18

Следующее утро началось с ощущения каменного комка в желудке, который не исчез даже после крепкого чая. Письмо лежало на грубом столе, как обвинительный акт, и от него, казалось, тянуло холодом.

— Не пялься на него, — сказал Ардан, наливая себе чашку. Он был уже одет в свой деловой камзол, и снова выглядел как деловой дракон-банкир, а не как мужчина, который вчера целовал меня у костра. — От этого оно не растворится. Быстро завтракаем и в путь.

— Я не голодна, — пробормотала я, ковыряя ложкой в овсянке.

— Ешь, — его тон не допускал возражений. — Сегодня тебе понадобятся силы. И не только физические.

Мы доели почти в полном молчании. Даже Фенька, обычно болтливая с утра, лишь изредка поглядывала на нас умными глазами и вздыхала. Я чувствовала себя так, будто собираюсь на собственную казнь.

Дорога в город в этот раз была не весёлой прогулкой. Мы ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Я смотрела на привычные пейзажи — зелёные холмы, стада овец вдали — и не находила в них утешения. Всё это могло перестать быть моим. Всё это могла отнять какая-то Роза, о которой я знала лишь то, что она набрала долгов и сбежала.

— Мы едем не на казнь, — наконец нарушил тишину Ардан, не глядя на меня. — Мы едем за оружием. Юридическим. И первое, что нам нужно — хороший адвокат.

— А у тебя и правда есть знакомые? — спросила я без особой надежды. —

Он кивнул, слегка подтягивая вожжи.

— Есть. Один. Он… своеобразный. Но он лучший в Магсуде по делам о магической собственности и кабальных договорах. Его зовут Корвин. Корвин Стальной Коготь.

— Стальной Коготь? — я удивлённо подняла бровь. — Это… это имя или титул?

— И то, и другое, — Ардан усмехнулся. — Он не совсем человек. Вернее, совсем не человек. Но не спрашивай. Увидишь сама.

Это заявление не добавило мне спокойствия. «Не совсем человек» в этом мире могло означать что угодно — от эльфа до говорящего гриба с юридическим образованием.

Адвокатская контора Корвина располагалась не в престижном районе, а на самой окраине Солнечного Камня, в кривом переулке, пахнущем влажным камнем и старой бумагой. Вывеска была скромной, почти нечитаемой: «К. Стальной Коготь. Консультации. Защита. Возмездие». Последнее слово заставило меня съёжиться.

Внутри пахло пылью, пергаментом и чем-то химическим. Контора представляла собой одну комнату, заваленную стопками бумаг, свитков и книгами до самого потолка. За огромным, заваленным хламом столом сидело… существо. Невысокое, сгорбленное, в потёртом чёрном сюртуке. Его лицо было острым, с крупным крючковатым носом и пронзительными чёрными глазами, которые сверкали из-под густых бровей. У него были длинные руки, с костлявыми пальцами, которые заканчивались блестящими, словно отполированными, тёмно-серыми когтями. Он что-то быстро писал одним таким когтем, макая его в чернильницу, даже не глядя на нас.

— Корвин, — позвал Ардан, не смущаясь беспорядком.

Существо подняло голову. Его чёрные глаза медленно обвели Ардана, потом переключились на меня, изучающе, как торговец изучает товар.

— Вольгард, — его голос был скрипучим, как несмазанные петли. — Редкий гость. И с… клиенткой. Интересно.

— У нас проблема, — Ардан отодвинул стопку бумаг и посадил меня на единственный свободный стул, сам встал рядом.

— В Магсуд подан иск. Роза Монтегю оспаривает переход фермы «Серебряный Ручей» к моей клиентке.

Корвин отложил свой стальной коготь-перо.

— Монтегю… — он произнёс имя так, будто пробуя на вкус. — А, та самая беглянка. С долгами. Интересно. Прошло сколько? Полгода? Больше. И вдруг… такая активность. Суть претензий?

Я заставила себя говорить, хотя голос звучал неуверенно.

— Если в кратце, то она утверждает, что её вынудили оставить ферму. Что было… незаконное давление. Оспаривает сумму долга.

Корвин медленно кивнул, его когти постукивали по столу.

— Стандартно. Очень. Слишком стандартно для такого длительного молчания. У вас есть копия иска?

Ардан протянул ему письмо. Корвин взял его своими странными руками и начал читать. Его чёрные глаза бегали по строчкам с нечеловеческой скоростью.

— Хм, — наконец произнёс он. — Формально составлено… грамотно. Чувствуется рука не провинциального писаря, а столичного законника. Дорогого. Интересный пункт здесь… — он ткнул когтем в один из абзацев. — «Временное оставление имущества под давлением непреодолимых обстоятельств». О, это любимая уловка. Докажи, что обстоятельства были «преодолимы». А где грань? Никто не знает.

— Можно ли это оспорить? — спросил Ардан, и в его голосе впервые за утро прозвучало нетерпение.

— Всё можно оспорить, дракон, — Корвин усмехнулся, обнажив ряд мелких, острых зубов. — Вопрос — какой ценой и с каким шансом. У вас есть доказательства ваших вложений? Сметы? Квитанции? Свидетели улучшения состояния имущества?

— У меня есть записи, — сказала я. — И… и есть результат. Ферма сейчас не та, что была месяц назад. Она цветёт!

Корвин посмотрел на меня так, будто я сказала что-то наивно-глупое.

— Результаты — это хорошо, чтобы вывести судью на эмоции, девочка. Но судебный процесс — не конкурс красоты ферм. Нужны цифры. Бумаги. Фактологическая цепочка. Вы завезли столько-то досок, столько-то гвоздей, наняли (хоть и нелегально) дракона для строительства… — он бросил взгляд на Ардана, — … посадили семена, купили скот. Всё это — увеличение стоимости. Против этого — голословные утверждения о «давлении». На чью чашу весов склонится суд? — Он пожал узкими плечами. — Зависит от судьи. И от того, кто лучше подготовится.

— Мы готовимся, — твёрдо сказал Ардан. — Мы здесь. Мы нанимаем тебя.

Корвин задумчиво постучал когтями.

— Мои услуги… недешёвы, Вольгард. Ты знаешь.

— Я знаю, — кивнул Ардан. — И я заплачу. Это вопрос принципа.

Принципа. От этого слова у меня снова сжалось внутри. Он готов платить за меня. Снова.

— Хорошо, — Корвин взял чистый лист и снова окунул свой стальной коготь в чернила. — Тогда начнём. Мне нужна от вас вся информация. Всё, что помните. Даты, суммы, имена поставщиков. И самое главное — все контакты с этой… Розой. Были ли угрозы? Письма? Слухи?

— Ничего, — честно сказала я. — Я её никогда не видела. Только слышала, что она сбежала.

— Слишком чисто, — пробормотал Корвин, делая какие-то закорючки. — Значит, давление, если и было, исходило не от вас. От кого же? — Он посмотрел на Ардана.

Тот встретил его взгляд без колебаний.

— Долговые обязательства были оформлены по всем правилам. Никаких угроз. Только условия договора.

— Которые она теперь называет «кабальными», — усмехнулся Корвин. — Ладно. Работа есть работа. Через три дня привезите мне все свои записи, все сохранившиеся бумаги. А я пока покопаюсь в делах госпожи Монтегю. Узнаю, на чьи деньги она вдруг ожила.

Мы вышли из конторы, и я вдохнула полной грудью сравнительно свежий воздух переулка. В голове гудело.

— Он… жуткий, — выдохнула я.

— Он профессионал, — поправил Ардан. — И нам сейчас нужно именно это.

— А что он такое? — не удержалась я.

— Точно неизвестно. Говорят, в нём течёт кровь древних законников, тех, кто составлял первые своды законов. Они были… юридическими фанатиками. И их когти оттачивались о камень правды. Или это просто метафора, а он просто мутант с хорошими связями. Не важно. Важно, что он на нашей стороне.

Мы поехали на рынок. Но сегодня я не могла с прежним азартом торговаться и улыбаться покупателям. Мысли были там, в пыльной конторе, среди стопок бумаг. Я механически продала зелень и огурцы, уложившись в рекордное время.

— Всё, — сказала я Ардану, который ждал меня у телеги. — Поехали обратно. Мне нужно… мне нужно копаться в своих записях.

Он кивнул, и мы тронулись в обратный путь. Солнце уже стояло высоко, но его свет не радовал.

— Алёна, — вдруг сказал он, не глядя на меня. — Этот суд… что бы там ни решили… ферма — это не только земля и постройки.

— А что ещё? — спросила я тупо.

— Это ты. Даже если формально бумаги отдадут кому-то другому… ты уже здесь. Ты это место изменила. И меня изменила. Это уже не отнять.

От этих неожиданно мягких слов в горле встал ком. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня на глаза навернулись слезы.

Мы доехали до фермы, и я бросилась к своему сундуку, к той самой книге бабушки Ардана. Вытащила её и принялась листать, выискивая свои корявые пометки на полях. «Купила гвозди», «семена моркови у Бормика — в обмен на помощь с забором», «доски от Ардана — подарок? долг?». Всё было таким хаотичным. Не бухгалтерская книга, а дневник отчаяния и первых надежд.

— Эй, ревизорша, — раздался голос Феньки. Она стояла в дверях и наблюдала за моей вознёй. — Нашла чем заняться. Лучше бы удобрение своё проверила, а то что-то кабачки сегодня слишком уж буйно пошли. Скоро сквозь забор полезут.

Я оторвалась от книги. Действительно, грядки с кабачками выглядели… неестественно. Плети, и без того мощные, сегодня буквально стали огромными, листья были сочными, а под ними угадывались уже солидные плоды.

— Иди посмотри, — фыркнула Фенька. — А то твоё зелье не столько удобряет, сколько сводит с ума всё вокруг.

Я подошла поближе к грядке и замерла. Кабачки были великолепны. Но не это привлекло моё внимание. Земля вокруг них… светилась. Слабым, едва уловимым зелёным сиянием, которое было видно только в тени от листьев. Как глубоководный планктон. Я присела и осторожно тронула почву. Она была тёплой и пульсирующей, будто живой.

— Ардан! — позвала я, не отрывая взгляда от этого странного свечения.

Он подошёл и тоже присел рядом.

— Что?

— Смотри. Земля… светится.

Он присмотрелся, и его брови поползли вверх.

— Интересно. Это… необычно. Ты больше ничего не добавляла в удобрение?

— Нет! Только то, о чём мы говорили: навоз, травы, зола… — я вдруг замолчала, вспомнив. — И песни. Я пела. Смешно, да?

Он смотрел на пульсирующую землю, и в его глазах загорелся не страх, а самый настоящий научный интерес.

— Возможно, не смешно. Возможно, ты, сама того не зная, активировала какую-то древнюю магию почвы. Или… или твоё собственное намерение, твоя воля к жизни для этого места… стала катализатором. — Он посмотрел на меня. — Это нужно задокументировать. Всё. И рост, и свечение. Это не просто успех. Это феномен. И это наш самый сильный аргумент.

— Аргумент? — не поняла я.

— Суд может оспорить договор, — сказал он, вставая. — Но он не сможет оспорить чудо. Чудо, которое случилось здесь с тобой. Любой, даже самый закостенелый судья, увидев такое… задумается. Захочет ли он отдать это место обратно в руки той, что довела его до руин?

В его словах была железная логика. И дикая, сумасшедшая надежда. Я смотрела на светящуюся землю под моими кабачками, на буйную зелень вокруг, и впервые с момента получения письма во мне шевельнулось не отчаяние, а азарт. Да. Пусть попробуют отнять. Пусть только рискнут!

— Ладно, — сказала я, тоже поднимаясь. — Значит, будем документировать. Но сначала… сначала нужно накормить кур. И себя. Бумажная волокита — волокитой, а желудок требует своего.

— Мудрое решение, — кивнул Ардан, и на его губе дрогнуло подобие улыбки. — А после обеда… после обеда я покажу тебе кое-что.

— Что?

— То, о чём говорил. Парные артефакты. Пора.

Эти слова прозвучали так буднично, будто он предложил пойти посмотреть на новую кормушку для кур. У меня от них внутри всё разом затрепетало — и любопытство, и какая-то сладкая тревога, и предвкушение. Но обеденный суп остывал, Фенька уже стучала копытцем по порогу, требуя своей доли, а Верный смотрел на нас преданными голодными глазами. Так что волшебство пришлось отложить на полчаса.

Пока мы ели, я ловила себя на том, что украдкой поглядываю на Ардана. Он был спокоен, даже задумчив. Вид у него был такой, будто он собирается не показывать какую-то диковинку, а провести важную деловую встречу. От этого стало ещё интереснее.

— Ну что, — сказала я, отодвигая пустую миску, — поели, теперь можно и к тайнам приступать.

Он усмехнулся, встал из-за стола и кивнул мне, направляясь не в дом, а к нашему новому, ещё недостроенному дому. Вернее, к той его части, где уже была крыша и крепкие стены — к будущей главной комнате.

Внутри пахло свежей древесиной и смолой. Пол был уже настлан, а в углу стоял грубо сколоченный стол и пара табуретов. Но Ардан прошёл мимо них, к глухой стене, где пока не было даже намёка на окно. Он приложил ладонь к одному из брёвен, и я услышала тихий щелчок, будто сработала скрытая защёлка. Часть стены, казавшаяся монолитной, бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход.

У меня отвисла челюсть.

— Потайная комната? Серьёзно? Ты в своём же доме делаешь тайники?

— Это не тайник, — он ответил, зажигая небольшой магический фонарик, который висел у входа. Свет выхватил из темноты крошечное помещение, больше похожее на чулан. — Это хранилище. Для того, что нельзя оставлять на виду.

Внутри не было гор золота или драгоценных камней, как я почему-то (всего на секунду) ожидала их увидеть. На полках вдоль стен аккуратно лежали свитки, стояли несколько лакированных шкатулок и какие-то непонятные предметы, завёрнутые в ткань. Воздух пах стариной, сухими травами и холодным металлом.

Ардан подошёл к одной из полок и взял небольшую, простую на вид деревянную шкатулку из тёмного дерева, без украшений.

— Вот они, — сказал он просто, поставив её на единственную свободную плоскость — на бочонок, служивший тут, видимо, столом.

Я подошла ближе. Шкатулка была не заперта. Он приподнял крышку. Внутри, на мягком бархате, лежали два предмета. Это не были камни, как я почему-то представляла. Скорее, они напоминали… морские раковины причудливой формы. Только сделаны они были не из перламутра, а из какого-то тёплого, полупрозрачного материала, в котором играли отсветы, словно от далёкого огня. Они были плоскими, размером с крупную монету, и казались парными — одна была чуть больше, с более плавными изгибами, другая — изящнее, с острыми гранями. И на каждой в самом центре мерцал крошечный, как искра, самоцвет — у одной изумрудный, у другой янтарный.

— «Сердцевины», — тихо произнёс Ардан. Он не торопился их брать, просто смотрел, и в свете фонаря его лицо было серьёзным. — Их не носят на шее. Их… носят ближе. Говорят, их вырезают из панцирей глубоководных существ, что живут в подземных озёрах, где текут реки чистой магии. И вживляют в них кристаллы, пойманные в момент зарождения. Это не просто передатчики ощущений, Алёна. Это… отпечаток. Если один из владельцев умирает — второй тускнеет навсегда. Если один испытывает сильную боль — второй нагревается. Если… если думает о другом с особой силой — второй отзывается пульсацией.

Я смотрела на эти странные, красивые вещицы, и мне стало немного страшно. Это была не игрушка. Это была какая-то древняя, глубокая магия, куда более серьёзная, чем та, что заставляла светиться мои кабачки.

— И… и ты хочешь дать одну из них мне? — спросила я шёпотом.

— Я хочу предложить, — поправил он. Его золотые глаза встретились с моими. — Это не подарок в привычном смысле. Это связь. Добровольная. Но неразрывная, пока оба живы. Ты будешь чувствовать меня. Я буду чувствовать тебя. Не каждую мысль, конечно. Но сильные эмоции. Радость. Боль. Страх. Тоску. И… — он сделал паузу, — желание.

От последнего слова по спине пробежали мурашки.

— А как это… работает технически? — спросила я, пытаясь говорить нарочито деловито, чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Их нужно активировать. Одновременно. Кровью. Каплей, — он сказал это так же просто, как говорил о цементе для фундамента. — И после этого они становятся частью тебя. Место… они сами выберут. Обычно — где-то у сердца или на внутренней стороне запястья. Исчезают под кожей, оставляя только слабый след, как шрам или родимое пятно. Проявляются только при сильном чувстве или по желанию владельца.

В голове у меня пронёсся вихрь. Кровь. Часть тела. Чувствовать его боль. Это было слишком. Слишком интимно, слишком… навсегда.

— Ардан, я… я не знаю. Это же… это на всю жизнь.

— Да, — согласился он. Никаких уговоров, никаких попыток приукрасить. — На всю жизнь. Поэтому я и не показывал раньше. — Он снова посмотрел на «сердцевины». — А сегодня… я понял, что ждать больше не хочу. Потому что если что-то может внезапно забрать тебя из этой фермы… я хочу быть уверен, что всегда найду тебя. Всегда буду знать, что с тобой. Даже если нас разделит расстояние.

В его словах не было пафоса. Он просто констатировал факт своих желаний и намерений. И от этой честности стало не по себе, но и как-то… спокойно. Он не обещал звёзд с неба. Он предлагал что-то реальное, пусть и пугающее. Гарантию связи. В мире, где всё могло рухнуть из-за одной бумаги из Магсуда, это звучало как самая прочная вещь на свете.

— А если… если потом передумаем? — спросила я, уже почти зная ответ.

— Не передумаем, — сказал он с такой абсолютной уверенностью, что мне даже возразить было нечего. — Такие вещи даются не для того, чтобы передумывать. Их дают, когда сомнений уже не осталось.

Я протянула руку, но не к шкатулке, а к его руке, лежавшей рядом на бочонке. Обхватила пальцы. Они были тёплыми и сильными.

— А ты не сомневаешься? Что я… что я потяну? Такую ответственность?

Он развернул ладонь и сцепил пальцы с моими.

— Я сомневался во многом. В своей жадности. В том, что заставило меня тогда подсунуть тебе договор. Я не сомневаюсь только в тебе. И в том, что хочу, чтобы эта связь была.

Страх отступал, уступая место чему-то более сложному и глубокому. Он был прав. После всего, что было, сомнений в том, что мы теперь часть жизни друг друга, уже не оставалось.

— Ладно, — выдохнула я. — Давай попробуем. Но если у меня после этого вместо руки вырастет плавник или я начну читать твои мысли о процентных ставках, я тебе этого не прощу.

Впервые за весь день он рассмеялся.

— Обещаю, никаких плавников. Только… эмпатия в чистом виде.

Он взял из шкатулки ту «сердцевину», что была поменьше и изящнее, с изумрудной искрой внутри. Положил её мне на ладонь. Она была удивительно тёплой и пульсировала едва уловимо, как живая.

Потом взял вторую, янтарную. Достал из складок одежды маленький, тонкий как игла серебряный стилет.

— Боишься крови? — спросил он.

— После всего, что я видела на этой ферме? — я фыркнула. — Да я уже, кажется, вообще ничего не боюсь.

Он уколол себе кончик пальца, и выступила ярко-алая капля. Потом протянул стилет мне. Я, стиснув зубы, сделала то же самое. Боль была острой, но быстротечной.

— Теперь, — прошептал он, — капни на свою «сердцевину». И подумай… о связи. О доверии. О том, что хочешь её чувствовать.

Я капнула кровь на тёплую поверхность артефакта. Капля не растекалась, а будто впиталась мгновенно, и изумрудная искра в центре вспыхнула ярче. Я закрыла глаза и подумала… о нём. О его руках, вбивающих столбы. О его смехе. О желании знать, что он рядом, даже когда его нет.

И в тот же миг я почувствовала странное тепло в ладони. Открыла глаза. «Сердцевина» таяла, как лёд на горячей сковороде, превращаясь в сияющую золотисто-зелёную каплю света. Она поднялась с моей ладони и мягко, безболезненно, погрузилась мне в грудь, чуть левее центра. Там, где сердце. На секунду стало жарко, а потом — только глубокое, ровное тепло, как от горячего чая в холодный день.

Я посмотрела на Ардана. Он стоял, глядя на свою грудь, где, видимо, происходило то же самое. На его лице было сосредоточенное, почти отрешённое выражение. Потом он встретил мой взгляд, и его глаза широко распахнулись.

— Алёна… — он произнёс моё имя с таким удивлением, будто услышал его впервые.

И я поняла. Поняла, потому что почувствовала. Не его мысли. А… волну. Тёплую, мощную, золотую волну, исходящую от него и накрывающую меня с головой. В ней не было слов. Было чувство. Сильное, яростное, обжигающее своей искренностью чувство обладания, защиты и чего-то такого хрупкого, что даже он, дракон, казалось, боялся назвать по имени. Любовь? Слишком простое слово для этого вихря.

Я ахнула, потому что это было невыносимо сильно. Как будто я заглянула в самое нутро вулкана и увидела там не лаву, а расплавленное золото.

— Что… что это? — прошептала я, отступая на шаг и хватаясь рукой за грудь, где теперь пульсировал новый, маленький источник тепла.

— Это… я, — с трудом выдавил он. Его лицо побледнело. — Прости. Я не думал, что… что там так много. Я привык держать это в себе.

Волна пошла на убыль, сменившись ровным, тёплым свечением, как от костра вдали. Но эхо её ещё дрожало где-то внутри.

— Боже, — выдохнула я, облокачиваясь о стену. — Ты… у тебя там целая вселенная внутри. И вся такая… горячая.

Он провёл рукой по лицу.

— Да. Похоже, что так. А ты… — он посмотрел на меня, и в его глазах читалось изумление. — Ты как… родник. Чистая. И упрямая. И в тебе столько зелёной, растущей силы… — он замолчал, словно подбирая слова. — Теперь я понимаю, почему земля светится.