Глава 8
Глава 8
Тяжелый, ритмичный стук маятниковых часов мерно бил по ушам.
Тик-так. Тик-так.
В груди, глубоко в легких, зашевелился знакомый, царапающий спазм. Я судорожно сглотнул вязкую слюну, загоняя подступающий кашель обратно. Только слабины сейчас не хватало.
Анна Францевна сидела в кресле напротив. Идеальная маска светской хищницы. Вот только я видел ее волнение.
Сегодня был ее очередной шаг на пути возвращения в Большую Игру, и она собиралась выжать из него максимум. Любой ценой.
— Скоро должен прибыть Абрам Михайлович Ушаков. — Голос опекунши прозвучал сухо, по-деловому, но в нем чувствовался азарт. — Вы должны понимать, кто предстанет перед вами, Арсений.
— Слушаю, — ровно отозвался я.
— Огородник. — Анна Францевна криво, почти хищно усмехнулась. — Крестьянский сын, который когда-то своими руками возил навоз в парники за Нарвской заставой. А теперь купец первой гильдии. Доходные дома в самом центре Петербурга! Собственный кирпичный завод, огромные оранжереи, где посреди зимы цветут экзотические орхидеи, и личная резиденция на Большой Конюшенной.
Олигарх из тех, кто поднялся самого дна, прогрызая путь зубами, никого не боится и всю округу держит в своем железном кулаке.
— Он не из тех глупых выскочек, что швыряют тысячи цыганам на потеху и пьют шампанское из туфель кокоток, — продолжила вдова, сверля меня тяжелым, оценивающим взглядом. — Абрам Михайлович суровый, дотошный. И до сих пор лично проверяет качество земли в своих теплицах. Его сыновья получили прекрасное образование и личное дворянство. И он помешан на благотворительности. Строит больницы, школы, приюты. Настоящие земские кварталы.
— Он заинтересовался, — пробормотал я.
Анна Францевна кивнула.
— Он едет смотреть. Если проявите себя как должно, это будет прекрасный шанс для вас и нашего приюта со всеми прожектами.
Я медленно кивнул. Понятно: смотрины. Нужно сыграть правильного, благообразного, но твердого. Проявить уважение к старшему, но не лебезить — такие, как Ушаков, шестерок и подхалимов чуют за версту и презирают. Они ценят внутренний стержень и хватку.
— Понял, матушка, — спокойно произнес, глядя прямо ей в глаза. — Буду почтителен.
Вдова едва заметно одобрительно кивнула:
— На кону стоит мое имя, Арсений. Вы будете молчать, пока к вам не обратятся, и отвечать кратко, с достоинством. Никакого уличного…
В малый кабинет буквально влетела молодая горничная. Девчонка была бледнее свежего крахмала на своем фартуке. Ее била крупная, неконтролируемая дрожь, отчего белая кружевная наколка на волосах почти выпала. Задыхаясь, служанка метнулась к креслу хозяйки.
— Барыня… — выдохнула она прерывистым, испуганным шепотом, заламывая пальцы. — Гость… Там…
— Что? — холодно нахмурилась Анна Францевна, явно недовольная паникой прислуги.
— Князь Мещерский, матушка! — почти всхлипнула служанка, округлив полные неподдельного ужаса глаза. — Сами пожаловали-с… Без предупреждения. Степан в вестибюле пальто сымают…
Тик-так.
Вся спесь, вся снисходительная барственная уверенность слетела с Анны Францевны в одну секунду. Лицо тайной советницы стремительно побледнело. Казалось, сам воздух в кабинете мгновенно стал удушливым.
Вдова резко, ломая все нормы политеса, подалась ко мне.
Окинула меня абсолютно безумным взглядом, отчего по позвоночнику скользнул ледяной сквозняк.
— Слушайте меня внимательно, Арсений! — прошипела она, брызнув слюной. — Рот лишний раз не открывать! Думать над каждым словом, прежде чем даже вздохнуть!
Интуиция взвыла дурным голосом, сообщая о грядущих неприятностях. Если ЭТА баба так боится…
— Это не ваши уличные дураки, — выдохнула Анна Францевна прямо мне в лицо, ее пальцы мертвой хваткой впились в край стола.
Из-за приоткрытой двери коридора донесся тихий, шелестящий звук шагов. И глухой, размеренный стук костяной трости о паркет.
Тяжелая дубовая дверь открылась абсолютно бесшумно. На пороге возникла высокая, сутулая фигура.
Запах ударил первым. В малом кабинете разом запахло чем-то затхлым, тяжелым: церковным ладаном и чем-то неуловимо медицинским — то ли камфорой, то ли формалином.
Князь Мещерский переступил порог.
Он казался дряхлым, разваливающимся стариком. Высокий, но болезненно неуклюжий, лишенный даже намека на дворянскую или военную выправку. Редкие, грязно-желтоватые волосы были жидко прилизаны к черепу. Лицо землистого, тусклого оттенка с провалившимся, лишенным зубов ртом придавало ему сходство с мумией. На этом лице лежала явная печать глубокого презрения ко всему живому.
Но стоило мне поймать его взгляд, как любые мысли о физической немощи испарились. Глаза князя были мертвыми. Тяжелые, немигающие буркалы хищника. Передо мной стоял как минимум смотрящий всероссийского масштаба.
Я до предела напряг мышцы, заставляя себя не дышать, чтобы не выдать рвущийся наружу кашель. Ноги предательски поплыли, слабость после болезни накатила душной волной, но я заставил себя выдержать этот мертвый взгляд.
— Прошу простить мое бесцеремонное вторжение, Анна Францевна, — произнес Мещерский.
От этого звука кровь мгновенно стыла в жилах. Князь не говорил — он сипел. Надтреснутый, сухой полушепот заполнил комнату, заставляя подсознательно задерживать дыхание.
Тяжело опираясь на трость с костяным набалдашник, князь прошел к свободному креслу и грузно в него опустился. Сзади, у дверей, остался стоять его немой, массивный, как скала, телохранитель в глухом черном сюртуке.
Мещерский положил узкие, бледные ладони на набалдашник трости. Выдержал паузу, в которой тиканье часов казалось оглушительным, и заговорил:
— Заигрываете с левой прессой, сударыня? Дорошевич… этот молодой Чехов… Вы пустили в свой дом разносчиков либеральной заразы. К чему такие опасные танцы?
Анна Францевна, еще минуту назад балансировавшая на грани паники, вдруг преобразилась. Инстинкт выживания победил страх. Она выпрямилась.
— Это всего лишь пиявки, ваше сиятельство. — Ее голос прозвучал ровно, с идеальной долей светского холода. — Медицинский инструмент, не более.
Мещерский чуть склонил голову набок, прислушиваясь. На его провалившихся губах дрогнула едва уловимая, циничная усмешка.
— Журнальные щелкоперы сделали свою работу. Они меня опорочили, они меня и оправдали. Я получила от них все, что мне было нужно. Больше двери этого дома для них не откроются.
В кабинете повисла секундная тишина. Мещерский медленно, оценивающе кивнул. Теория про пиявок пришлась ему по вкусу.
Тяжелый, тусклый взгляд князя неторопливо сполз с хозяйки дома и уперся в меня. Воздух вокруг снова сжался. Я почувствовал себя так, словно к затылку приставили ледяной ствол револьвера.
— Изящно, — просипел Мещерский. А затем чуть подался вперед, вперив в меня немигающий взор. — А что же наш юный герой? О вас гудит весь Петербург. Спаситель.
Его сухие пальцы забарабанили по кости трости.
— Скажи мне, юноша… Откуда вдруг взялись идеалы либерального братства? Зачем ты за чужим дитятей прыгнул? Собаки на улице за кость грызутся, а ты жизнью рискнул ради чужой, незнакомой девчонки. Откуда в тебе этот… гуманизм?
Последнее слово он выплюнул так, словно оно было глубоко матерным. Это был не светский вопрос, а допрос с пристрастием.
Одно неверное слово про милосердие или любовь к ближнему, и этот всероссийский инквизитор спишет меня в утиль, как зараженного крамолой идеалиста.
Фальшивить перед таким зверем было равносильно самоубийству.
Я выдержал его тяжелый, немигающий взгляд.
В голове отчетливо щелкнуло: шаг влево, шаг вправо — расстрел.
Этот старик не вызывал у меня ни капли уважения, но играть требовалось по его правилам. Анна Францевна его по-настоящему боялась.
— Гуманизм? — Я позволил себе едва заметно пожать плечами, не отводя глаз от лица князя. — Я таких слов не знаю, ваше сиятельство. И братства никакого на той набережной не было. Была метель, пустая улица и ребенок. Ни городовых, ни случайных прохожих. Никого. Только я.
Я чуть подался вперед, положив ладони на колени. В голосе не было ни вызова, ни оправдания. Только холодная констатация.
— Можно было пройти мимо. Сказать, что это чужая беда, и отвернуться. Но я так не привык. Порядок, князь, держится не на тех, кто отворачивается. Он держится на тех, кто берет на себя ответственность, когда больше некому. Смерть не должна забирать свое у меня на глазах, если я в силах ей помешать. Я оказался рядом, увидел проблему — и решил ее. Взял и сделал то, что должен был сделать отсутствующий городовой. Вот и все. Никаких высоких материй.
В кабинете повисла густая тишина. Только маятник напольных часов безжалостно рубил секунды.
Мещерский смотрел на меня не моргая. Его впалая грудь мелко дрогнула, и в тишине раздался сухой, каркающий звук — князь беззвучно засмеялся.
— Порядок. Ответственность сильного… — просипел Мещерский, с видимым удовольствием пробуя эти слова на вкус. — Это верный подход. Государственный.
Он чуть повернул голову в сторону Анна Францевны, но продолжал смотреть на меня.
— У вас будут гости и пожертвования. — В сип князя приходилось вслушиваться, напрягаясь. — И что же вы будете делать с сиротками на купеческие капиталы? Библиотеки им строить? Книжки читать про права и свободы? Растить новую смену для университетов?
«Еще одна проверка», — мелькнуло в голове.
Я даже не улыбнулся. Мой голос прозвучал сухо и тяжело:
— Дай босяку умную книжку, ваше сиятельство, и он просто пойдет резать карманы с научным подходом.
Мещерский замер.
— Не будет у них времени на книжки, — припечатал я. — За станками и в мастерских вся дурь уйдет, крамола в башке — она исключительно от безделья и сытости. Дай мальчишке тяжелую работу до седьмого пота, чтобы он к вечеру ног не чувствовал и до койки едва доползал, — и у него не останется сил на бунты. Будет работать и приносить пользу. Порядок требует труда, а не стихов.
Лицо Мещерского преобразилось. Сквозь землистую маску проступило нечто похожее на восторг. На тонких, провалившихся губах заиграла откровенная, жуткая улыбка.
Князь тяжело оперся бледными руками на набалдашник трости и медленно, с усилием поднялся.
— Я напишу о вас, юноша. — Князь посмотрел на меня сверху вниз, в его тусклых глазах стоял лед. — В следующем номере моего «Гражданина» выйдет передовица. Я расскажу о вас и приюте и что вы собираетесь сделать. Государь читает мою газету каждое утро. Ему… очень понравится ваш подход.
Он медленно повернулся к двери. Но у самого порога Мещерский на секунду остановился.
— Честь имею, Анна Францевна. Признаться, я ошибался и рад этому!
Дверь закрылась. Костяной стук трости начал медленно удаляться по коридору, унося с собой удушливый, затхлый запах.
Стальная осанка Анны Францевны, державшая ее, мгновенно сломалась. Вдова тяжело, со свистом выдохнула и буквально обмякла в кресле, утратив весь свой лоск. Ее плечи опустились, холеное лицо посерело.
Меня тоже накрыло. Адреналин отхлынул. И из груди наконец вырвался дикий, раздирающий, лающий кашель. Я зашелся им, согнувшись пополам, зажав рот платком. Перед глазами поплыли черные круги, легкие горели живым огнем.
Мы только что заглянули в глаза Бездне. И Бездна нам улыбнулась.
Кое-как уняв кашель, я поднялся. Руки мелко дрожали. Молча, не говоря ни слова, я подошел к столику, налил из тяжелого хрустального графина воды и поставил стакан перед тайной советницей.
Она перехватила стакан обеими руками. Ее зубы мелко, предательски звякнули о стекло. Вдова выпила воду жадными, судорожными глотками.
— Кто он такой на самом деле? — глухо спросил я, возвращаясь на место. Мой голос после приступа кашля прозвучал сипло.
Анна Францевна испуганно оглянулась на закрытую дверь, словно боясь, что стены особняка могут услышать ее слова, и заговорила прерывистым, тихим шепотом:
— Настоящий монстр. В прошлом году разразился скандал, от которого содрогнулся весь высший свет. Обер-прокурор Синода, сам Победоносцев, принес государю железные, неопровержимые доказательства. Полицейские рапорты, свидетельства… Князь Мещерский был уличен в… противоестественной связи. С молодым гвардейским трубачом.
Вдова запнулась, ее лицо исказила гримаса брезгливого ужаса.
— Это тяжелейшая преступление. Позор, лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь! Любого другого, даже великого князя, за такое стерли бы в пыль, вычеркнули бы из истории. Победоносцев требовал немедленного суда и казни.
— И что государь? — Я прищурился, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.
— Государь лично приказал замять дело, — выдохнула Анна Францевна, нервно обхватив себя за плечи, словно в комнате резко похолодало. — Он запретил давать делу ход. Закрыл глаза на содомию. Ради его фанатичной преданности трону. Император показал всей России, что князю можно все. Понимаете? Абсолютно все.
В горле разом пересохло.
Скрепы, мать их. Великий государственник. С газетных полос вещает про святую Русь, мораль и спасительные розги для простого народа, а сам по ночам гвардейских мальчиков пялит. Двойные стандарты высшей, императорской пробы.
Я криво усмехнулся. Старый извращенец. Спиной к такому деду теперь категорически нельзя поворачиваться. Причем во всех смыслах этого слова.
Отходняк начал постепенно отпускать. Анна Францевна тоже брала себя в руки. Привычка к светским баталиям сделала свое дело: спина вдовы снова выпрямилась, хотя в глубине глаз все еще плескалась тень пережитого. Она поправила кружева на манжетах и бросила взгляд на часы.
— У нас мало времени, Арсений. — Ее голос зазвучал тверже, возвращаясь к деловому ритму. — Через десять минут будут гости. Мещерский утолил любопытство и дал добро. Но главная партия этого дня еще впереди.
Я кивнул.
— Помимо огородника будет еще Мария Федоровна Морозова, — произнесла опекунша, и в ее тоне прозвучало искреннее уважение. — Урожденная Симонова. Запомните это имя. Через месяц–другой, когда умрет ее больной муж Тимофей Саввич, она станет официальной, единоличной хозяйкой Никольской мануфактуры. Мы говорим о личных капиталах, которые оцениваются в, по скромным подсчетам, сорок миллионов рублей.
В голове мгновенно вспыхнула цифра. Бюджет небольшого европейского государства.
— И что из себя представляет эта королева? — уточнил я, чувствуя, как отголоски лихорадки отступают.
— Она не светская барыня и не сентиментальная дура, — жестко отрезала Анна Францевна. — Мария Федоровна — суровая, консервативная старообрядка. Ходит в глухом темном шелке, принципиально не носит бриллиантов и не терпит скандалов. Месяц назад ее любимый, старший сын Савва тайно обвенчался с разведенной женщиной. Знаете, что сделала она? Вычеркнула родного сына из своей жизни. Отрезала, как гниющую плоть, чтобы скандал не лег пятном на репутацию семьи.
Вдова потеребила манжет и вновь посмотрела на меня.
— Но при всей своей суровости она увлекается благотворительностью. И это не купеческая милостыня нищим на паперти. Она строит больницы на Девичьем поле и вкладывает огромные капиталы в женское образование. Спонсирует гимназии, чтобы девушки получали профессию. И, несмотря на случившийся в прошлом с приютом скандал, она придет. Это добрый знак.
— Матушка, я расскажу ей про нашу швейную мастерскую. Про Варю и девчонок, которые не милостыню просят, а готовы работать до седьмого пота, чтобы получить реальное ремесло и профессию. И пусть эта суровая старообрядка сама, по своей воле, захочет стать нашим главным инвестором.
— Ты что-то конкретно хочешь от нее получить? — прищурилась она.
— Станки, — жестко улыбнулся я. — Машинки «Зингер». Настоящее английское сукно для нашей лавки на Апрашке. Но главное — мы получим ее имя. Для многих это значит качество и что она разглядела в нас что-то эдакое. Это стоит намного дороже.
Анна Францевна задумчиво коснулась тонким пальцем подбородка.
— А ты хваткий. — В ее голосе промелькнули нотки одобрения. — Вы хотите сыграть на ее любви к труду.
— Я не собираюсь с ней играть, матушка, — спокойно поправил я, глядя прямо на тайную советницу. — Мне действительно нужны станки. Морозова, как человек дела, этот язык поймет лучше любых расшаркиваний, как и отец философ.
Вдова уже открыла было рот, чтобы ответить, но дверь робко приоткрылись. На пороге возникла все та же горничная.
— Барыня… — выдохнула служанка, почтительно склонив голову. — Пожаловали-с. Сами Мария Федоровна Морозова с родственниками. Степан просят в вестибюль.
Анна Францевна мгновенно отбросила последние остатки недавней слабости. Она плавно, с королевским достоинством поднялась, расправляя невидимые складки на тяжелом темном шелке платья.
— Идемте, Арсений, — бросила она властным тоном, направляясь к выходу из залы. — Пора встречать наших главных гостей.