Глава 3

Глава 3

Рябой, только что выдавивший согласие, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится, пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.

— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?

Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.

— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнес я. — Завтра пойдешь на Сенной. Обойдешь все. Присмотришься, что и как поменялось.

Григорий насупился, желваки заходили.

— Я тебе что, легавый шпик? — буркнул он.

— Присмотреться нужно, прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может, место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же, где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно узнать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.

Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.

Суть он уловил, судя по взгляду.

— Разузнаю, не вопрос… — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребет, он изворотливый.

Я повернул голову к дверному проему. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела, ловя каждое слово.

— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнес я.

Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову, и улыбнулась. Дескать послушаем, чего ты споешь.

— Слушай меня внимательно, Пелагея. — Я выдержал короткую паузу, придавливая ее взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмешь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Путь даст тебе уроки этикета и вежества, заплатишь за них. А как освоишься — надо бы еще кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил… Хотя ладно, сам найду. Ну, или португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.

Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.

— Какой еще, к лешему, гишпанский⁈ — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я и по-нашему без крепкого словца…

— Ты чего удумал-то? — Глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.

Рябой с кровати резко подобрался.

Я даже бровью не повел. Спокойно оперся о стол.

— Все в дом пойдет, все в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснется. Сделаем из нее барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жены да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?

Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Потом шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.

— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась уважительная усмешка.

— Мда уж, — протянул он. — Хитер. Может, и выйдет чего. Хватка у тебя будь здоров, а с виду щенок щенком.

Его слова я проигнорировал и повернулся к Пелагее, вытащил из кармана пальто тугую стопку ассигнаций и отсчитал пятьдесят рублей.

— Это на дело, — уронил я. — Через пару месяцев будешь сидеть в шелковых платьях на бархатных диванах. Перед тобой столичные графы лебезить станут, секреты свои доверять. И деньги нести, выбор твой.

Она застыла. Гордость и страх сшиблись, но жадность вперемешку с диким любопытством перевесили. Я отчетливо видел, как зрачки ее расширились, Пелагея сглотнула, и пальцы робко, но цепко потянулись к столу. Купюры моментально исчезли в кармане передника.

— И еще, Пелагея. — Я чуть прищурился, останавливая ее. — Тот чинуша, который из тебя деньги выуживал. Помнишь? Обещал Рябого из тюремной больнички вытащить. Где он служит? В тюремном департаменте или в ином месте?

Пелагея зависла. Взгляд ее растерянно заплясал по углам, она неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Ой, Сенюшка… — пробормотала она, растеряв всю свою бойкость. — Точно-то я тебе и не скажу сейчас. Головой тогда вообще не думала, выла целыми днями, все за милого своего волновалась, извелась вся. Не помню. Но разузнаю! Точно разузнаю, из-под земли выкопаю, раз надо.

— Узнай, — отрезал я.

Я развернулся, нахлобучил кепку, шагнул за порог и, спустившись по лестнице, медленно, с отдыхом вышел на улицу.

Мороз ослаб, превратив мостовые в серую, полужидкую кашу, в которой намертво вязли колеса тяжелых ломовых телег.

Извозчик, попавшийся у перекрестка Мясной, оказался угрюмым стариком в засаленном армяке. Его кобыла едва перебирала ногами, поминутно скользя копытами по обледенелому булыжнику. Каждая рытвина заставляла подскакивать. Приходилось сидеть прямо, намертво вцепившись пальцами в обледенелый край деревянной пролетки.

Возле Аничкова моста движение окончательно встало. Лошади фыркали, выпуская густые клубы белого пара, дворники в серых фартуках остервенело махали деревянными лопатами, сгребая грязный снег к тротуарам.

Прямо перед нами разыгралась сцена. Из дверей дорогой кондитерской выкатился тучный господин в шубе. В руках он бережно нес коробку, перевязанную шелковой лентой. На беду господина с крыши соскользнул пласт снега. И рухнул в двух шагах от крыльца.

Толстяк от испуга подпрыгнул, потерял равновесие и с визгом шлепнулся задом прямиком в жижу. Коробка взлетела вверх, раскрылась, и белоснежные кремовые пирожные плавно опустились на его бобровую шапку и лоснящиеся щеки. Стоявшие рядом разносчики и оборванные мальчишки-газетчики прыснули со смеху. Сам господин сидел в грязной каше, отплевывался от крема и грозил дворникам кулаком, обещая сгноить всех в Сибири.

Я лишь криво усмехнулся, поглубже засунув озябшие руки в карманы. Питер не менялся. Одни жрали пирожные за рубли, другие замерзали за гроши.

— Трогай, — сипло бросил я извозчику. — В объезд давай. Время не ждет.

Пролетка натужно скрипнула, обходя затор по набережной Фонтанки. Чем ближе мы подъезжали, тем чище становились улицы.

Пролетка остановилась у знакомых кованых ворот.

Перед тем как подняться на крыльцо, я притормозил в густой тени колонны. Расстегнул пуговицы пальто. Быстро, привычными движениями скинул кожаную сбрую. Обмотав ремешки вокруг кобуры, я сунул тяжелый сверток вместе с револьвером в глубокий боковой карман шерстяного пиджака. Ткань заметно оттянулась, но при свободным крое в глаза это не бросалось.

Убедившись, что оружие надежно спрятано, я шагнул к тяжелым дубовым дверям и дважды ударил в створку.

Замок сухо щелкнул почти сразу. На пороге стоял Степан.

Я внутренне подобрался, ожидая привычного презрительного взгляда, но старик удивил. Он посторонился, освобождая проход.

— Пожалуйте, Арсений. — Степан принял мое пальто. — Барыня заждались. В малой гостиной изволят быть.

Он повесил тяжелое сукно на крючок. Затем замялся, нервно прочистил горло и, глядя куда-то на мои ботинки, вдруг выдавил:

— С выздоровлением вас. Слыхали мы, хворали вы сильно, в горячке лежали… Ребеночка спасли. Слава Создателю, обошлось. Рады видеть вас на ногах.

Я чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Обошлось, Степан, — ровно ответил я, похлопав по отяжелевшему от ствола краю пиджака. — Веди.

Старик кивнул и засеменил впереди, указывая дорогу.

Тяжелая дубовая створка малой гостиной бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая нас от коридоров особняка.

Анна Францевна сидела в кресле с высокой резной спинкой. Безупречное строгое платье, идеальная осанка. Перед ней на ломберном столике белела аккуратная стопка конвертов на дорогой бумаге. Тайная советница оторвала взгляд от писем и посмотрела на меня.

— Здравствуй, как здоровье, Арсений? — Голос прозвучал ровно, но в то же время с теплотой. — Лихорадка отступила?

— Добрый день. Иду на поправку, Анна Францевна. Благодарю.

— А девочка? Маша?

— Здорова. Кормилица справляется.

Она коротко кивнула. Тонкие пальцы легли на стопку конвертов.

— Триумф превзошел все ожидания, — произнесла попечительница. — Статьи произвели фурор. Только за сегодняшнее утро я получила три приглашения на званые ужины от людей, которые еще неделю назад не замечали меня. Я размышляю, стоит ли оказывать им честь своим присутствием. Присаживайся. — Анна Францевна указала мне на стул, и я тут же сел.

Она выдержала паузу.

— Но вы меня расстроили, Арсений.

Слова упали тяжело. Анна Францевна не повысила голоса, но вот тон изменился.

— Я доверилась вам. Пошла на риск, поставив на кон остатки своего имени. А вы лгали мне прямо в глаза. Вы едва не опозорили меня перед инспекцией.

Я молчал, не отводя взгляда.

— И это не все. — Ее тон стал еще жестче. — Я посылала свою личную прислугу справиться о вашем здоровье. А вы нахамили ей. Оскорбили женщину, которая пришла по моему прямому поручению. Как прикажете понимать подобное поведение?

Я не опустил глаз и не стал извиняться, медленно откинулся на спинку стула и хрипло, откровенно усмехнулся.

— Оскорбил? Она вам соврала, матушка.

Бледные щеки Анны Францевны мгновенно пошли красными пятнами. Спина натянулась струной.

— Вы забываетесь! — вспыхнула она. — Моя прислуга мне не лжет! Это преданные, годами проверенные люди!

— Очень удобно так думать. — Я чуть склонил голову набок, не стирая кривой усмешки. — Давайте посмотрим. Зовите.

Ее ноздри хищно раздулись. Она резким, злым жестом дернула бархатную сонетку.

Дверь приоткрылась мгновенно. На пороге вырос Степан, преданно поедая хозяйку глазами.

— Глафиру. Сюда. Немедленно, — припечатала Анна Францевна.

Через минуту в гостиную втиснулась та самая служанка. Увидев меня, сидящего в кресле напротив хозяйки, баба на секунду запнулась. Ее лицо дернулось.

— Звали, барыня? — Она подобострастно склонила голову, нервно комкая край передника.

— Повтори, — ледяным тоном велела тайная советница. — Слово в слово повтори, как именно обошелся с тобой этот юноша в лазарете.

Служанка сглотнула.

— Дык… грубил он, Анна Францевна, — забормотала Глафира, отчаянно фальшивя и переигрывая с обидой. — Я к нему со всей душой, от вашего имени, а он зыркает по-волчьи… Пошла вон, говорит! Гнал меня, барыня! Никакого уважения к вашей милости не выказал!

Она осеклась.

Я издал короткий, сухой смешок:

— Снег с валенок не стряхнула. Наследила у самой койки. Не поздоровалась. Нос от запаха лекарств воротила так, будто в выгребную яму спустилась. И говорила через губу, брезгливо. Будто не послание принесла, а милостыню нищему кинула.

Анна Францевна побледнела. Она поняла все. Поняла, что дворовая девка решила поиграть в барыню, прикрываясь ее именем.

— Степан! — Голос Анны Францевны резанул по ушам.

Лакей вытянулся в струну.

— Расчет. Сегодня же. Вышвырнуть за ворота. — Она смерила побелевшую служанку уничтожающим взглядом. — И проследи, чтобы рекомендацию ей выписали такую, с которой эту дрянь даже в портовом кабаке полы мыть не возьмут. Пошла вон!

Глафира взвыла, рухнула на колени, пытаясь поймать подол платья хозяйки, но Степан вцепился ей в плечо и безжалостно поволок из гостиной. Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая причитания.

В комнате снова повисла тишина. Анна Францевна поправила кружевную манжету, восстанавливая дыхание.

— Улицу из вас, Арсений, придется выжигать каленым железом, — процедила она, чеканя каждое слово. — Я уже наняла учителей. Этикет, французский, чистописание. Вы переезжаете сюда. Немедленно. Комнаты на третьем этаже уже готовы.

Я подался вперед, уперся локтями в колени и жестко встретил ее взгляд.

— Никаких переездов. Мое место в приюте.

Анна Францевна закипела.

— Вы забываетесь! — отрезала она. — Я ваша опекунша! И вы будете делать то, что я велю!

Я не стал лезть на рожон. Наоборот, чуть опустил голову и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая искреннюю сыновнюю заботу.

— Анна Францевна, матушка. — Голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всем готовом. Только на кого мы приют-то оставим?

Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:

— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют все, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.

Попечительница замерла.

Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.

— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждет. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.

Я чуть подался вперед, закрепляя инициативу:

— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда, зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.

Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжелым взглядом. Потом медленно, с неохотой кивнула.