Глава 9

Глава 9

Просторный, залитый светом вестибюль особняка гудел.

Вышколенная дворня сновала вокруг гостей, почтительно принимая тяжелые шубы.

Анна Францевна плавно выступила вперед, идеально прямо держа спину. Ни единого намека не проскальзывало на то, как она выглядела еще недавно. Сейчас это была безупречная, всесильная хозяйка положения.

Первой скинула верхнюю одежду Мария Федоровна Морозова. В свои пятьдесят восемь она выглядела монументально. На ней было глухое, закрытое под самое горло платье из первоклассного темного бархата. Никаких кричащих декольте, легкомысленных кружев или сияющих бриллиантов. Она буквально излучала власть.

За ее спиной были двое мужчин в безупречных черных фраках с ослепительно белыми крахмальными пластронами и галстуками-бабочками. Зятья. Видный ученый-историк Карпов и восходящая звезда финансового олимпа Крестовников.

Следом, передав лакею тяжелую шубу, выпрямился Абрам Михайлович Ушаков. Он не выглядел на свои годы, широкий и крепкий, с окладистой, ухоженной бородой. На нем был строгий, невероятно дорогого сукна сюртук. Держался он с тайной советницей абсолютно на равных — без малейшего подобострастия или купеческой суетливости: знал себе цену.

Рядом с ним стоял молодой человек лет двадцати пяти, с умным, тонким лицом, одетый по последней моде. Вероятно, это был его младший сын, Абрам Абрамович. Кандидат наук, выпускник Императорского университета и личный дворянин.

— Рада приветствовать вас в моем доме, господа. — Голос Анны Францевны зазвучал с теплотой. Она сделала жест в мою сторону. — Позвольте представить. Мой официальный воспитанник, Арсений. Тот самый юноша, о котором столь лестно отзывалась наша пресса.

Шум в вестибюле на секунду стих. Сразу несколько пар оценивающих глаз скрестились на мне.

Я сделал шаг вперед и ответил поклон, в точности так, как показывал Дюбуа. Выпрямившись, не стал опускать взгляд в пол, как подобало бы скромному сиротке, а посмотрел им прямо в глаза. Спокойно и уверенно.

Это не пустозвоны. Передо мной стояли настоящие акулы своего времени.

В малой гостиной нас ожидал классический русский закусочный стол — обязательная прелюдия перед большим парадным обедом.

В центре сервировки на толстой подушке из колотого льда в массивных серебряных икорницах тускло поблескивала крупная, зернистая белужья икра. Рядом на фарфоровых блюдах розовели полупрозрачные ломти осетрового балыка и возвышались хрустальные вазочки с тугими, хрустящими солеными груздями под укропом и чесноком.

Среди этого великолепия строем стояли запотевшие, покрытые морозной испариной графинчики с благородными напитками.

Абрам Михайлович Ушаков и зятья Морозовой, Крестовников с Карповым, неспешно подошли к буфету. Лакей в белых перчатках тут же бесшумно наполнил крошечные хрустальные рюмки тминным ерофеичем. Пятьдесят восемь градусов чистой, обжигающей крепости, настоянной на травах. Мужчины коротко, без лишних застольных речей чокнулись, выпили одним выверенным глотком и тут же подцепили на серебряные вилочки кто гриб, кто ломоть балыка.

Я замер на полшага позади Анны Францевны, заложив руки за спину. К хрустальным графинчикам даже не притронулся, рановато мне по годам в обществе пить.

Началась пристрелочная беседа. Но звучала она совсем не так, как описывают в книжках про высший свет.

— Иван Алексеевич жмет нещадно, — негромко заметил Крестовников, аккуратно отправляя в рот тост с черной икрой. — Слышали последние новости из министерства, Абрам Михайлович? Вышнеградский снова задирает таможенные пошлины. За пуд импортного хлопка для мануфактуры теперь рубль золотом вынь да положь. Курс кредитного билета укрепляют, а у фабрикантов маржа тает на глазах.

Ушаков степенно, без суеты промокнул густую бороду накрахмаленной салфеткой.

— Хлопок — полбеды, Григорий Александрович, — прогудел купец густым, ровным басом. — Вы на железнодорожные подряды посмотрите. Продажа зерна какая, ставки до морских портов роняет в ноль, а на внутренних путях — чистая удавка. Мне кирпич со Шлиссельбургского уезда на столичные стройки везти — так из-за тарифов каждый обоз золотым становится.

Я слушал этот короткий обмен репликами, и губы сами собой сложились в едва заметную усмешку.

Никакой светской мишуры. Ни слова про балы, итальянскую оперу, французскую моду или погоду. Передо мной стояли люди, чье состояние превышало бюджеты некоторых государств, и говорили они про то, что важно для них.

Прощупывали друг друга.

Высокие двустворчатые двери распахнулись абсолютно бесшумно. Степан, застывший у входа, зычным, торжественным голосом объявил:

— Кушать подано-с!

Анна Францевна, мягко опираясь на руку Абрама Михайловича Ушакова, плавно, с достоинством первой проследовала в столовую. Следом, в сопровождении своих зятьев, поплыла в Мария Федоровна. Я замыкал эту процессию, двигаясь позади Абрама Абрамовича, младшего Ушакова.

Ослепительный свет гигантской хрустальной люстры заливал длинный, овальный стол. Здесь царил Service à la russe — строгая русская сервировка. На безупречно белой скатерти стояли лишь низкие жардиньерки с живыми цветами, массивные серебряные канделябры, хрустальные бокалы и высокие фруктовницы. Еду не выставляли напоказ, служанки разносили ее порционно, появляясь из-за спины с левой стороны.

Возле каждого куверта лежала изящная карточка с напечатанным золотом меню. Десять перемен блюд. Настоящий гастрономический марафон.

Как только все заняли места согласно рангу — я оказался на дальнем конце стола, рядом с Абрамом Абрамовичем, — тут же подали первую перемену: обжигающе горячий красный валахский бульон и небольшие серебряные блюдца с миниатюрными слоеными пирожками.

Я сидел словно проглотил лом, не касаясь подлокотников и ни в коем случае не опираясь локтями на край стола. Приходилось напрягаться и контролировать каждое движение.

Дождавшись, пока Анна Францевна первой поднесет ложку ко рту, я последовал ее примеру. Никакого хлюпанья. Никакого прихлебывания с края. Зачерпывать бульон только движением от себя. Свежий французский хлеб я не резал ножом и не кусал от целого ломтя — аккуратно, двумя пальцами отламывал крошечные кусочки над своей тарелкой и отправлял в рот.

Опекунша, сидевшая во главе стола, скользнула по мне быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах мелькнула тень удовлетворения, а губы тронула едва заметная улыбка. Экзамен на застольные манеры я сдавал без единого прокола.

Анна Францевна изящно промокнула губы салфеткой и, обращаясь ко всему столу, заговорила:

— Какое тяжелое, но поистине божественное провидение мы наблюдали недавно, господа. Чудесное спасение государя императора и всей августейшей фамилии при крушении в Борках. Вся столица, вся Россия сейчас в едином порыве молится за здоровье помазанника. Уверена, Мария Федоровна, и ваше почтенное семейство возносит благодарственные молитвы. В такие моменты особенно остро чувствуешь потребность в богоугодных делах, в помощи тем, кого судьба и так обделила… сиротам, оставшимся без защиты.

Ход был красивым, перевести разговор со спасения царя на религиозный экстаз, а затем деликатно подвести к необходимости раскошелиться на ее приют в знак благодарности небесам.

Но она недооценила людей, сидевших напротив.

Григорий Александрович Крестовников, зять Морозовой, аккуратно отложил ложку. Его лицо оставалось вежливым, но вот слова…

— Чудо — это прекрасно, Анна Францевна. Никто в России не умаляет милости Господней, — произнес он, глядя на опекуншу. — Но божественное провидение не отменяет человеческой халатности. Вы читали первые заключения комиссии? Чудо не спасло бы, не будь у государя богатырских плеч. А вот тот факт, что императорский состав гнали по ветхому полотну, на котором шпалы сгнили до состояния трухи… Вот где настоящая трагедия.

Он промокнул губы, и в его тон неожиданно вклинился суровый бас Ушакова-старшего:

— Истинно так, Григорий Александрович. Страна в упадке. Все рушится.

Крестовников кивнул, словно получив поддержку, и нанес второй, еще более жесткий удар по аристократическому политесу:

— А на фоне этих гнилых шпал наше многоуважаемое Министерство финансов в лице господина Вышнеградского решает поправить государственные дела за счет промышленности. Мы молимся за государя, матушка, безусловно. Но казна требует с нас золота за каждый пуд, словно мы не производство поднимаем, а повинность отбываем.

Анна Францевна едва заметно дрогнула. Ее улыбка застыла, а тонкие пальцы крепче сжали край салфетки. Она явно поплыла.

Схема со слезливыми пожертвованиями во имя чудесного спасения с треском рухнула на первом же этапе.

Если сейчас не перехватить инициативу, обед превратится в унылое нытье.

Вторая перемена блюд — истекающие соком филе говядины, запеченное в пергаменте. Сразу за ним, на геридонах появились блюда с рыбным майонезом — отварной форелью в густом белом соусе, украшенной раковыми шейками. В хрустальные бокалы полилось вино.

Разговор после жесткого выпада Крестовникова немного угас, перейдя в дежурное, светское русло. Абрам Абрамович Ушаков, сидевший рядом со мной, промокнул губы салфеткой и, очевидно, желая окончательно сгладить неловкость, обратился к Карпову:

— Скажите, Геннадий Федорович, а вы уже имели удовольствие видеть новые водевили Чехова? Вся университетская среда только о них и говорит. Особенно хвалят Медведя, и вот на днях, кажется, закончено предложение. Антон Павлович весьма остроумно, я бы даже сказал, беспощадно высмеивает эти бесконечные споры вокруг земельных наделов, брачные расчеты и нелепость современных союзов…

Он не успел договорить.

Над длинным ореховым столом мгновенно повисла ледяная тишина.

Звон столовых приборов прекратился.

Абрам Абрамович, поняв, что именно он только что сказал, осекся. Молодой ученый побледнел.

Скандал с Саввой Морозовым. Любимый сын Марии Федоровны, бросивший вызов семье, разорвавший связи и обвенчавшийся с разведенной женой собственного племянника. Брак, построенный на разводе и скандале.

Лицо Марии Федоровны, и без того строгое, мгновенно окаменело, превратившись в маску. В ее глазах мелькнуло бешенство, так что у меня по спине пробежали мурашки. Карпов и Крестовников застыли, опустив взгляды в тарелки. Анна Францевна на другом конце стола пошла пунцовыми пятнами.

Обед стремительно летел в пропасть. Оскорбленная Морозова могла просто встать и выйти из-за стола.

«Сейчас рванет», — промелькнуло у меня в голове.

Ждать, пока Анна Францевна найдет нужные слова, было нельзя. Ситуацию нужно было ломать.

Я отложил вилку и нож. В мертвой тишине этот легкий звон серебра о фарфор прозвучал достаточно громко, привлекая внимание. Я нарушил главное правило застолья — заговорил без прямого обращения ко мне, да еще и обратился напрямую к гостю, минуя хозяйку.

— Браки — дело шаткое и ненадежное, Мария Федоровна. — Мой голос прозвучал ровно, твердо, разрезая ледяную тишину. Я смотрел прямо в тяжелые глаза Морозовой, игнорируя испуганный взгляд Анны Францевны. — Одни надеются на расчет, другие на удачу или на чужие капиталы, а в итоге остаются у разбитого корыта.

Я сделал паузу, удерживая ее взгляд, и резко сменил вектор, уводя его от опасной светской темы:

— Праздность и легкие деньги плодят порок. Именно поэтому в приюте Анны Францевны принципиально не растят бесприданниц, мечтающих о чуде, подачках или богатом женихе. Там учат девочек ремеслу с самых малых лет. Труд — единственное, что очищает и не предает. Чтобы к выпуску это была не нахлебница, а настоящая мастерица, умеющая шить и кроить. Женщина, способная сама заработать на кусок хлеба и не зависящая ни от чужих прихотей, ни от сомнительных брачных расчетов.

Я видел, как в глазах Морозовой ярость сменилась легким интересом. Я зацепил ее.

— И не только ремеслу, — продолжил я, чуть подавшись вперед. — Девочки должны уметь нести ответственность за семью. Уметь готовить не хуже кухарок, вести дом. Более того, Анна Францевна планирует приглашать в приют доктора, чтобы он обучал воспитанниц азам медицины — как ухаживать за больными, как правильно обрабатывать раны и менять повязки. Это всегда поможет в жизни.

Морозова медленно положила руки на край стола. Она больше не смотрела на побледневшего Ушакова-младшего. Она смотрела на меня.

— Звучит гладко, юноша. — Ее голос, глубокий и властный, впервые за вечер прозвучал без светской фальши. — Но слова — это слова. Что на деле?

— На деле у нас есть швейная артель под руководством мастерицы, воспитанницы другого приюта. И мы не просим милостыни. У нас уже есть заказ на пошив партии рубах для работников купца Прянишникова. Мы сами находим сбыт. Но чтобы вывести производство на настоящий уровень, чтобы девочки шили не вручную, стирая пальцы в кровь, а как на настоящей мануфактуре — нам нужно оборудование. Станки «Зингер» и хорошая партия качественного сукна. У нас уже есть целых два таких станка, девушки их освоили и прекрасно справляются, но этого, увы, мало.

Я замолчал, оставив слова висеть в воздухе. Никаких просьб.

В парадной столовой снова воцарилась тишина. Ушаков-старший с интересом поглаживал бороду, глядя на меня.

Мария Федоровна Морозова несколько секунд сверлила меня взглядом. А затем сухо, без малейших эмоций уронила:

— На слово я никому давно не верю. На днях пришлю к вам своего человека — проверить, как работает ваша артель. Покажете товар лицом, докажете, что не пустозвоны — будут вам станки.

Она коротко кивнула и взяла в руки десертную вилочку, подав знак лакею.

Обед был спасен.

К тайной советнице мгновенно вернулся цвет лица, а в уголках губ заиграла тонкая улыбка победительницы. Она перехватила мой взгляд и чуть заметно опустила ресницы, признавая, что я спас положение.

Но расслабляться было рано. Морозова — это только половина капитала, сидевшего за столом.

Абрам Михайлович Ушаков, до этого молчаливо наблюдавший за моей пикировкой, степенно погладил усы.

— Швы и машинки — это, конечно, благое дело, юноша, — прогудел Ушаков своим густым басом. — Девкам ремесло нужно, тут не поспоришь. А парни ваши что делать будут? Тоже бабам подолы кроить да вышивать учиться?

Абрам Абрамович, уже пришедший в себя после недавнего словесного провала, с легкой полуулыбкой посмотрел на отца, ожидая, как я выкручусь из этого чисто мужского вопроса.

Я не стал медлить ни секунды.

— Никаких подолов, Абрам Михайлович, — твердо ответил я, встречая взгляд патриарха. — Парням нужны верстаки, железо и тяжелые мозоли. Я уже говорил, дурь из головы выбивается только трудом до седьмого пота. Нам нужен кирпич с вашим клеймом, господин Ушаков. Мы планируем строить в приюте мужские мастерские. Настоящие. Столярную, лудильную, где будут паять и лудить посуду. В перспективе — гальваническую мастерскую. Это востребованные профессии в растущем городе. Парень должен выходить из наших стен с мозолистыми руками и твердой профессией, чтобы любой заводской мастер взял его с охотой.

Ушаков слушал, чуть склонив голову, и его пальцы медленно барабанили по столешнице.

— А летом — дача. И не для отдыха. Участок земли, чтобы сами пахали, сеяли, пололи и собирали урожай. Растили животину. Чтобы цену хлеба знали не по магазинным полкам, а по собственному горбу.

Я обвел взглядом присутствующих, подводя итог своему питчу:

— Идея в том, чтобы приют постепенно вышел на самообеспечение. По крайней мере, частично. А часть денег, которые воспитанники заработают своим трудом в мастерских и артелях, будет откладываться на специальные счета. Когда парень или девушка покинут наши стены, у них в руках будет не только документ, но и реальное, востребованное ремесло, а в кармане сумма, заработанная собственным горбом. Никаких нахлебников. Никаких трутней на шее у общества и благотворителей.

В столовой вновь стало тихо. Только звякнули тарелки — вновь приступили к смене рыбных блюд на овощные.

Абрам Михайлович медленно, с видимым удовольствием, крякнул.

— Трутней я и сам не терплю, — веско произнес он. — Подачек нахлебникам не давал и давать не буду. Такой подход мне по душе.

Он посмотрел на Анну Францевну, затем снова перевел взгляд на меня.

— Денег просто так не дам. А вот старших парней твоих, тех, у кого руки из нужного места растут, к себе возьму. Путевку в жизнь дам, если работать не поленятся. — Ушаков на секунду задумался, словно мысленно прикидывая что-то, и добавил: — Да и для строительства мастерских… так и быть, выделю кирпича и всего потребного. Чтобы стояло на века.

К седьмой перемене — когда лакеи внесли главное блюдо, исходящих паром диких уток и фаршированных куропаток, а в высокие хрустальные фужеры полилось дорогое французское шампанское, по факту, мы добились всех целей.

Мария Федоровна Морозова, деликатно отрезая кусочек дичи, негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла, обращаясь к Анне Францевне:

— Не знаю, где вы нашли этого воспитанника, ваше превосходительство, но юноша мыслит на удивление здраво. Я бы такого и сама в контору взяла, в подручные. Видно, что толк будет.

Ушаков молча поднял бокал с шампанским и одобрительно кивнул в мою сторону.

Анна Францевна буквально расцвела. Она выиграла эту партию вчистую.

А я сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как меня отпускает.

Десятая перемена блюд — свежие ананасы, виноград и сыры, — а затем крепкий черный кофе, сладкие дижестивы и терпкий коньяк ознаменовали финал этого изматывающего многочасового марафона.

Наконец, гости стали прощаться. Вестибюль вновь наполнился суетой слуг, подающих тяжелые шубы. Обмен вежливыми поклонами, заверения в скорой встрече, стук отъезжающих экипажей.

Тяжелые входные двери особняка глухо захлопнулись, отсекая морозную улицу.

И в ту же секунду Анна Францевна буквально обмякла в ближайшем кресле. Вся ее идеальная, стальная выправка, державшаяся на одной лишь железной воле, мгновенно осыпалась. Тайная советница откинула голову на спинку, бессильно опустив руки на колени.

Меня накрыло следом. В груди все горело живым огнем. Я до скрежета в зубах сдерживал рвущийся наружу лающий кашель. Отработать такой раут, играя с акулами на их поле, было тяжело.

Вдова медленно повернула ко мне голову. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в ее глазах светилось удовлетворение от одержанных побед.

— Вы умеете говорить и вести себя, Арсений, — тихо, но с нескрываемым уважением констатировала она. — Вы меня не подвели.

Я молча кивнул, не доверяя собственному голосу.

Через десять минут морозный петербургский воздух ударил мне в лицо ледяной пощечиной. Я плотнее запахнул пальто, поднял воротник и хрипло окликнул проезжающего мимо извозчика.

Взобравшись на сиденье пролетки, я назвал адрес. Лошадь неспешно зацокала копытами по заснеженной мостовой.

Колеса мерно шуршали, город вокруг проплывал в желтых ореолах фонарей, а я сидел, прикрыв глаза. Мышцы спины отвратительно ныли от многочасового сидения по стойке смирно. Легкие саднило от холодного воздуха и перенесенного напряжения.

Сейчас я приеду, спущусь в полутемный подвал Паланто. Сяду и вытяну гудящие ноги, послушаю ворчание старого француза и просто отдохну в хорошей компании. Без сумасшедших князей, без миллионщиков и без смертельных игр.

Промозглый ветер остался за спиной, когда я наконец свернул к полуподвалу. Выщербленные каменные ступени, ведущие вниз, казались мне лестницей в рай.

Я тяжело выдохнул и трижды стукнул в тяжелую дубовую дверь.

Из-за массивной створки донесся легкий, быстрый, почти летящий перестук туфелек.

Цок-цок-цок.

Дверь распахнулась, я шагнул через порог и замер.

На пороге стояла Мари.

На ней было потрясающее, сшитое точно по фигуре платье из глубокого синего бархата. Волосы были уложены в сложную прическу, открывающую изящную линию шеи. На ее щеках горел румянец, а пальцы нервно, до побелевших костяшек, комкали кружевной край небольшого платочка.

— Мы вас ждали… — тихо произнесла Мари.