Глава 2

Глава 2

Шагнувший в лазарет человек в черной рясе впился взглядом в мое лицо.

Он был молод, явно меньше тридцати, с рублеными чертами, волосы туго стянуты в хвост.

— Арсений, полагаю? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Отец Иона. Назначен духовным окормителем сего заведения.

Я попытался приподняться на локтях, не вышло, пришлось просто коротко кивнуть.

— Наслышан. — Священник остановился у изножья койки. — Броситься в самую стужу ради невинной души… Церковь ценит подобную жертвенность. Вы совершили благое дело.

Костлявые пальцы легли на крест.

— Однако, — голос его налился металлом, — епитимья, наложенная протоиреем, остается в силе. Как только встанете на ноги, жду на каждой службе.

Под ребрами неприятно кольнуло.

Этот станет занозой. Такого не купишь и договориться будет трудно, если вообще возможно. Придется перекраивать логистику подпольной сети, подстраиваясь под церковный колокол.

Отец Иона перекрестил меня и вышел.

Кот шумно выдохнул, вытягивая из-за спины измятую газету.

— Приплыли, — процедил сквозь зубы. — Теперь, Пришлый, будем по звонку лбы расшибать. Как казенные заморыши. Этот с нас живых не слезет.

Ответить я не успел: дверь распахнулась, впуская делегацию. Первым ввалился Яська, балансируя жестяным подносом с исходящей паром кашей. Следом вошел Сивый.

Я скосил глаза на его ногу. Иван ступал ровно, полностью перенося вес на раненую конечность. Клюка исчезла.

За ними шли Васян, Упырь и Спица со Шмыгой.

Замыкал шествие Владимир Феофилактович. Директор победоносно щурился сквозь криво сидящее пенсне, сжимая под мышкой папку.

— Мы тут с новым батюшкой разминулись, — выдал Васян. — Жуткий тип. Глянул так, будто я десятку из кружки для пожертвований спер!

— Тут еще это, — прервал его Кот, покосившись на директора. — Насчет бузотеров.

Васян скрестил руки на груди:

— Прижали мы их, это шакалята Жиги. Все им неймется. Бока-то намяли, но мало этого. Не уймутся.

Накатила новая волна дурноты. Хотелось просто закрыть глаза, но вопрос требовал решения.

— Крови не будет, — сипло выдавил я, повернув голову к директору. Педагог нервно поправил воротник. — Владимир Феофилактович, оформите перевод всей этой шайки.

— Перевод? — заморгал тот.

— На Выборгскую сторону.

Спица одобрительно крякнул. Васян понимающе оскалился.

— Но… помилуйте! — всплеснул руками Владимир Феофилактович. Лицо его вытянулось. — Там же варварские условия! Розги возами расходуют! За малейшую провинность порют до крови.

— Именно. — Хриплый шепот разодрал сухое горло. — Раз не оценили, пусть хлебнут настоящей казенщины. Да и слушать их там никто не будет. Не до дебошей станет.

Директор обреченно кивнул. Проблема предателей разрешилась. Педагог переложил папку из одной руки в другую и прочистил горло.

— Как ты, Арсений? Как себя чувствуешь? Три дня пролежал не в себе. В бреду! — участливо поинтересовался Владимир Феофилактович.

— Бывало лучше, — прохрипел я.

— Есть и светлые вести, Арсений, — попытался он подбодрить меня. Федор Пантелеич Прянишников прислал посыльного. Ознакомился с утренними газетами… расщедрился. Увеличил наше содержание с тридцати до семидесяти рублей. А супруга его, Дарья Ивановна, два тюка добротной ткани выделила, чтобы Варвара сшила рубахи по ее заказу.

— И балыня-то наша! — встрял Яська, расплываясь в хитрой щербатой улыбке. — Пелепугалась до смелти! Пока ты в голячке метался, она сюда дважды сама плипилила. Своими ногами, в шелках да по нашим вшивым половицам! Стояла тут, над койкой твоей волала, вылавливала чего-то. Потом к колмилице с Машкой ходила и даже гладила ее. А вчела вообще девку свою служанку на полдня плигнала, чтоб та сидела.

Я на это лишь усмехнулся.

Слабость снова навалилась. Голоса парней слились в монотонный гул.

— Все потом… — сипло выдохнул я.

Веки сомкнулись.

Пробуждение принесло ломоту в суставах и гул в висках. Низ живота тяжело потянуло. Пришлось откинуть одеяло и попытаться спуститься. Ноги предательски задрожали. Вытащить из-под койки горшок оказалось сложно. Пальцы мелко тряслись, дыхание сбилось на сиплый свист. Да еще не забрызгать все вокруг.

Вернувшись в постель, долго пережидал рябь перед глазами. На тумбочке стыла миска. Потянувшись к ней, с трудом дотащил до кровати и не опрокинул. Ложка неохотно попадала в рот, вкуса не чувствовал, но пустой желудок требовал еды. Запив комки остатками морса, перевел дух и снова провалился в сон.

Ближе к полудню лазарет навестил Зембицкий. Доктор вошел без стука, скинул пальто прямо на пустую койку и стянул кожаные перчатки.

— Ну-с, посмотрим, что у вас. — Хирург придвинул табуретку, перехватывая запястье. — Сердце стучит ровнее. Выкарабкались.

Губы врача дрогнули в усмешке.

— Думал, театр со свинкой ничем не побить. Но, признаюсь, новая ваша постановка превзошла любые ожидания.

Я едва смог улыбнутся.

Зембицкий коротко хохотнул. Открыв саквояж, принялся выкладывать на тумбочку бумажные квадратики.

— Вы, юноша, играете с огнем. Дергать за усы таких господ — занятие для людей с железным здоровьем. А вы чуть не околели. Быть спасителем крайне неблагодарное занятие для организма. Вот хинин. Пить дважды в день. Обильное питье, бульоны и покой.

Доктор щелкнул замком саквояжа, подхватил пальто и направился к выходу, бросив через плечо:

— И никаких спасений ближайший месяц иначе вас сам Господь не спасет.

Относительная тишина продлилась недолго. Вскоре в коридоре заскрипели половицы, и в палату вместе с клубами морозного воздуха шагнула невысокая женщина.

Она остановилась у порога, торопливо отряхивая снег с плотного суконного пальто. Поверх шляпки был намотан пуховый платок, щеки раскраснелись от холода. Она не стала распутывать платок или подходить ближе к кровати.

— Арсений? — Голос прозвучал сухо. — Анна Францевна велели справиться о вашем здоровье и передать: как только встанете на ноги — она ждет вас. — Служанка вздернула подбородок. — И просили добавить: отговорки не принимаются.

— Отряхиваться возле выхода надо, али не учили, — прохрипел я. — И здороваться, — не удержался я от подколки. — И передайте Анне Францевне мою благодарность за заботу и что иду на поправку. Все хорошего!

Посланница смерила меня недовольным взглядом, но отвечать ничего не стала. Не прощаясь, развернулась и скрылась за дверью.

Лицо у меня скривилось, виски снова заныли.

Три дня спустя слабость неохотно сдала позиции, оставив после себя лишь легкое головокружение да противный сухой кашель. Ноги снова уверенно держали. Коридоры приюта встретили привычным гулом и запахом капустной похлебки.

Возле кабинета директора пришлось притормозить. Дверь оказалась приоткрыта, и оттуда доносился рокочущий бас, то и дело срывающийся на заискивающий фальцет.

— … исключительно прискорбное недоразумение, Владимир Феофилактович! Мой болван-секретарь, мерзавец эдакий, засунул ваше прошение под сукно. Недоглядел! Я же всей душой за сиротское дело!

Заглянув в щель, мне удалось разглядеть тучную фигуру в медвежьей дохе. Мужчина обильно потел, промокая багровую шею батистовым платком, и тряс пухлым конвертом над столом.

— Вот, извольте принять. Семьсот целковых на нужды. И смею надеяться, уважаемый директор, в очерках господ журналистов мое имя… не всплывет? Мы ведь люди русские, православные, завсегда договориться можем.

Голос директора прозвучал на удивление твердо, с прохладцей:

— Приют с благодарностью принимает ваш дар, Афанасий Петрович. Уверен, пресса непременно узнает о вашем проснувшемся благородстве.

Мужик облегченно выдохнул, выкатился из кабинета, едва не задев меня плечом, нахлобучил шапку и рысью помчался к выходу.

Переступил порог и плотно прикрыл дверь. Владимир Феофилактович сидел за столом, гипнотизируя взглядом пачку ассигнаций. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Видели? — выдавил директор, поднимая ошалелые глаза. — Семьсот! А утром заезжал поверенный барона фон Шталя. Привез триста рублей и слезное письмо. Якобы барон изволил пребывать в отъезде и пропустил наше обращение. Тоже деликатно намекал, что огласка его сиятельству ни к чему.

Педагог нервно рассмеялся, убирая деньги в железный сейф.

— Статья сработала, — хрипло отозвался я, опускаясь стул. — Они платят не за помощь детям. Они хотят спокойствия.

Радость на лице директора резко потускнела.

— Если бы все решалось так просто, Арсений. Карантин снят, мальчики вернулись в город. В лавки, в мастерские, на склады.

Директор стянул пенсне и потер переносицу.

— Им не платят, как вы тогда и заметили. Бывший директор в карман, поди, все складывал, а теперь ребятам прямо заявляют: не нравится — пошли вон. — Надо это прекращать. — Голос Владимира Феофилактовича окреп. — В ближайшее время собираюсь пройтись по этим лавочникам. Буду требовать расчет. Если откажутся платить — заберу мальчишек. Найдем им другую работу, благо теперь у нас есть средства. Но…

Педагог замялся, бросив выразительный взгляд в мою сторону.

— … но вам нужна помощь, — закончил я за него.

— Вы пойдете со мной? Разумеется, когда окончательно окрепнете.

— Пойду, — коротко кивнул я, поднимаясь со стула. — Составьте список.

Добравшись до умывальни, я плеснул в лицо ледяной водой. Кожу мгновенно стянуло, остатки лихорадочного тумана вымыло из мыслей. На кухне я наскоро перехватил кусок пирога, запил тремя глотками чая. Спица, сидевший у окна с мотком бечевки, только молча мазнул по мне взглядом и кивнул.

Из кухни я прошел в коридор, потом в кладовку и полез на чердак.

У буржуйки сидел Шмыга, лениво строгающий щепку ножом.

Оглядевшись, я заметил на крюке свое пальто, а под ним и пиджак. Захватив одежду, подошел к своей постели, прямо на ней лежал револьвер в кобуре. Видимо, Упырь тогда сюда бросил.

Ладонь привычно ощупала кожаные ремни. Я перекинул сбрую через плечо, затянул пряжки. Следом оделся и похлопал по карманам. Тугая пачка ассигнаций была на месте. Пацаны ничего не взяли. Рядом звякнул металл. Я вытащил за цепочку часы. Фальшивка Сержа, кажется, так давно это было.

— Шмыга, — позвал я сипло.

Он мгновенно вскинул голову и спрятал нож в рукав.

— Ась?

— Грачик где?

— Так он Митричу помогает, как ты и велел, — отозвался Шмыга, шмыгнув носом.

— Хорошо, а то давненько его не видел.

Я нахлобучил кепку, застегнул пальто на все пуговицы до самого подбородка. Пора.

Спустившись вниз, я направился на выход.

Едва тяжелая парадная дверь приюта захлопнулась за спиной, я глотнул ледяного воздуха и спазм мгновенно скрутил грудную клетку. Пришлось навалиться плечом на стылую кирпичную стену и согнуться пополам, задыхаясь в лающем кашле.

Переждав приступ, вытер выступившие слезы и натянул воротник пальто повыше. Тело, едва оправившееся от лихорадки, отчаянно протестовало, не желая терпеть зимний холод. Дорога до знакомого перекрестка заняла вдвое больше времени, чем обычно. Ноги вязли в снежной каше, да и слабость никуда наделась.

Увидев знакомую дощатую конуру, я с трудом перевел дух. Толкнул обитую войлоком створку, пригнулся. Жаркая волна с въедливым привкусом канифоли и плавленого олова ударила в лицо.

Старка сидел на своем привычном месте. Он орудовал массивным паяльником над прохудившимся медным тазом. Увидев гостя, мастер коротко кивнул и вернулся к работе, виртуозно накладывая блестящий шов. Будто мы виделись только вчера.

— Хреново выглядишь, — буркнул лудильщик, опуская инструмент на металлическую подставку. — Краше в гроб кладут.

Стянув кепку, я присел на перевернутый ящик у раскаленной буржуйки.

— Здравствуй, Старка. Перебирайся к нам в приют.

Он смерил меня взглядом. Жесткие пальцы смахнули капли пота со лба.

— Совсем того, что ли, Сенька? С какого перепугу мне в вашу богадельню тащиться? У меня тут точка намоленная. Место хлебное. А там что? Да и говорили мы уже на этот счет. Чего воду-то толочь.

— Никто ж и не спорит, что место хлебное. Но порядки у нас там нынче новые. Будешь так же работать на себя и парней учить уму-разуму. Умеешь ты, батя. Пример подашь. Да и точку свою не бросишь. Мы посадим сюда смышленого парнишку. Он станет принимать заказы. Грязную посуду, дырявые самовары.

Старка нахмурился.

— А дальше что?

— А дальше телега забирает лом и везет в приютскую мастерскую. Там у тебя десяток подмастерьев. Парни выполняют черновую работу. Ты — сидишь в тепле, командуешь, делаешь тонкую пайку. Проверяешь качество. Готовый товар везем обратно в будку и выдаем клиентам. Да и не одну такую будку можно будет поставить. Хоть несколько, и тебе хорошо, и парням прибыток будет. Так еще и плату за их обучение поимеешь, и свой угол.

Лудильщик ошарашенно крякнул. Пальцы ветерана машинально потянулись к кисету с табаком.

— Ты белены объелся? — возмутился он, чиркая спичкой. — Так дела не делаются! Ремесло — оно тишину любит. И руки одни. А ты чего удумал. Это ж мы и у других работу отберем. Другим мастеровым тоже кушать надо!

— Всю не отберем, — отрезал я, протягивая руки к печке. — Ты станешь главным мастером. Но дело не только в деньгах, батя.

Выдержав паузу, я продолжил:

— Ты сидишь в этой конуре, как сыч. А там — мальчишки. Голодные до ремесла. Ты им не просто покажешь, ты им науку передашь. Профессию в руки. Вспомни себя. Много тебе после Шипки государство помогло? Ты мне помог, и я тебе хочу помочь. А ты мальчишкам.

Табачный дым густым облаком повис под низким потолком. Лицо Старки окаменело.

Ветеран затянулся глубоко, до хрипа в груди. Взгляд его опустился на обрубки, затем переместился на залатанный медный таз.

Старка сплюнул на шипящий металл печки.

— Иди к лешему, Сенька. Умеешь ты душу вывернуть. Мне подумать надо.

Уголки губ сами собой поползли вверх.

— Подумай, батя. Завтра пришлю телегу. Готовься к переезду.

Покинув будку лудильщика, мне пришлось ловить извозчика. Открытые сани заскользили по заснеженным улицам в сторону Мясной.

Петербург жил суетливой зимней жизнью. Фыркали паром лошади, волоча сани с дровами. Дворники остервенело скребли лед, а закутанные в рванье разносчики хрипло нахваливали горячий сбитень и пирожки. Холодный ветер забирался под пальто, заставляя прятать подбородок в воротник и давить подступающий кашель.

Прибыв на место, я скользнул в черный ход. Лестничные пролеты давались тяжело. Приходилось останавливаться и отдыхать.

Добравшись до нужной площадки, постучал в нужную дверь.

Замок сухо лязгнул. Створка скрипнула, являя узкую полоску света. На пороге возникла Пелагея. Узнав меня, она торопливо отступила в сторону, освобождая проход. Из комнаты пахнуло жаром натопленной печи и запахом густого мясного бульона.

Рябой сидел за столом. Он заметно раздался в плечах, на скулах проступил здоровый румянец. Смертельная бледность исчезла без следа.

— Что-то долго тебя не было, Пришлый, — хмуро бросил он, отодвигая от себя пустую кружку.

Достав из кармана платок, я тщательно утер нос и с шумом втянул воздух. Легкие неприятно саднило.

— Дела. — Голос прозвучал сипло. — Что надумал?

Рябой замолчал, осматривая меня, кивнул чему-то своему.

— Согласен, — выдохнул он, упираясь широкими ладонями в колени.