Глава 3

Глава 3

Рябой, только что выдавивший согласие, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится, пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.

— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?

Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.

— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнес я. — Завтра пойдешь на Сенной. Обойдешь все. Присмотришься, что и как поменялось.

Григорий насупился, желваки заходили.

— Я тебе что, легавый шпик? — буркнул он.

— Присмотреться нужно, прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может, место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же, где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно узнать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.

Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.

Суть он уловил, судя по взгляду.

— Разузнаю, не вопрос… — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребет, он изворотливый.

Я повернул голову к дверному проему. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела, ловя каждое слово.

— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнес я.

Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову, и улыбнулась. Дескать послушаем, чего ты споешь.

— Слушай меня внимательно, Пелагея. — Я выдержал короткую паузу, придавливая ее взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмешь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Путь даст тебе уроки этикета и вежества, заплатишь за них. А как освоишься — надо бы еще кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил… Хотя ладно, сам найду. Ну, или португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.

Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.

— Какой еще, к лешему, гишпанский⁈ — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я и по-нашему без крепкого словца…

— Ты чего удумал-то? — Глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.

Рябой с кровати резко подобрался.

Я даже бровью не повел. Спокойно оперся о стол.

— Все в дом пойдет, все в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснется. Сделаем из нее барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жены да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?

Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Потом шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.

— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась уважительная усмешка.

— Мда уж, — протянул он. — Хитер. Может, и выйдет чего. Хватка у тебя будь здоров, а с виду щенок щенком.

Его слова я проигнорировал и повернулся к Пелагее, вытащил из кармана пальто тугую стопку ассигнаций и отсчитал пятьдесят рублей.

— Это на дело, — уронил я. — Через пару месяцев будешь сидеть в шелковых платьях на бархатных диванах. Перед тобой столичные графы лебезить станут, секреты свои доверять. И деньги нести, выбор твой.

Она застыла. Гордость и страх сшиблись, но жадность вперемешку с диким любопытством перевесили. Я отчетливо видел, как зрачки ее расширились, Пелагея сглотнула, и пальцы робко, но цепко потянулись к столу. Купюры моментально исчезли в кармане передника.

— И еще, Пелагея. — Я чуть прищурился, останавливая ее. — Тот чинуша, который из тебя деньги выуживал. Помнишь? Обещал Рябого из тюремной больнички вытащить. Где он служит? В тюремном департаменте или в ином месте?

Пелагея зависла. Взгляд ее растерянно заплясал по углам, она неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Ой, Сенюшка… — пробормотала она, растеряв всю свою бойкость. — Точно-то я тебе и не скажу сейчас. Головой тогда вообще не думала, выла целыми днями, все за милого своего волновалась, извелась вся. Не помню. Но разузнаю! Точно разузнаю, из-под земли выкопаю, раз надо.

— Узнай, — отрезал я.

Я развернулся, нахлобучил кепку, шагнул за порог и, спустившись по лестнице, медленно, с отдыхом вышел на улицу.

Мороз ослаб, превратив мостовые в серую, полужидкую кашу, в которой намертво вязли колеса тяжелых ломовых телег.

Извозчик, попавшийся у перекрестка Мясной, оказался угрюмым стариком в засаленном армяке. Его кобыла едва перебирала ногами, поминутно скользя копытами по обледенелому булыжнику. Каждая рытвина заставляла подскакивать. Приходилось сидеть прямо, намертво вцепившись пальцами в обледенелый край деревянной пролетки.

Возле Аничкова моста движение окончательно встало. Лошади фыркали, выпуская густые клубы белого пара, дворники в серых фартуках остервенело махали деревянными лопатами, сгребая грязный снег к тротуарам.

Прямо перед нами разыгралась сцена. Из дверей дорогой кондитерской выкатился тучный господин в шубе. В руках он бережно нес коробку, перевязанную шелковой лентой. На беду господина с крыши соскользнул пласт снега. И рухнул в двух шагах от крыльца.

Толстяк от испуга подпрыгнул, потерял равновесие и с визгом шлепнулся задом прямиком в жижу. Коробка взлетела вверх, раскрылась, и белоснежные кремовые пирожные плавно опустились на его бобровую шапку и лоснящиеся щеки. Стоявшие рядом разносчики и оборванные мальчишки-газетчики прыснули со смеху. Сам господин сидел в грязной каше, отплевывался от крема и грозил дворникам кулаком, обещая сгноить всех в Сибири.

Я лишь криво усмехнулся, поглубже засунув озябшие руки в карманы. Питер не менялся. Одни жрали пирожные за рубли, другие замерзали за гроши.

— Трогай, — сипло бросил я извозчику. — В объезд давай. Время не ждет.

Пролетка натужно скрипнула, обходя затор по набережной Фонтанки. Чем ближе мы подъезжали, тем чище становились улицы.

Пролетка остановилась у знакомых кованых ворот.

Перед тем как подняться на крыльцо, я притормозил в густой тени колонны. Расстегнул пуговицы пальто. Быстро, привычными движениями скинул кожаную сбрую. Обмотав ремешки вокруг кобуры, я сунул тяжелый сверток вместе с револьвером в глубокий боковой карман шерстяного пиджака. Ткань заметно оттянулась, но при свободным крое в глаза это не бросалось.

Убедившись, что оружие надежно спрятано, я шагнул к тяжелым дубовым дверям и дважды ударил в створку.

Замок сухо щелкнул почти сразу. На пороге стоял Степан.

Я внутренне подобрался, ожидая привычного презрительного взгляда, но старик удивил. Он посторонился, освобождая проход.

— Пожалуйте, Арсений. — Степан принял мое пальто. — Барыня заждались. В малой гостиной изволят быть.

Он повесил тяжелое сукно на крючок. Затем замялся, нервно прочистил горло и, глядя куда-то на мои ботинки, вдруг выдавил:

— С выздоровлением вас. Слыхали мы, хворали вы сильно, в горячке лежали… Ребеночка спасли. Слава Создателю, обошлось. Рады видеть вас на ногах.

Я чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Обошлось, Степан, — ровно ответил я, похлопав по отяжелевшему от ствола краю пиджака. — Веди.

Старик кивнул и засеменил впереди, указывая дорогу.

Тяжелая дубовая створка малой гостиной бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая нас от коридоров особняка.

Анна Францевна сидела в кресле с высокой резной спинкой. Безупречное строгое платье, идеальная осанка. Перед ней на ломберном столике белела аккуратная стопка конвертов на дорогой бумаге. Тайная советница оторвала взгляд от писем и посмотрела на меня.

— Здравствуй, как здоровье, Арсений? — Голос прозвучал ровно, но в то же время с теплотой. — Лихорадка отступила?

— Добрый день. Иду на поправку, Анна Францевна. Благодарю.

— А девочка? Маша?

— Здорова. Кормилица справляется.

Она коротко кивнула. Тонкие пальцы легли на стопку конвертов.

— Триумф превзошел все ожидания, — произнесла попечительница. — Статьи произвели фурор. Только за сегодняшнее утро я получила три приглашения на званые ужины от людей, которые еще неделю назад не замечали меня. Я размышляю, стоит ли оказывать им честь своим присутствием. Присаживайся. — Анна Францевна указала мне на стул, и я тут же сел.

Она выдержала паузу.

— Но вы меня расстроили, Арсений.

Слова упали тяжело. Анна Францевна не повысила голоса, но вот тон изменился.

— Я доверилась вам. Пошла на риск, поставив на кон остатки своего имени. А вы лгали мне прямо в глаза. Вы едва не опозорили меня перед инспекцией.

Я молчал, не отводя взгляда.

— И это не все. — Ее тон стал еще жестче. — Я посылала свою личную прислугу справиться о вашем здоровье. А вы нахамили ей. Оскорбили женщину, которая пришла по моему прямому поручению. Как прикажете понимать подобное поведение?

Я не опустил глаз и не стал извиняться, медленно откинулся на спинку стула и хрипло, откровенно усмехнулся.

— Оскорбил? Она вам соврала, матушка.

Бледные щеки Анны Францевны мгновенно пошли красными пятнами. Спина натянулась струной.

— Вы забываетесь! — вспыхнула она. — Моя прислуга мне не лжет! Это преданные, годами проверенные люди!

— Очень удобно так думать. — Я чуть склонил голову набок, не стирая кривой усмешки. — Давайте посмотрим. Зовите.

Ее ноздри хищно раздулись. Она резким, злым жестом дернула бархатную сонетку.

Дверь приоткрылась мгновенно. На пороге вырос Степан, преданно поедая хозяйку глазами.

— Глафиру. Сюда. Немедленно, — припечатала Анна Францевна.

Через минуту в гостиную втиснулась та самая служанка. Увидев меня, сидящего в кресле напротив хозяйки, баба на секунду запнулась. Ее лицо дернулось.

— Звали, барыня? — Она подобострастно склонила голову, нервно комкая край передника.

— Повтори, — ледяным тоном велела тайная советница. — Слово в слово повтори, как именно обошелся с тобой этот юноша в лазарете.

Служанка сглотнула.

— Дык… грубил он, Анна Францевна, — забормотала Глафира, отчаянно фальшивя и переигрывая с обидой. — Я к нему со всей душой, от вашего имени, а он зыркает по-волчьи… Пошла вон, говорит! Гнал меня, барыня! Никакого уважения к вашей милости не выказал!

Она осеклась.

Я издал короткий, сухой смешок:

— Снег с валенок не стряхнула. Наследила у самой койки. Не поздоровалась. Нос от запаха лекарств воротила так, будто в выгребную яму спустилась. И говорила через губу, брезгливо. Будто не послание принесла, а милостыню нищему кинула.

Анна Францевна побледнела. Она поняла все. Поняла, что дворовая девка решила поиграть в барыню, прикрываясь ее именем.

— Степан! — Голос Анны Францевны резанул по ушам.

Лакей вытянулся в струну.

— Расчет. Сегодня же. Вышвырнуть за ворота. — Она смерила побелевшую служанку уничтожающим взглядом. — И проследи, чтобы рекомендацию ей выписали такую, с которой эту дрянь даже в портовом кабаке полы мыть не возьмут. Пошла вон!

Глафира взвыла, рухнула на колени, пытаясь поймать подол платья хозяйки, но Степан вцепился ей в плечо и безжалостно поволок из гостиной. Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая причитания.

В комнате снова повисла тишина. Анна Францевна поправила кружевную манжету, восстанавливая дыхание.

— Улицу из вас, Арсений, придется выжигать каленым железом, — процедила она, чеканя каждое слово. — Я уже наняла учителей. Этикет, французский, чистописание. Вы переезжаете сюда. Немедленно. Комнаты на третьем этаже уже готовы.

Я подался вперед, уперся локтями в колени и жестко встретил ее взгляд.

— Никаких переездов. Мое место в приюте.

Анна Францевна закипела.

— Вы забываетесь! — отрезала она. — Я ваша опекунша! И вы будете делать то, что я велю!

Я не стал лезть на рожон. Наоборот, чуть опустил голову и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая искреннюю сыновнюю заботу.

— Анна Францевна, матушка. — Голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всем готовом. Только на кого мы приют-то оставим?

Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:

— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют все, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.

Попечительница замерла.

Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.

— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждет. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.

Я чуть подался вперед, закрепляя инициативу:

— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда, зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.

Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжелым взглядом. Потом медленно, с неохотой кивнула.

— На время, — ледяным тоном постановила тайная советница. — Но запомните, Арсений: за каждый пропущенный урок, за каждую выходку перед преподавателями — будете отвечать передо мной лично. Идите уже, я утомилась.

Я почтительно склонил голову, поднялся и вышел из малой гостиной.

Тяжелая дверь особняка закрылась за моей спиной. Ледяной ветер мгновенно забрался под пальто. Ноги тут же налились свинцом. Разговор с Анной Францевной выжал меня досуха. Сейчас бы добраться до кровати и закрыть глаза хотя бы на пару часов.

Я поднял руку, тормозя проезжающего мимо пустого лихача.

— В приют Шаховского. Гони, папаша.

Пролетка затряслась по обледенелым рытвинам. Роскошные фасады центра постепенно сменились серыми, закопченными стенами окраин. Дорога выпила последние силы.

Возле забора приюта стояла карета.

«Опять поди денег привезли», — промелькнула мысль.

В вестибюль я шагнул, тяжело дыша. И тут же замер на пороге.

Прямо посреди вестибюля разворачивалась безобразная сцена. Роскошная соболья шуба обтягивала тучную, багровую от гнева даму. За ее широкой спиной возвышались двое мордоворотов в ливреях, а рядом небрежно опирался на трость молодой франт лет двадцати в дорогом драповом пальто с бобровым воротником.

Сынок княгини брезгливо кривил тонкие губы. Мелкий рыжий, не успевший отскочить с прохода, оказался у него на пути. Барчук даже не стал ругаться — он просто брезгливо, как грязную псину, отшвырнул пацана тяжелым ударом трости по ребрам.

— Пошел прочь, щенок вшивый! — процедил франт.

Рыжий охнул, схватился за бок и отлетел к стене. В глазах старших пацанов, стоявших на лестнице, полыхнуло бешенство, кулаки сжались.

Из коридора, на ходу поправляя слетающее пенсне, выскочил бледный Владимир Феофилактович.

— Что здесь происходит⁈ Как вы смеете бить детей⁈ — сорвавшимся голосом крикнул директор, мужественно пытаясь загородить собой мальчишек.

Дама резко повернулась к нему. Ее напудренное лицо перекосило от бешенства. Она взмахнула зажатым в руке номером «Петербургского листка».

— Смею⁈ — завизжала аристократка, срываясь на ультразвук. — Да я вас всех в Сибирь сошлю! Вы что тут о себе возомнили⁈ Это что такое⁈

Она ткнула смятой газетой почти в лицо Феофилактовичу.

— Вы напишете опровержение! Немедленно! — надрывалась княгиня, брызгая слюной. — Вы заявите прессе, что я — главная благодетельница вашей помойки! Что я жертвовала вам тысячи! Иначе я сотру этот ваш клоповник в порошок! А вас, очкастого идиота, сгною в долговой яме!

— Позвольте, сударыня… — попытался вставить слово директор, слабо апеллируя к закону. — Это произвол! Я вызову полицию!

— Полицию⁈ Да мой муж вашего пристава с потрохами купит! — Визг Белозерской оглушал. — Пиши опровержение!

Директор попятился под ее напором. Барчук презрительно скривился. Ему явно не нравилось, что Владимир Феофилактович смеет пререкаться с его матерью и тянет время.

— Оглох? Живо, — процедил сынок, делая шаг вперед.

На его пути оказался застывший Яська.

Барчук не раздумывая снова поднял дорогую трость с серебряным набалдашником, намереваясь опустить ее на голову очередного вшивого щенка.