Глава 23

Глава 23

Глаза открылись с заметным усилием.

Печурка еще пыхтела с прошлой закладки, но к утру стало прохладней. Я хрустнул шеей и сел.

Парни еще спали. Васян храпел так, что доски под ним отзывались мелкой дрожью. Сивый свернулся клубком в углу, прикрытый овчиной. Кот лежал на спине, накрыв лицо рукавом. Яська ворочался, бубнил во сне и улыбался во весь рот.

Поднявшись, я неторопливо натянул сапоги.

«Сегодня к полудню к Анне Францевне. Завтра — в свет», — всплыла сама собой мысль.

Не став будить парней, я спустился в приют.

В коридоре пахло вареной репой — Даша уже растопила плиту. Я прошел мимо кухни, не заглядывая, и спустился в подвал.

Старка уже был здесь и сидел на своей тележке у верстака, методично обрабатывая паяльником край прохудившегося таза.

Заметив движение, он оторвался от инструмента. Кустистые брови недовольно сдвинулись, оценивая мою помятую физиономию.

— Гляди-ка. Спозаранку вылез, — пробурчал старик. — Рожа у тебя, краше в гроб кладут. — Перехватив с края стола тряпку, он аккуратно смахнул остывающую каплю олова.

— Ничего, побегаем еще, — усмехнулся я.

Старка коротко хмыкнул в бороду. Жало паяльника снова зашипело, вгрызаясь в металл.

— Бродишь как неприкаянный. Шел бы поспал еще.

— Вылеживать бока некогда. В город надо.

— В город ему надо, — проворчал инвалид, накладывая свежую порцию припоя на шов. — Смотри, снова башку где-нибудь не сверни. Без тебя тяжко будет. Мне тут твоих лоботрясов хватает — вчера тиски чуть с корнем не вырвали, ироды. Глаз да глаз.

— Ничего, обтешутся, — усмехнувшись, я вернул тряпку на место.

— Иди уж. Не засти свет. Олово стынет.

Я поднялся в коридор и все же заглянул на кухню.

Даша возилась у печи. Голова в платке, рукава засучены. Услышала шаги — обернулась и чуть покраснела.

— Сеня. Садись, сейчас горячего подам.

Она тут же отрезала горбушку, плюхнула на нее масло — толстым желтым ломтем, как для попа на праздник, в тарелку положила каши и вареной репы. Подала молча. Глаза опущены.

Я взял. Откусил.

«Девка взрослеет, — кольнула мысль против воли. — И это плохо. Мне сейчас точно не до этого. И ей не надо. Не для меня цветы цветут. И не для нее».

— Спасибо.

— Маслом еще намазать?

— Хватит. Мне сегодня не на Масленицу.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ. Я кивнул и вышел.

В коридоре оказалась стая, бредущая на кухню. Ко мне тут же подскочил Бяшка. Картуз сбит на затылок, физиономия красная.

— Сень, я по делам по торговлишке!

— Ну? — кивнул я.

— Третий день кряду, Сень! — Бяшка вытащил из-за пазухи тетрадку, ткнул в страницу пальцем. — По пять–семь штук уходит! Полные брюки, костюмы и пальто! Ольга вчера приказчику такое втюхала, он аж извинялся, что только пятнадцать рублей с собой, побежал домой еще!

— Цены не сбавляете?

— Тверже камня, Сень! Как ты и учил! Уходит — значит, цена в самый раз!

— Завтра я с тобой пойду на Апрашку.

Бяшка моргнул. Поначалу не понял.

— Ты? — переспросил неуверенно. — Сам?

— Сам. Пройдусь, посмотрю, как все идет. Потом, может, и некогда будет. Все, иди жуй.

Через полчаса прозвенел колокол, созывая всех на утреннюю молитву. Отстояв положенное, я прогулялся по приюту. Дежурные с повязками гордо вышагивали по этажам. Костя начал вести уроки.

Времени до выезда оставалось часа полтора, и я полез на чердак одеваться. Кот молча наблюдал, как я застегиваю пиджак.

— Если что — ты главный, — кинул я через плечо. — На Апрашку к Бяшке загляните, разузнайте, как там. Яську с собой захватите, проветритесь. На днях к Митричу сходим и Грачику, там тоже осмотришься.

— Сделаю, Сень.

— Вот и славно, — кивнул я, снимая с гвоздя пальто.

Тяжелая эбеновая трость стояла у двери, прислоненная к косяку. Я взял ее в правую руку — золотой стержень внутри, как и положено, тянул руку вниз. Надо привыкать.

Я вышел во двор и, покинув приют, немного прогулялся, ловя извозчика, а там и на Литейный.

Особняк Адельсон принял меня привычной чопорностью. Степан, как всегда, ждал в прихожей. Он принял у меня пальто, а когда перехватил трость, покачнулся от тяжести и даже цокнул.

— Добрый день, Арсений свет-Иваныч. Маэстро Морис уже изволили прибыть-с.

Я хмыкнул.

— Маэстро — это с каких пор?

— С тех самых пор-с, как сами себя так представили в передней. — Степан позволил себе сухую, едва заметную улыбку, помогая мне. — Прошу следовать в малую гостиную. Там все обустроено.

— Анна Францевна?

— Изволят пить чай и ждать-с.

Я кивнул и пошел за Степаном по коридору. Под ногами скрипел паркет. Где-то в глубине дома играли на рояле — кто-то из прислуги учился, путал ноты.

Дверь в малую гостиную Степан открыл с почтением. Я вошел.

Комнату было не узнать.

Шторы широко раздвинуты — для света. Кушетка отодвинута к стене, на полу старый ковер, чтобы не запачкать паркет. В углу стоял манекен без головы и без рук, обтянутый темным сукном. На спинке кресла висел готовый фрак — черный, безупречно скроенный. Рядом, на столике, разложены нитки, мелок, плоские портновские ножницы и подушечка с иголками.

А посредине, размахивая желтой лентой, как поп кадилом, стоял Морис.

Вертелся он на месте так, будто внутри гудела пружинка, не дающая стоять ровно.

— О-о-о! Мсье Арсений! — взмахнул он руками. — Какое удовольствие видеть вас вновь! Прошу-с, прошу-с к свету! Сегодня великий день, я бы сказал, судьбоносный, потому что мы примеряем не пррросто пррредмет одежды, мы примеряем будущее!

Я едва не хмыкнул. Из-под Мориса в полный рост лез Моисей Маркович.

— Здравствуйте, Морис.

— Здравствуйте, мсье! Снимайте пальто… ах, уже сняли! Браво, мсье, темп — это все! Раздевайтесь, прошу-с, до сорочки! До сорочки, не стесняйтесь, тут все свои.

Анна Францевна сидела в кресле у окна с тонкой фарфоровой чашкой в руках. Светло-серое утреннее платье, волосы убраны просто, без украшений. Подняла на меня глаза, кивнула и ровно произнесла:

— Доброе утро, Арсений. Раздевайтесь, не мешайте человеку работать.

Я скинул пиджак, расстегнул ворот рубахи и стянул через голову, оставшись в нижней сорочке.

Морис ахнул так, будто с меня сняли кожу.

— Ой-вей, мсье… Какие ребра! Я вас умоляю, что вы кушаете у вашей опекунши? Между нами говоря, вы худы, как селедка после Йом-Кипура! У моей Хаечки тело справнее!

— Морис, — холодно уронила Анна Францевна от окна. — Поменьше комплиментов. Побольше шва.

— Мадам! — Морис вспыхнул как девица. — Я уже шью! У меня сердце шьет, у меня душа шьет, я весь тут шью! Вы только посмотрите, как я шью!

Он порхал вокруг меня. Сантиметр щелкал в пальцах булавки летали из подушечки в ткань и обратно. Я стоял столбом, по стойке смирно. По инструкции — руки в стороны, спину прямо, дышать спокойно.

— Так, плечо, — бормотал Морис себе под нос. — Плечо чуть в одну сторону, мсье… Опускайтесь, опускайтесь… Идеально-с! Манжет на полпальца удлиним… сюда, сюда заколем… Спина чуть-чуть… совсем чуть-чуть! Поясница идеальная, талию вижу — любая модница позавидует!

Я терпел молча.

И вот тут он добрался до подмышки.

Пальцы Мориса прошлись под рукавом сорочки — он подгонял шов проймы. Сантиметр обвил мою грудь под мышками. Я почувствовал, как Морис на секунду замер.

Потом отвел руку. Поднял глаза.

И заглянул — пристально, профессионально, без задних мыслей.

— Мсье, — протянул он медленно. — Что это у вас тут?

Я скосил глаза. И сам увидел — натертость. Кожа под мышкой, где обычно была кобура, стерлась, выделившись неровной красной полоской.

Морис щелкнул языком.

— Это ремень. Тяжелый ремень. От такого бывает. Носите что-то под рукой, мсье?

В кресле у окна Анна Францевна отставила чашку.

Не резко. Без шума.

Просто отставила.

И посмотрела на меня.

Я ответил ровно.

— Книжки, Морис. Учеба и газеты, беру помногу — чтобы за один раз. Сумка через плечо, ремень узкий — натирает.

— А-а-а! — Морис расцвел. — Книжки! Учитесь, значит! Мсье — это похвально! Я бы свою Хаечку с такими книжками отправил, она бы у меня умной выросла. А она у меня и так умная, между нами говоря, но книжки еще никому не вредили, я вам так скажу!

И он защебетал дальше про прилежание, про то, какая нынче беда с молодежью.

Анна Францевна медленно подняла чашку. Сделала маленький глоток.

«Не поверила, — отметил я. — Запомнила. И при случае спросит».

Морис тем временем закончил с булавками и принес фрак.

— Сейчас, мсье, последний акт! Самый важный! Прошу-с!

Он накинул фрак мне на плечи. Расправил по спине. Поправил лацканы. Шагнул назад, отступил на три шага, склонил голову набок — оценил.

И замер.

Впервые за все это время — серьезно и без юродства — сказал тихо:

— Сел.

В гостиной стало тихо. Анна Францевна отставила чашку и поднялась.

Я повернулся к зеркалу, что висело между окнами.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый человек.

Худой. Подтянутый. В безупречно скроенном черном фраке, с белой манишкой, с тонким черным галстуком. Под глазом желтый синяк.

«Господи, — мелькнуло в голове. — В первый раз я надел пиджак на выпускной в школу, а смокинг в девяносто третьем. На каком-то открытии в Лужниках. Чувствовал себя пугалом».

Анна Францевна подошла сзади. Положила два пальца на мое плечо — почти невесомо.

— Стойте ровно, Арсений.

Я выпрямил спину.

Она обошла меня кругом — медленно. Сняла невидимую пушинку с плеча. Подтянула манжет на полпальца. Поправила галстук.

— Морис, — произнесла, не поворачивая головы. — Этой работой я довольна.

Морис замер в поклоне.

— Мадам! Это самое лучшее, что я мог услышать сегодня! Все ваши прихоти — для меня закон, а это уже даже выше закона!

— Заберите все и поправьте мелочи. Кроме фрака. Фрак оставьте здесь — пусть отвисится. Завтра к пяти все должно быть на месте.

— Все будет к пяти, не извольте сумлеваться! Сам лично прослежу!

Он начал паковать инструменты, обертывать ткани, складывать обрезки. И при этом не прекращал кланяться — мне, Анне Францевне, манекену, дверям, своему собственному отражению в зеркале. Кланялся он столько, что я начал считать.

«Один. Два. Три…»

На восьмом сбился. Морис кланялся и дальше.

«Профессионал», — подумал я.

Как только Морис покинул нас, я перевел дух. Но тут же в дверях возник Степан.

— Мсье Дюбуа уже изволят ожидать в библиотеке, Арсений свет-Иваныч.

— Веди.

Я пошел за ним по коридору, на ходу разминая плечи. Стоять столбом с разведенными руками — то еще удовольствие. Спина гудела.

Дверь в библиотеку Степан распахнул и удалился.

Дюбуа стоял у новой детали в библиотеке, а именно у манекена, на который были накинуты пиджак, рубашка и брюки.

— Мсье Арсений! — Француз встрепенулся. — Прошу-с. Времени мало. Сегодня — все самое важное.

— Давайте, мсье Дюбуа. Не тяните.

Он подвел меня к манекену.

— Поклон княгине. Самое первое. От этого зависит впечатление. Прошу — двадцать градусов от корпуса, не больше. Подбородок прижат, взгляд опущен. Спина прямая. Руки по швам, кисти не свисают. Считаем до двух — и поднимаемся. Прошу-с, попробуйте.

Я отступил от манекена и согнулся, как было сказано.

— Раз… два… выпрямление. Идеально, мсье Арсений. Только… — Дюбуа осторожно тронул мое плечо. — Чуть ровнее. Не подобострастно. Поклон должен быть мужской с уважением к себе и к ней.

Я повторил. Дюбуа кивнул.

— Bon. Идем дальше. Столовые приборы.

Он подвел меня к низкому круглому столу, на котором лежал полный набор серебра — Степан принес заранее. Десятка два предметов, разложенных веером.

— Правило одно. — Дюбуа быстро провел рукой над ножами и вилками. — От краев — к центру. С каждой переменой блюд — крайний прибор. Если запутались — следите за хозяйкой или окружающими. Как мне поведали, княгиня не ест и не пьет первой. Она ждет, чтобы все начали. Так что у вас всегда будет секунда на размышление.

Я кивнул. Это я и сам знал и даже успел продемонстрировать Анне Францевне, но, видимо, она решила подстраховаться и накрутила Дюбуа.

— А ложку для супа? — решил я отыгрывать роль.

— Большая, овальная, лежит справа от ножа. Не путайте с десертной — та поменьше и выше прибора.

— Десертная над тарелкой?

— Bon, мсье Арсений! — Дюбуа просиял. — Вы делаете успехи. Дальше. Вопросы о происхождении.

Француз сразу подобрался.

— Это самое опасное. Если кто-то: кадет, паж, барышня — спросит вас о роде, об отце, о поместье, самое плохое — это длинный ответ. Высший свет всегда отвечает коротко. Лучшая фраза: «Род мой древний, но к чему утомлять вас деталями». Произносится с легкой улыбкой. После этого — пауза. И, если собеседник не дурак, он замолкает и переходит на погоду.

— А если дурак?

— Тогда другой прием. Вы отвечаете: «Простите, мне неприятно говорить об этом в обществе». И отворачиваетесь. Все. Дурак краснеет, общество от него отворачивается тоже. Вы в выигрыше.

Я повторил обе фразы в том числе и по-французски вместе с учителем.

— Хорошо. Что еще?

Дюбуа замялся. Потом, набравшись духа:

— Танцы.

Я поднял на него глаза.

— Я не танцую, мсье Дюбуа.

Француз замер. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Mon Dieu, — выдавил он наконец. — Совсем?

— Совсем.

— Но… это раут! Там будут вальсы! Мазурка! Юные барышни! Это катастрофа, мсье Арсений! Катастрофа!

— Не катастрофа, мсье Дюбуа. Я скажу, что ушиб ногу третьего дня. Бывает.

Дюбуа замотал головой.

— Это унижение, мсье! Юноша вашего возраста — и не танцует! Над вами будут смеяться!

— Над хромыми не смеются. — Я хмыкнул. — Хромых жалеют. А жалеют тех, кого считают своим. Так что вполне. Жалеть будут — значит, в круг приняли.

Дюбуа моргнул. Потом медленно кивнул. Логика дошла.

— Bon… bon. Это… может сработать. Если правильно подать. Возможно, легкая хромота при ходьбе. Не переигрывать.

— Не переиграю, — хмыкнул я.

Француз вытер лоб платком.

— Мсье Дюбуа.

Он замер. Поднял голову. В глазах — настороженность.

— Да, мсье Арсений?

— А как изящнее всего на французском сказать… — Я задумался, подбирая слова поядренее: — «Если ты еще раз вякнешь, я тебе кровь пущу, и батюшка с маменькой не помогут». Прямо по этикету.

Дюбуа замер, как столб.

Потом медленно, не отводя от меня глаз, мелким нервным жестом перекрестился по-католически. Слева направо.

Я рассмеялся.

— Шучу, мсье Дюбуа. Шучу.

Француз попытался изобразить понимающую улыбку.

— Идите, мсье Дюбуа. На сегодня хватит.

Он поклонился и вышел — почти задом наперед.

«Полезно ему, — подумал я, глядя на закрывшуюся дверь. — Расслабится — снова в Париж захочет. А ему рано. У него тут служба».

Немного выдохнув, я прошелся по библиотеке, и тут сзади раздалось покашливание.

Это был Степан, стоящий в дверях.

— Анна Францевна изволят ожидать в малой гостиной.

Кивнув, я направился в благодетельнице.

В гостиной горел камин. Дрова потрескивали ровно, кидая отсветы. На столике у двух кресел стояли две чашки на тонких блюдцах — одна явно для меня. А между чашками лежал лист, исписанный от руки.

Анна Францевна сидела в кресле прямо, как и всегда. Кивком указала на пустое кресло напротив.

— Садитесь, Арсений.

Я повиновался. Взгляд сам собой опустился на бумагу.

И я впервые за день внутренне присвистнул.

На листе — круги с именами, соединенные стрелками. Жирные кружки крупнее, мелкие — тоньше. Сбоку — пометки в две колонки, какие-то цифры, даты. И в самом низу — план зала: прямоугольник большой гостиной, дверь в курительную, кресло у камина.

Анна Францевна перехватила мой взгляд. Не улыбнулась, но в глазах что-то мелькнуло.

— Слушайте внимательно, Арсений. Один раз.

Я кивнул.

— Завтра прибудете ко мне к пяти. К шести уже выезжаем. Раут начинается в семь. Опаздывать нельзя. Опередить тоже нельзя — будет выглядеть, словно мы рвемся. Семь вечера, ни минутой раньше, ни минутой позже.

— Понял.

Палец с тяжелым кольцом коснулся самого крупного круга.

— Хозяйка. Княгиня Софья Сергеевна Мещерская. Восемьдесят два года. Древнего рода. Умная и едкая. Принимает сидя — встать ей трудно. Говорит по-русски. Княгиня моды, парижский говор не любит, но принимает.

Я кивнул.

— Поклон. Если задаст вопрос — отвечайте коротко. Без украшений.

— Понял.

Палец передвинулся на следующий круг.

— Сын. Князь Владимир Петрович Мещерский.

Тут она задержалась. Подняла на меня глаза.

— Вы с ним уже знакомы.

— Знаком.

— Он будет в курительной. Скорее всего, у дальнего камина, в кресле. Издалека вы его увидите, но не подходите. Если он сочтет нужным — сделает это сам. Запомните, Арсений: подойти первым к таким людям — это признать, что вы нуждаетесь в их защите. А признать нужду — значит, согласиться платить. Платить вы пока не готовы. Так что не подходите. И, как помните, от него лучше держаться подальше.

— Понял.

Помнил я прекрасно.

Палец переместился ниже, к мелким кругам.

— Молодежь. С нее начнется и ею кончится ваш вечер. Пажи — высшая каста. Скорее всего, говорить будут по-французски — нарочно, чтобы исключить тех, кто плохо понимает. Если вас они не увидят, это лучший возможный исход. Кадеты начнут проверять. Там будет один особенно горячий: Звягинцев-младший. Отец — командир кавалерийского полка. Пьет. К семи вечера будет уже под легким хмелем. Если он зацепит — отвечайте коротко. Кадеты на резкость и вызов отвечают как ужаленные.

— Уяснил.

— Гимназисты не страшны. Если станет совсем неуютно — переходите к ним. Эти обычно не кусаются.

Палец сдвинулся еще ниже — к группе мелких кружков с пометками.

— Девушки. Слушайте внимательно, потому что это вторая опасность. Первым не подходите ни к одной. Никаких разговоров с барышнями. Никаких улыбок. Если подойдет сама — отвечайте на вы, без шуток, без подмигиваний, без иронии. Любое ваше слово они истолкуют так, как им захочется. А мне с их матерями потом дело иметь. А уж эти клуши обожают все перевирать и пускать слухи.

Я кивнул.

«Это и без инструкций ясно, — отметил мысленно. — Тут одно неосторожное слово — и через неделю я уже женат на ком-нибудь».

— Вот еще двое, на кого обратите внимание особо.

Палец передвинулся к крупным кругам в верхней части листа.

— Сенатор Голицын. Глуп. Но злопамятен. Бесполезен и неопасен — пока ему не наступишь на ногу. Запомните лицо: красный, с бакенбардами, нос картошкой, на левой руке огромный сапфир. Не наступайте.

— Не наступлю.

— И второй. Промышленник Дервиз. Сухой старик, седой, нос крючком, в очках на тонкой золотой цепочке. Железнодорожные подряды. Очень полезен. Но не для вас и не сегодня. Просто запомните лицо. На будущее.

— Запомнил.

Анна Францевна сделала паузу. Не торопясь, отпила чай. Поставила чашку на блюдце. И только тогда понизила голос.

— И последнее.

Палец опустился к самому маленькому, едва заметному кружку в углу листа. Кружок был обведен дважды.

— Будет один человек. Темно-серый сюртук, без орденов. Среднего роста, неприметный. Лицо обычное, такое же, как у тысячи. Зовут Сергей Аркадьевич. Дальний родственник Софьи Сергеевны по покойному мужу.

Она подняла на меня глаза.

— Служит по сыскной части.

Я выдержал ее взгляд молча.

— Не подходите. Если он сам обратится — отвечайте коротко. И самое главное, Арсений. Не лгите.

Она наклонилась чуть вперед.

— Никогда не лгите. Лучше «не знаю». Но не ложь.

Я кивнул.

В девяносто девятом следователь из Главка как-то на меня вышел через знакомого, всплыло в памяти. Я ему час байки травил, складно, гладко. Через две недели меня вызвали — он показал запись, цитируя каждое мое слово. Я тогда уцелел чудом. Анна Францевна права.

— Понял, Анна Францевна. Не лгать, не смотреть, не подходить.

Она кивнула. Помолчала.

Потом медленно сложила листок пополам. И вдруг — резко порвала его на четыре части и бросила в камин.

Бумага свернулась в углях, занялась рыжим, и в секунду схватилась пламенем. Через десять секунд не осталось ничего.

— Запомнили? — Анна Францевна снова откинулась в кресле. — Прекрасно.

Я кивнул.

«Сильна», — мелькнуло в голове.

Анна Францевна кивнула в сторону двери.

— Ступайте, Арсений. До завтра. Ровно к пяти.

Я поднялся и поклонился.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ.

Я вышел.

На улице уже сгущались ранние зимние сумерки. Степан подал мне пальто и трость. Я кивнул на прощание и вышел.

Ванька стоял у ворот, лошадь пускала клубы пара. Я забрался под полог, кучер чмокнул губами, и полозья заскрипели по уплотненному снегу.

Повозка уносила меня обратно в приют. Я сидел, глядя на город, а в голове крутились имена. Княгиня. Звягинцев. Голицын. Дервиз. Сергей Аркадьевич. Звягинцев. Княгиня. А главное Владимир Петрович.

«Тот еще зверь», — отметил я мысленно.

На чердаке меня встретил Кот.

— Сень, на Апрашке были, прогулялись, все хорошо.

— Замечательно, — кивнул я.

Кот посмотрел на меня внимательно.

— Ты как?

— Нормально. Завтра будет тяжелый день.

Анна Францевна рассказала о главных опасностях, а где-то между ними — еще хер пойми кто. Те, про кого опекунша не успела или не посчитала нужным сказать. Их будет больше всего. Вечер пролетел незаметно, я был погружен в свои мысли.

С утра проснулся первым, а там и стая начала, зевая, подыматься.

Внутри разверзлось то самое, к чему я привык в прошлой жизни. Пустота. Такая бывала перед выходом в горы, когда уже ничего не зависело от тебя — все было сделано, оставалось только идти. Та же пустота приходила в девяностые, когда подходило по-настоящему важное дело и расклад был на грани. В этой пустоте мозг работает чище. Эмоций нет, только сухой расчет.

Мы потянулись вниз.

На кухне Даша возилась с девчатами у плиты. Отвлеклась ненадолго, поставила передо мной миску с густой кашей — и опять добавила сверху ложку масла.

«Надо бы директора пнуть, чтобы он им зарплату назначил, что ли», — промелькнула мысль.

— Сень. — Она присела напротив, подперев щеку ладонью. — А тесто на пироги поставила, к завтрашнему утру будут. С капустой или с мясом0 как думаешь?

— Угу.

— Угу — это что?

— Что есть.

Даша вздохнула.

— Ты сегодня здесь, Сень, или где?

— Где-то посередине, — пробормотал я.

Она помолчала. Поняла, что разговора не будет. Вздохнула снова и поднялась к печи. Я доел кашу, не чувствуя вкуса. Голова была занята другим.

«Не до тебя, Дашка, — мелькнуло. — Не сегодня».

Колокол ударил на молитву. Я поднялся и пошел в молельню вместе со всеми.

Отец Иона сегодня был особенно длинен. Я отстоял положенное, шевеля губами под привычное бубнение и все это время мысленно прокручивая имена. Княгиня. Мещерский. Звягинцев. Голицын.

После службы кивнул Бяшке.

— Собирайся. Идем на Апрашку.

Бяшка просиял.

— Кот, Васян, Сивый — со мной. Я хочу посмотреть, как у вас там.

Парни загомонили. Бяшка сорвался за девчатами.

Ольга с Анькой прибежали уже одетые.

Через полчаса наша компания пробиралась по морозным улицам в сторону Апраксина двора. Кот молча шел справа от меня. Девчонки — позади.

На рынке уже было людно. Гул, скрип полозьев, крики разносчиков, запах еды. Снег под сапогами — серый, утоптанный.

У прилавка нас встретил сам Кузьма Петрович. Завидев меня, кивнул уважительно.

— Здравствуй. Какими судьбами в такую рань?

— Так, заглянул посмотреть, как идут дела.

— Идут, идут. — Кузьма расправил усы. — Девки ваши бойкие. И товар добротный. Я уж говорил Бяшке.

— Благодарю за похвалу, Кузьма Петрович.

Девчонки тем временем пошли в лавку и начали таскать оттуда товар на прилавок. Как закончили, Ольга встала с одной стороны, Анька — с другой. Сразу подошел первый покупатель, пожилой приказчик в долгополом пальто. Ольга, ничуть не смущаясь, начала ему рассказывать про шерстяное сукно «английской выделки».

Мы отошли в сторону, осматривая ряд.

И вот тут я заметил…

По проходу шла группа подростков. Пятеро. Картузы набекрень, тулупы внакидку, морды нагловатые, явно с Лиговки или еще откуда.

Они приближались.

Я скосил глаза на Кота. Тот стоял в трех шагах от меня, прислонившись стене, и грыз семечки.

Васян мельком глянул в их сторону, перевел взгляд обратно на прилавок. Сивый даже головы не повернул.

Шпана, поравнявшись с нами, заметно ускорила шаг. Один из них поднял глаза — встретился взглядом с Котом — и тут же резко отвел. Через мгновение вся пятерка свернула в боковой проход и затерялась в толпе.

«Еще недавно мы такими же были», — отметил я про себя.

Кот неторопливо доплюнул семечки в кулак, ссыпал в карман и подошел ко мне.

— Сень, может, чаю? Тут на углу хороший трактир, мужицкий. Согреемся.

— Не сейчас. Пойдем обратно. Мне еще собираться.

Бяшка слегка скис, но кивнул. Мы попрощались с Кузьмой, девчонок оставили торговать с Сивым и Василием на охране.

Возвращались уже к трем. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь облака, на улицах гулял колкий ветер, дворники сгребали свежий снег к обочинам.

В приюте я сразу поднялся на чердак. Кот пошел за мной молча. Не лез под руку.

Я снял костюм, повесил его на гвоздь. Стянул через голову рубаху, умылся и вытерся жесткой холстиной, надел чистое белье, чистую сорочку, а там и пиджак с пальто.

Взял в руки трость. Темное дерево, отполированное до блеска. Серебряный волк на рукояти оскалился, прижал уши. Я взвесил трость в руке — привычно потянула вниз. Если ткнуть в висок — пробьет череп без труда. Если ударить рукоятью — сломает челюсть.

Я отставил трость, сел на топчан и задумался.

Что-то меня грызло.

Анна Францевна сказала: стараться не играть. Все верно.

Только чуйка кричала обратное, а ей я привык доверять.

Я поднялся и направился к черному выходу.

Спустился по лестнице и полез под нее. Достав мешок и развязав тесемки, вынул пачку ассигнаций и отсчитал двести рублей купюрами по двадцать пять. Вернул все на место, прикрыв тряпкой.

Двести — мне хватит на любой случай. И не настолько много, чтобы вызвать у кого-то подозрение, если случайно увидят. Мало ли, может, Анна Францевна дала.

Я поднялся на чердак, разложил купюры по двум внутренним карманам пиджака — по сто в каждый.

«Поехали, — отметил мысленно. — На Литейный. К матушке».

И, взяв трость, спустился вниз.

Маятник напольных часов в холле отбил ровно пять, когда тяжелые створки особняка сомкнулись за спиной. Степан принял промерзшее пальто.

В малой гостиной воздух казался наэлектризованным.

Анна Францевна поднялась навстречу. Черный матовый шелк платья шуршал при каждом движении. На руке в перстне мерцал сапфир, у самого горла ледяной искрой кололся бриллиантовый аграф.

Опекунша молчала, неотрывно изучая мое лицо.

— Синяк так и не сошел, — покачала она головой. — Ступайте к Глаше. Она вас приготовит.

Степан проводил меня в гардеробную.

Комната встретила меня запахом лавандового мыла и крахмала. Горничная уже ждала. Молодая девка, давно отучившаяся краснеть перед господами. На широком пуфе дожидались своего часа разложенные элементы грядущей пытки: сорочка, жилет, фрак, манишка.

Глаша сделала короткий, требовательный жест, указывая на мою одежду.

Оставшись в одном исподнем, пришлось молча довериться чужим рукам.

Было некомфортно, но я лишь вздохнул.

Ритуал начался. Тончайший батист свежей сорочки скользнул по плечам. Золотые запонки сухо щелкнули, намертво сцепив манжеты. Следом Глаша поднесла к горлу жесткий стоячий воротник. Девичьи пальцы ловко зацепили тугую пуговицу, и кадык болезненно вдавился. Дыхание непроизвольно перехватило. Воздух теперь приходилось цедить мелкими порциями.

«Чистая удавка, — пронеслось в голове, пока горничная затягивала черный шелковый галстук безупречным узлом. — Понятно теперь, отчего они в своем высшем свете все такие желчные. Попробуй порадоваться жизни, когда дышать можно через раз».

Белоснежный жилет туго обхватил ребра. Затем настал черед брюк. Лаковые туфли стиснули ступни, издав противный, сухой скрип.

Наконец, чужие руки накинули на плечи сам фрак. Глаша скрупулезно разгладила спину, одернула лацканы и завершающим штрихом натянула на мои кисти тонкие лайковые перчатки, с силой проталкивая каждый палец до упора. Сбитые костяшки скрылись под мягкой кожей.

Девушка развернулась к столику и откинула крышку круглой шкатулки.

— Анна Францевна изволили распорядиться-с, — безлико доложила она, извлекая пуховку.

Оставалось лишь сцепить зубы и подставить лицо. Прохладная пудра коснулась кожи. Желто-зеленый ореол на скуле начал стремительно бледнеть, сливаясь с бледностью остального лица, пока не исчез окончательно.

— Готово, Арсений Иванович.

Взгляд уперся в высокое зеркало.

Оттуда смотрело совершенно другое существо. Идеально вылизанный мальчик из хорошей семьи. Застывшее лицо.

«Кукла восковая, утрамбованная в костюм», — оценил я отражение.

Пока Глаша отвернулась я успел переложить деньги и часы в собственные карманы.

Покинув гардеробную, вернулся в малую гостиную.

Анна Францевна поднялась. Медленно, чеканя шаг, обошла вокруг. Настоящий полководец перед парадом. Поправила невидимую складку на манишке, смахнула несуществующую пылинку с рукава.

Одобрительно кивнула.

— Идемте. Нам пора!

Крытая карета мягко покачивалась, мерно отмеряя версты по промерзшим улицам. От спрятанной под ногами жаровни тянуло сухим, угольным жаром, пропитывающим бархатную обивку сидений. Кучер на козлах гнал лошадей ровным шагом — торопиться некуда, подкатить к подъезду требовалось секунда в секунду.

Анна Францевна сидела напротив. Окна экипажа то тонули во мраке, то вспыхивали желтым светом газовых рожков. В эти резкие, рваные секунды лицо тайной советницы преображалось. Тени заостряли скулы, делая ее одновременно моложе и хищнее.

— Арсений. — Голос разрезал дорожный гул, сухой и хлесткий. — То, что я скажу сейчас, никогда повторено не будет. Слушайте.

Я коротко кивнул, не отводя взгляда.

— Первое. Если случится что-то непредвиденное. Любая провокация, скандал, прямая угроза. Вы не реагируете. Никак. Делаете шаг назад и ищете меня глазами. Я там. Я всегда там. Не князь Мещерский, не княгиня, не кто-либо еще. Только я. Я скажу, что делать. Поняли?

Очередной кивок.

— Второе, — опекунша подалась чуть вперед. — Если кто-то… кто угодно… заговорит с вами о деле. Деньги, подряды, заводы, лошади, бриллианты. Любое дело. Вы — мой воспитанник. Вы ничего не решаете. На все нужно испросить разрешения. Никакого «потом обсудим», никакого «я подумаю». Только: «Я должен обратиться к моей опекунше». Поняли?

Я снова кивнул.

— Третье. Если вы окажетесь в карточной партии… а вас непременно попытаются туда заманить. Старайтесь как можно быстрее ее покинуть. Сошлитесь на духоту, скажите, что нужно подышать. Вас этим будут провоцировать. Попытаются унизить. Поняли? И последнее.

Карету ощутимо тряхнуло на стыке брусчатки. Желтый луч уличного фонаря скользнул по бархату и ударил Анне Францевне прямо в лицо.

И на одну короткую секунду светская маска слетела. Сквозь холодную аристократическую броню проступил неподдельный страх.

— Сегодняшний вечер не для меня, Арсений. Не для возвращения в свет. — Ее голос едва заметно дрогнул, потеряв железо. — Для того и другого — да, безусловно. Но главное — это для вас. Если пройдете сегодняшний раут… вы станете своим в этом обществе. Это значит, вы получите доступ к таким вещам, к каким ни один сирота никогда не имел доступа. И вы никогда оттуда не сможете уйти.

— Я понимаю, матушка, — прозвучал в ответ тихий, ровный голос.

Опекунша судорожно выдохнула, резко отворачиваясь к заиндевевшему стеклу.

— Хорошо. Тогда пройдите его, мой бесенок. Пройдите его.