Глава 22

Глава 22

— Глухо, вашбродь, — пробасил один из жандармов, сплевывая на снег.

— Идем дальше, — недовольно отозвался старший, отводя фонарь. — Не могли они под землю провалиться.

Свет скользнул дальше. Тяжелые шаги двинулись мимо арки, удаляясь.

Выждав, пока стихнет хруст снега, мы бесшумно выдохнули.

— Ходу, — бросил я одними губами.

Тенями метнувшись через пустую улицу, мы преодолели последние сажени до черного хода. Распахнув дверь, полезли на чердак.

Ступени натужно скрипели под сапогами. Оказавшись наверху, я огляделся. Под крышей гулял сквозняк, выстуживая помещение. Пусто. Васяна с остальными еще не было.

— Растапливайте, — скомандовал парням. — Спица, дуй на кухню. Аккуратно. Сообрази воды и заварки. Да чай ставьте.

Народ тут же засуетился. А я полез вниз в приют, Спица потянулся за мной следом.

Тихо миновав спящие коридоры, я выскользнул на улицу. Мороз вновь впился в лицо. Обойдя приют, я заметил, как возле сарая копошились три тени.

— Порядок? — спросил вполголоса, подходя ближе.

Упырь дернулся и, обернувшись, тут же выдохнул. Васян утер мокрый лоб.

— В лучшем виде, Сень, — сипло отозвался здоровяк. — Сгрузили и закидали рогожами.

— Добро. Пойдем.

К нашему возвращению чердак начал прогреваться. В чугунном брюхе ирландки жадно гудело пламя. Спица приволок пузатый медный чайник с глубокой вмятиной на боку и водрузил его на раскаленную плиту.

Заметив его, я даже улыбнулся.

Парни повалились прямо на пол вокруг печки. Разговоров не было, все вымотались до предела. Слышалось лишь сопение Яськи да Шмыга сипел носом под треск поленьев. От мокрой шерсти и сукна начал подниматься пар.

Вода закипела. Запарили чай, пустив мутную, терпкую заварку по кружкам. Обхватив кружку ладонями, я сделал первый обжигающий глоток. Внутри начало разливаться спасительное тепло, прогоняя из костей озноб.

Сбросив отяжелевшее пальто, пристроил его на гвоздь. Ткань насквозь промокла. В голове промелькнула ленивая мысль: постирать бы. Рядом парни молча стягивали влажные рубахи, меняя их на сухое тряпье.

Переодевшись, выудил Лефоше. Протянул оружие Упырю. Долговязый забрал револьвер.

Скинув ботинки, я рухнул на свой тюфяк. Тело налилось свинцом.

— Сень… — сонно пробормотал Кот с соседней лежанки. — Сделали мы их.

— Сделали, — ответил, прикрывая глаза.

Едва затылок коснулся подушки, сознание провалилось в темноту.

Пробуждение ударило по мозгам дребезжащим звоном приютского колокола. Парни застонали, с мучительным кряхтением отдирая себя от матрасов. Васян выдал глухое ругательство, растирая помятое лицо. Однако въевшаяся привычка вскакивать по графику сработала, спустя пару минут мы уже волочились по лестнице вниз.

На кухне спасительно тянуло жаром от раскаленной плиты. Даша, вытирая руки о передник, смерила нас взглядом. Охнула, покачав головой, схватила черпак и начала наполнять чашки густой пшенной кашей.

Парни навалились на еду в абсолютной тишине, лишь ложки остервенело скребли по бокам. Горячая еда упала в желудок, медленно развязывая ледяной узел внутри.

Утренняя служба превратилась в изощренную пытку. Ровный баритон отца Ионы убаюкивал. Подбородок то и дело падал на грудь. Пытаясь не уснуть, приходилось до боли впиваться ногтями в собственную ладонь.

Наконец священник широко перекрестился, завершая молитву. Его строгий взгляд мазнул по воспитанникам и остановился на моей покачивающейся фигуре.

— Епитимья снята, Арсений, — ровно произнес Иона, прекрасно видя мое состояние. — Ступай с миром.

Я лишь кивнул.

Выбравшись в коридор, стая остановилась. Пацанов откровенно шатало.

— На чердак, — скомандовал вполголоса, перехватывая управление. — Спать. Пару часов явно не помешает.

Дважды повторять не пришлось. Парней словно ветром сдуло в сторону спасительной лестницы.

Повернувшись, я едва не столкнулся с долговязой фигурой. Костя стремительно шагал по коридору, прижимая к груди стопку исписанных листов.

— Костя погоди.

Он замер, привычным жестом поправляя съехавшие на переносицу очки.

— Окажи услугу. К одиннадцати часам разбуди меня на чердаке. Дольше дрыхнуть мне не стоит.

Костя внимательно изучил мое серое лицо и абсолютно серьезно кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Сделаю. Ровно к одиннадцати подниму.

Передав студенту функцию живого будильника, я поплелся на чердак, где уже вовсю храпели парни, и завалился спать.

Осторожное покашливание над ухом вырвало из вязкой темноты. С трудом разлепив веки, я сфокусировал взгляд на съехавших очках Кости.

— Одиннадцать уже, — тихо сообщил химик.

Сдавленно выдохнув, я оторвал голову от тюфяка. Внутри клокотало глухое, тяжелое раздражение на весь свет.

Ледяная вода из ведра принесла легкое облегчение. Спустившись в мастерскую к девчонкам, молча выбрал свежий суконный пиджак и брюки. Варя попыталась возмутиться, но я только отмахнулся, не слушая.

Спустя час извозчик высадил меня на Литейном.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась после моего стука. На пороге возник неизменный Степан. В прихожей он привычным движением принял пальто и вдруг едва заметно запнулся.

— Изволили измараться, Арсений свет-Иваныч? — безупречно вежливым тоном поинтересовался Степан, едва хмыкнув.

— Есть немного, — буркнул я в ответ, одергивая лацканы пиджака.

Опекунша ждала в малой гостиной. Прямая осанка, строгий темный шелк, идеальная прическа.

Ее взгляд немедленно впился в мое лицо, остановившись на скуле.

— Этот вульгарный синяк сходит возмутительно долго, — вместо приветствия процедила Анна Францевна, брезгливо поджав губы. — Выглядите так, словно всю ночь таскали кули в порту.

Угадала.

— Природа берет свое, матушка, — ответил вслух, изобразив кроткий поклон. — Кровь молодая, затягивается.

— Природа должна подчиняться расписанию, — отрезала вдова. Тонкий палец с массивным перстнем раздраженно постучал по подлокотнику кресла. — Слушайте внимательно, мой бесенок. Времени на ваши уличные глупости больше не осталось. Завтра ровно в полдень извольте явиться. Финальная примерка фрака и занятия. Ступайте к учителю.

Библиотека встретила своим непередаваемым запахом книг. Мсье Дюбуа уже дожидался меня.

Началась пытка.

Он нудно, на одной ноте диктовал правила спряжения глаголов.

Настроение было отвратное, захотелось это поправить, и, глядя на рожу француза, я не смог удержаться.

Откинувшись на спинку стула, перебил учителя на полуслове.

— Мсье Дюбуа, оставьте эти скучные материи. У меня послезавтра выход в высший свет. Требуется исключительно практика.

Он нахмурился и поправил шейный платок.

— Что именно вас интересует, мсье Арсений? — Голос учителя предательски дрогнул.

Сохраняя на лице маску скуки, я покрутил карандаш в пальцах.

— Подскажите, как предельно изящно и учтиво сказать следующую фразу… — Выдержав паузу, я выдал: — «Господин барон, вы отвратительно передергиваете карты, поэтому я вынужден пробить вам голову вот этим канделябром».

Дюбуа икнул и дернулся.

— Э-э-э, — проблеял он.

— Да шучу я, месье Дюбуа, — хмыкнул я. — Чувство юмора у вас, как я погляжу, слабое.

— Видимо, оно у нас разное, — буркнул он и продолжил занятие.

К концу этой тягомотины появился Степан, который проводил Дюбуа, а мне сообщил, что Анна Францевна ждет в малой гостиной.

Разминая затекшую шею, я направился по коридору.

Двери малой гостиной распахнулись. Внутри царило обволакивающее тепло, позвякивало серебро. Анна Францевна восседала во главе стола и указал мне на стул рядом.

Не успел я усесться, как она принялась щедро вываливать на меня столичные слухи.

Она чуть подалась вперед, понизив голос до доверительного полушепота. Рассказ пошел о двадцатилетнем цесаревиче Николае. Офицерские попойки, разгул в гвардейских полках, карточные долги и перешептывания в салонах.

Выражая крайнюю степень внимания, я отвесил короткий кивок. Светский щебет пролетал мимо сознания.

Ситуация изменилась, когда разговор свернул к министерским кабинетам.

— В ведомстве путей сообщения грядут чистки, — уверенно припечатала Анна Францевна. — Подряды неизбежно перейдут в новые руки. Купцы уже обивают пороги приемных.

— Поразительная недальновидность властей, матушка, — вставил я заученную фразу, старательно отыгрывая роль прилежного воспитанника. — Государству требуются проверенные люди, а не выскочки.

Анна Францевна благосклонно улыбнулась.

Опустив чашку на блюдце, я поднялся.

— Вынужден откланяться, Анна Францевна. У меня назначена встреча с кандидатом в мастера для приюта.

— Раз так, ступайте Арсений, — отвернулась она с недовольством.

Я отвесил поклон и двинулся на выход.

В вестибюле Степан без лишних разговоров накинул мне на плечи уже почищенное пальто и я его поблагодарил. Было заметно, что ему приятно. Выбравшись на улицу, я с наслаждением втянул морозный воздух.

Заметив на перекрестке свободного лихача, коротко свистнул. Извозчик резво подкатил к тротуару, осаживая сытую лошадь.

— В Коломну, — хрипло скомандовал, забираясь на промерзшее кожаное сиденье. — И гони с ветерком плачу щедро.

Приехав к нужному дому, я расплатился и двинулся к черному ходу.

Деревянные ступени черной лестницы натужно скрипели под сапогами. Поднявшись на третий этаж, я вынужденно привалился плечом к обшарпанной стене. Ноги после бессонной ночи на льду отказывались держать тело. Условный стук эхом разнесся по пустому подъезду: три удара, пауза, еще два.

Засов лязгнул. Створка приоткрылась, явив Пелагею. Выглядела девка донельзя комично. Чернявые волосы были гладко зачесаны, спина выпрямлена так, словно она проглотила аршин. Завидев гостя, она судорожно подобрала подол нового платья и изобразила книксен.

— Милости просим-с, сударь Арсений, — выдала она томным голосом, жеманно оттопырив мизинец. И тут же сорвалась, растеряв весь свой напускной политес. — Да провались оно пропадом! Сил моих бабьих больше нет!

Пелагея всплеснула руками, перегораживая проход.

— Сижу тут, как мышь под веником! Ходи ровно, книжку на макушке носи, чашку хватай тремя пальцами… Вдова эта чиновничья из меня всю душу вытрясла! Я баба живая, а не кукла фарфоровая, чтобы целыми днями по половицам вышагивать!

Отодвинув разошедшуюся Пелагею плечом, я переступил порог. Стянув пальто, швырнул его на топчан и рухнул на табурет. Гудящие ступни тут же отозвались ноющей болью. Рябой, сидевший у окна с интересом наблюдая за спектаклем.

— Значит, кукла фарфоровая, — массируя переносицу, поднял на нее тяжелый взгляд. — Понимаю. Скучно стало. Это легко исправить. Завтра же пойдешь обратно к Хрулеву в артель. Будешь в ледяной воде чужие кальсоны стирать до кровавых мозолей. А по вечерам сидеть у корыта, дожидаясь, пока очередной писарь обманет тебя. Зато воля вольная.

Пелагея поперхнулась воздухом.

— Да ведь не со зла, Сенюшка, — пробормотала женщина, суетливо комкая платье. — Муторно просто в четырех стенах…

— Терпи. С твоей мастью — в самый раз.

Она удивленно приоткрыла рот.

— Подберем учителя и вызубришь язык, повадки, манеры. Как их барышни чай пьют, как веером машут. Средства на обучение выделю позже. И все в тепле да уюте и очереди к тебе. Но это я уже говорил.

Пелагея закивала, моментально оценив перспективы.

Отвернувшись я уставился на Рябого. В руках он вертел сосновую чурку, размеренно снимая с нее стружку коротким ножом.

— Мхом обрастаю, Пришлый, — констатировал он.

— Все идет помаленьку и потихоньку. Предстоит строить охранную артель. Официальный договор, крепкие парни. Возьмем под крыло купцов и богатых путешественников.

Рябой хмыкнул.

— Сказки рассказываешь. Купчишка за копейку удавится. Их загорало брать надо тогда и будет чем поживиться. А так на кой ляд им нам платить, когда городовой даром стоит?

— Городовой стоит для казны, а мы будем стоять для них. И они уже платят за защиту. Проверил я. Из девяти дельцов пятеро отстегнули.

Григорий застыл с приоткрытым ртом.

— Ну ты и бес… — потрясенно выдохнул бандит.

— Скоро уезжаю в Москву. Возможно понадобишься для одного деликатного дела. А что бы не заскучал вот что надо сделать. Писарь что Пелагею обманул, с сыскной который. Требуется узнать о нем поболее. С кем пьет, где снимает углы, живет один или с кем-то. Только аккуратно и тихо, чтобы ни одна полицейская крыса не заподозрила интереса.

— Уж я разузнаю, — протянул Рябой, косясь на Пелагею.

— Вот и славно, — кивнул я поднимаясь. — Я еще забегу перед отъездом в любом случае. А ты Пелагея попробуй найти себе учителя испанского, я оплачу.

Пелагея судорожно кивнула.

Забрав пальто, я вышел.

Интерлюдия:

Под потолком просторного кабинета на Гороховой слоился табачный дым. Иван Дмитриевич Путилин потер переносицу, отодвигая в сторону стопку бумаг, и перевел взгляд на вытянувшегося у стола офицера.

Начальник сыскной полиции выглядел уставшим стариком, но это было обманчиво.

— Подведем итог, голубчик, — тихо произнес Иван Дмитриевич, придвигая к себе блюдце с остывшим чаем. — Уже столько времени прошло, а результата все нет?

— Никак нет-с. — Офицер виновато потупился. — Тишина мертвая. Золото как сквозь землю провалилось. Меха из Сибирского медведя никто сбывать не пытался. Ночлежки перевернули вверх дном. Никто не сорит ассигнациями.

Путилин задумчиво пригубил чай. Невидимый хищник залег на дно. Ни кутежей с цыганами, ни пьяных драк в ресторациях. Подобная выдержка была явлением небывалым.

В дверь коротко стукнули. На пороге возник другой офицер. Под мышкой он сжимал пухлую папку.

— Иван Дмитрич, дозвольте? Свежее с Варшавского вокзала. Ночная стрельба.

— Словесность оставьте для газетчиков, братец. Суть, — отрезал Путилин.

Следователь шагнул к столу.

— Взяли пятерых с поличным. Поднялась суета, пальба, дураков повязали.

Иван Дмитриевич разочарованно вздохнул.

— И это все? Передайте дело приставу.

— Никак нет-с, ваше превосходительство. Тут картина иная вырисовывается. — Офицер подался вперед. — Пока охрана ловила эту рвань по сугробам, неизвестные вскрыли соседний, третий пакгауз. Работали вглухую. Пудовый замок сломали так, словно клещами перекусили. Купцы бы в жизни не заявили, побоялись бы, так как там имелась контрабанда. Начали склады осматривать после происшествия и обнаружилось.

Рука Путилина с блюдцем замерла на полпути.

— Следы? — Голос начальника сыска потерял мягкость, зазвучав сухо и хлестко.

— Пытались пустить собак, — следователь развел руками. — Бесполезно. Отход щедро засыпан крепким табаком. Псы чихают, след не берут. Прошли по отпечаткам в снегу. Уходили на широких санях-волокушах. Сперва петляли, следы путали. А у Обводного канала борозды оборвались. Как в воду канули.

Иван Дмитриевич медленно поднялся из-за стола. Обошел кресло, заложив руки за спину.

— Какова красота игры… — пробормотал он, разглядывая карту Петербурга на стене. — Вы понимаете, что мы видим, господа? Неизвестная артель тихо и спокойно взяла склад и никто бы ничего не узнал если бы не другие.

Следователь молча полез в карман кителя. На зеленое сукно столешницы со стуком легли три деформированных куска свинца

— Из кирпичной кладки выковыряли, — пояснил офицер. — Банде не дали уйти. Кто-то засел возле ворот и не пускал, ведя огонь. Я думаю, что это были из другой банды которая, провернула все тихо. Били метко, но на поражение не стреляли. Предполагаю, делали это, что бы сами смогли уйти без погони, наверняка на это надеялись.

Путилин склонился над столом. Подцепил пальцами сплющенную пулю, поднес к свету.

— Калибр Смит-Вессона, — констатировал он. — Точно такие револьверы ушли из оружейного магазина Фокина. И именно этим калибром изрешетили Ваньку Козыря.

Он бросил кусок свинца обратно на сукно.

— Хитро, тут чувствуется выучка. Все таки военный, — пробормотал Путилин себе под нос.

Он резко развернулся к подчиненным.

— Ищите среди отставных военных. Которые недавно объявились в городе не больше года. Ищите солидного, статного человека с хорошей речью. Выполнять.

Дверь за следователями закрылась. Путилин подошел к окну, вглядываясь в стылую петербургскую хмарь. Великий сыщик предвкушал занятную шахматную партию с достойным противником.