не окочурился, сидя в очереди к терапевту. Главврач метал громы и молнии не только на проштрафившихся врачей, но и на весь коллектив в целом. На его лице застыло кислое выражение, будто съел сразу пару лимонов. Физиономия Ароныча сильно диссонировала с жизнерадостным настроем Томилиной, которая для галочки задала мне вопросы про каникулы и тут же начала на ухо рассказывать про знакомого, который продает вазовскую «трешку».

– Ты же сам мне советовал купить машину!

– Советовал, – послушно согласился я.

– У моей подружки отец продает годовалую.

– А права у тебя есть? Курсы не две недели, побольше.

– Есть, сдала… с третьего раза… два года назад еще.

– Родителям что скажешь? Машину не спрячешь в книжку.

– Заняла.

– У кого?

Тут-то Томилина и задумалась. Да, тяжело легализовать «бриллиантовые» деньги в Союзе при зарплате в сто пятьдесят деревянных в месяц… В будущем как? Сказал, мол, кредит в банке – и все, вопросов ни у кого нет. Только повсеместное сочувствие – такую кабалу на себя повесил. А сейчас?

– Надо подумать… – Лена озабоченно закусила губу.

– Ты у Харченко в больнице была? – отвлек я девушку от тяжелых автомобильных дум.

– Была. Прооперировали, рана хорошо заживает. Но ему еще лежать и лежать. Вроде в аварии его не виноватят – мигалка и сирена были включены.

– Сирена не была.

– А свидетели «вспомнили». – Лена пожала плечами. – Нам временного водителя дают сегодня. Какого-то Фролова.

– Ну дают и дают.

Вслед за всеми я поднялся, но был остановлен Лебензоном.

– А вас, Панов, я попрошу остаться!

Надо было видеть лица коллег. В меня опять попала пуля «дум-дум», и мои ошметки разлетелись по всему конференц-залу.

К моему удивлению, никакого разноса не было – Ароныч даже предложил мне кофе из своего термоса:

– Андрей, я знаю… – Тут Лебензон замялся, отхлебнул из кружки ароматного напитка. – У вас там, – последовал кивок в сторону потолка, – есть высокопоставленные покровители.

Я поперхнулся кофе, но промолчал. Посмотрим, к чему это все идет.

– С моим, точнее с нашим, коллегой случилась неприятная история…

Заведующий подстанцией прям весь сморщился. Подъехала новая порция лимонов. А вслед за ней – история про Каверина Николая Михайловича, главврача всей столичной скорой помощи. Который реорганизовал всю службу, сделал кучу полезных нововведений, и всем, что у нас есть, мы обязаны ему лично. И вот с этим Кавериным случилась типичная история. В ходе реформ Николай Михайлович нажил кучу врагов в медицинских кругах. За что получил донос в прокуратуру: мол, главврач самым беспардонным образом берет взятки со всех подряд, начиная от подчиненных и кончая пациентами. Появление этого разоблачительного документа было продиктовано, конечно же, отнюдь не трогательной заботой о моральной чистоте скоропомощных рядов. Цели доносчиков были более прагматичны – убрать неудобного Каверина, посадить на его место блатного сыночка замминистра.

– У Николая Михайловича был обыск. – Лебензон выстроил брови домиком. – Нашли ерунду: бутылки с иностранным алкоголем, одежду из капиталистических стран…

– Арестовали? – поинтересовался я, прикидывая, что делать.

– Да. Вменяют получение взяток. Причем пострадавших и свидетелей в деле нет!

– О как… Социалистическая законность на марше, – неосторожно брякнул я, вызвав страдальческий вздох Лебензона.

– Андрей, очень прошу, поучаствуйте в судьбе нашего коллеги.

– Начальника.

– Ну пусть начальника. Мы в долгу не останемся!

Ага, знаю я эти долги. Месяц назад этот самый страдающий Лебензон устраивал мне подставы со сменами, дабы уволить. А тут вдруг всполошился… С другой стороны, не за себя же просит, а за Каверина. Я про него слышал. Участник Великой Отечественной войны, отличный врач и еще лучший администратор, который действительно вытащил московскую скорую из коматозного состояния в 60-х годах.

– Сделаю, что могу, – коротко ответил я. – Мне на вызов пора, диспетчер зовет.

* * *

Фролов оказался мрачным небритым здоровяком – полной противоположностью Харченко. По дороге он молчал, тупых шуток в эфир не выдавал. Вел аккуратно, на красный не проскакивал. С другой стороны, каких-то экстренных вызовов нам поначалу и не давали. Опять скоропомощная рутина – с давления на разные старческие болячки.

Но потом все-таки посыпалось. Сначала отправили дежурить на пожар. Горели два гаража и пристройка магазина, которая примыкала к кооперативу. Доблестные борцы с огнем уже добивали остатки пожара, общественность держала за руки какого-то бородатого мужичка, который все рвался к подростку с подбитым глазом. Паренек всхлипывал, лицо у него выглядело обгоревшим – опаленные брови, волосы.

– Что тут происходит?

Я прихватил бородатого за шкирку, Томилина бросилась заниматься подростком, затащив его в салон скорой. Дверцу оставила открытой. Не дело, конечно, там же холодно сейчас будет.

– Это пасынок мой. – Мужик сник, перестал вырываться. – Бензин с дружком отливали в гараже.

– Да мы аккуратно! – взвыл паренек, не то от возмущения, не то оттого, что Томилина что-то ему задела.

– Дураки решили спичкой подсветить, посмотреть уровень. Ну что, увидели?!

Мужичок дернулся, но я держал его твердо.

– Увидели… – Пасынок зарыдал.

– Полквартала увидело, – произнес стоявший неподалеку пожарный.

Огонь потушили быстро, пасынка мы свезли в детскую больницу, после чего нам сразу дали внезапные роды. Делать было нечего – врубили люстру и с белыми лицами помчались по адресу. Бледными от воспоминаний были только мы с Томилиной, водила даже не поморщился. Хотя ехать пришлось по не чищенным после снегопада улицам.

Роженицей оказалась толстая женщина, которая до начала схваток даже и не знала о своей беременности. Не просто толстая, а пипец какая, планка в полтора центнера давно была ею взята. Она и сейчас жевала, отрывая кусочки от лежащего рядом батона.

– А месячные у вас когда закончились? – Томилина выпала в осадок. – Девять месяцев без цикла – и никаких намеков?

– Тошноты не было, ну живот крутило. – Дамочка пожала плечами, вытирая пот со лба платком. – А крови у меня и раньше пропадали, подумала, что сбой какой…

– Я же так аккуратен был!

Пока мы помогали женщине спуститься к машине, ее маленький, тщедушный муженек все переживал за ситуацию. У семьи уже и так было трое детей – похоже, четвертый в планы супруга совсем не входил.

– Это такая же фигня, как и на дороге, – пожал плечами Фролов, открывая дверь рафика. – Ты-то можешь быть аккуратен, а вот другие участники движения – нет.

Стартанув с пробуксовкой, мы оставили муженька на дороге с открытым ртом.