Глава 7
Глава 7
Спичка сухо чиркнула о кирпич. Крошечный язычок пламени вырвал из полумрака лицо Митрича. Старик неторопливо раскурил самокрутку, глубоко затянулся ядреной махоркой и выпустил сизую струю дыма.
— Золотишко, значит. В первопрестольную, — задумчиво протянул он, пряча кисет за пазуху. Голос звучал глухо, почти сливаясь с ритмичным перестуком топоров на заднем фоне. — Дело серьезное, Сеня. Тут шутки плохи. Весу в нем много, проклятом, и звенит громко.
Привалившись плечом к холодной кладке, я приготовился слушать.
— Путей-то много. — Митрич прищурил выцветшие глаза. — Можно по воде, через Вышневолоцкую. Грузишь товар в трюм баржи, а сверху — тыщи пудов строевого леса, соли или зерна. Ни один фараон в жизни до дна не докопается, пупок развяжется. Самое верное дело для такого груза.
— Долго, — отрезал я. — И навигация закрыта. Лед на реках.
— Твоя правда, лед, — легко согласился старик, стряхивая пепел на песок. — Тогда сухопутьем, по старому Московскому тракту. Нанимаешь обоз. Золото на дно телеги, а сверху — тухлую балтийскую селедку в бочках или деготь. Воняет так, что на заставах у Камер-Коллежского вала городовых с души воротит. Сунет ямщик барашка в бумажке, медяков пару, и проезжай. А самые ушлые до Москвы не доезжают. Тормозят в Филях каких-нибудь, товар скидывают, а ночью по льду Москвы-реки на саночках в город затягивают.
— Тоже мимо, Митрич. Обоз телепается неделями. К тому же на тракте лихие люди за медный крестик горло вскроют.
— Значит, чугунка. Николаевская дорога, — констатировал старик и покачал головой. — Быстро, за сутки домчит. Но там свои капканы, Арсений. Жандармы. У них форма синяя, перчатки белые, а хватка такая, что у-у-у. И главная их сила не в шашках, а в проволоке.
— Телеграф?
— В точку. Ежели тут, в Питере, какая крыса филерам шепнет, что груз ушел — телеграмма летит впереди паровоза. В Бологом или на самом вокзале состав уже встретят. Голытьба в третьем классе товар на себе таскает, в подкладке. Но там жандармы шерстят всех подряд: беглых каторжан ищут, студентов буйных. Шмон лютый.
Митрич сделал еще одну затяжку, явно смакуя свои познания.
— Можно, конечно, с кочегаром сговориться. Даешь ему красненькую, он твой мешок прямо в уголь закапывает. Жандарм в белых перчатках в сажу не полезет. А перед депо в Москве, на малом ходу, кочегар скидывает мешок в условленном месте. Еще с товарняками крутят. Пишут в накладной «гвозди скобяные», дают на лапу весовщику, тот лепит казенную пломбу. Пломбу в пути не вскрывают. А самые отчаянные… — старик жутковато усмехнулся, обнажив желтые зубы, — … в гробах возят. Кладут товар, камней для весу и документ: помер, мол, от холеры заразной. Жандармы крестятся и шарахаются.
Выслушав эту лекцию, я лишь криво усмехнулся. Смекалка тут работала отлично. Гроб с «холерным» — это сильно. Хотя и я что-то такое провернул с Рябым. Но все это требовало посредников. Кочегар мог заглянуть в мешок. Весовщик мог сдать.
— Слишком много лишних глаз, — тихо произнес я. — А мне нужно чисто.
В уголках глаз старика собрались лучистые морщинки. Он хитро посмотрел на меня.
— А чисто, Сеня, ездят только баре. Пассажиром первого класса. Мягкие диваны, бархат… Билет, кажись, девятнадцать рубликов стоит.
Понизив голос до шепота, Митрич подался вперед.
— У чистой публики багаж не трясут. Чинопочитание-с! Ежели господин одет с иголочки, едет в первом классе, да бумага у него солидная — какой-нибудь статский советник, — то жандарм перед ним только каблуками щелкнет. Они титулов боятся до дрожи в коленках. Обыскать «ваше превосходительство» — это жандарму верная смерть, со службы с волчьим билетом вылетит. Главное — саквояж из хорошей аглицкой кожи справить да двойное дно у мастера заказать. Золото тяжелое, вес имеет. В карман не сунешь, сукно порвется.
— Понял тебя, Митрич, — кивнул я, отлепляясь от стены. — Добро. Ты отлично справляешься, глядишь, пару недель — и все заработает.
Оставив позади подвал и матерщину рабочих, я поднялся по ступеням и вынырнул из подвала.
Морозный вечер ударил по лицу колючим ветром. Петербург уже зажигал газовые рожки, превращая проспекты в мутные желтые коридоры. Поймав свободного извозчика, велел гнать в приют Шаховского. Полозья саней с приятным, плотным хрустом резали укатанный снег.
Расплатившись на углу, я пешком свернул в родные переулки.
Подойдя к высокому забору приюта, замер у массивных ворот.
В узком, заиндевевшем окне первого этажа мелькнула тень. Стекло слегка оттаяло от чьего-то дыхания, и в образовавшемся кружке на секунду показалось внимательное лицо мелкого дозорного. Мальчишка узнал меня мгновенно. Лицо тут же исчезло.
Спустя несколько секунд скрипнула дверь приюта и заскрипел снег под тяжелыми шагами. Раздался гулкий лязг отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.
Это был Ипатыч. Окинув пустую улицу взглядом из-под кустистых бровей, старик угрюмо отступил в сторону. Стоило шагнуть во двор, как за спиной с грохотом задвинулся засов.
— Бегай тут теперь, открой-закрой, — недовольно заворчал Ипатыч, отряхивая рукавицы. — Не дядька, а швейцар в ресторации, прости Господи. Шастают и шастают в ночи…
— Не ворчи, Ипатыч, — сипло отозвался я, коротко похлопав старика по спине, и двинулся в приют.
Стоило зайти и вдохнуть теплого воздуха, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Согнувшись пополам, я зашелся в сухом, лающем кашле. Пришлось опереться ладонью о стену, пережидая приступ.
— Арсений! Голубчик вы мой!
Из полумрака коридора, дробно стуча каблуками, вынырнул Владимир Феофилактович. Директор подхватил меня под локоть с неожиданной прытью и потащил за собой.
— Идемте, идемте немедленно! Вы совершенно бледный…
Оказавшись в кабинете, я опустился на стул. Смахнув холодную испарину со лба, вопросительно уставился на директора.
Владимир Феофилактович тут же подал мне стакан воды, который я махом осушил.
— Список, Арсений! Я подготовил список! Вот они, эти господа, у которых трудятся наши воспитанники! — И директор протянул мне листок.
Скользнув взглядом по строчкам, выведенным аккуратным почерком, я остановился на одной фамилии. Глухов.
— Изумительно, — процедил я, пытаясь унять першение в горле. — И что предлагаете делать?
— Как что⁈ — Владимир Феофилактович всплеснул руками. — Идти прямо завтра с утра! Призовем к совести! Объясним, что это бесчестно. Уверен, они осознают свою ошибку… И начнут платить.
— Пошлют нас к лешему, Владимир Феофилактович, — ровным, безжизненным тоном оборвал этот полет интеллигентной фантазии.
Директор поперхнулся воздухом.
— Арсений… к-как можно-с?
— А вот так, — жестко припечатал я, постучав костяшкой пальца по фамилии Глухова. — Они за медный пятак удавятся. А у Глухова нам еще и бока намнут. Плохо там с совестью.
Откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, думая, как поступить. Владимир Феофилактович не успокоится, да и я бы кой с кем посчитался. Да и деньги, опять же, не лишние.
— Значит так. Завтра с утра берете извозчика и едете к стряпчему, Льву Давидовичу. Самому ему это не по чину, он мараться не станет. Но вытрясите из него ушлого письмоводителя.
Владимир Феофилактович растерянно моргнул, доставая платок и протирая пенсе.
— Зачем нам письмоводитель?
— Затем, что он пойдет с нами. С толстой папкой, — терпеливо пояснил я, словно неразумному ребенку. — Чтобы прямо на месте, в кабинете у купца, давить его законами, параграфами и угрозой немедленного судебного иска. Бюрократия. Да и, если сговоримся, бумагу составим прям там на месте, где все будет прописано.
— Закон — это правильно, — неуверенно кивнул директор. — Ну а если…
— Ваше дело — добыть крючкотвора, — прервал я его, поднимаясь на ноги. — С остальным разберемся. Завтра я по горло занят у опекунши. Так что пойдем через два дня.
Развернувшись, я вышел из кабинета и направился по коридору. Владимир Феофилактович ни черта не смыслит в правильных переговорах. Юрист с бумагой — это отлично, но на выезд нужно обязательно прихватить Рябого. Шрамованная бандитская рожа Рябого и кулаки придутся как нельзя более кстати. Он просто станет молчаливым, угрюмым пугалом. Ну и, если что, кулаками помашет, защищая честь приюта, оскалился я.
Свернув к учебным классам, я немного прошел и толкнул дверь нашей швейной мастерской. Створка подалась с легким скрипом.
Из помещения сразу пахнуло сухим теплом, нагретым чугуном утюгов. При моем появлении девчонки-воспитанницы притихли. Руководившая процессом Варя тут же отложила шитье и торопливо поднялась навстречу. В ее серых глазах мелькнула искренняя тревога.
— Здравствуй, Арсений, — тепло поздоровалась она, всматриваясь в мое лицо. — Господи, бледный-то какой… Как самочувствие твое? Кашляешь все? Ты бы поберег себя, с лица вон совсем спал.
— Нормально все, Варя. Выкарабкаюсь, — хрипло отозвался я, подходя к длинному верстаку. — Как у вас тут дела?
— Шьем помаленьку, — вздохнула она. — Ниток бы нам только хороших. И сукна подвезти обещался. Девчата вон без дела сидят, кроить нечего. И еще бы пару машинок швейных… Очень надобно.
Проведя ладонью по столу, я кивнул.
— Машинки будут, — твердо пообещал я. — С первых же продаж на Апрашке выкрою под это дело. Терпи пока. А скажи, сможешь ты, скажем, в саквояже перешить подклад и сделать второе дно?
Она подозрительно покосилась на меня, но лишних вопросов задавать не стала.
— С кожей я, конечно, не сильна, Сенечка, — медленно произнесла Варя. — Инструмента правильного нет и навыка. Но если изнутри… Могу из плотного сукна фальшивый низ выстрочить. Наглухо прижму, по краям кантом пущу — комар носа не подточит. Подкладка все скроет.
— Отлично, — протянул я, кивая своим мыслям. — И подбери-ка мне парочку лучших вещей. Самых аккуратных. Мне товар купцу Кузьме на Апрашке показать нужно, чтобы о месте сговориться.
— Сделаю, выберу лучшее, — послушно кивнула она. Помявшись немного, Варя робко подняла глаза и судорожно скомкала край фартука. — Сенечка… спросить еще хотела. А можно ли мне… ну, со временем зарабатывать поболе? Чисто для себя. Чтобы копеечка капала.
Брови невольно поползли вверх.
— Зачем тебе, Варя? Неужто обижает кто или не хватает чего?
Девушка густо, до самых мочек ушей покраснела. Взгляд испуганно уперся в носки собственных поношенных туфель.
— На приданое копить надобно… — едва слышно прошептала она. — Кто ж сироту бесприданницей замуж возьмет? Без копейки за душой только за вдовца пьющего идти…
Перед мысленным взором тут же всплыла вечно взъерошенная физиономия Кости, которого пару раз замечал крутящегося у мастерской. Видать, все-таки снюхались.
— Будет тебе приданое, Варя, — усмехнулся я, аккуратно щелкнув ее по носу. — Работай на совесть, а об остальном я сам позабочусь. Ни одна купеческая дочка перед тобой нос задрать не посмеет.
Оставив девчонок в мастерской, я заглянул на кухню.
Даша молча двинула по столу глубокую миску, до краев полную горячих, наваристых щей, и шлепнула рядом ломоть ржаного хлеба. Ложка ходила ходуном. Утолив первый, самый злой голод, я отодвинул пустеющую посудину. Оставалось еще одно, самое важное дело.
Выйдя в коридор, я направился к Нюрке.
Обойдя скрипучие половицы, тихо приоткрыл дверь в детскую.
На кровати, приглушив свет крошечной керосинки, сидела Нюрка и штопала чулок. Заметив меня, она вопросительно посмотрела.
— Здравствуй. Как дела? — шепотом спросил я, кивнув на колыбель.
— Здравствуй, — кивнула она с опаской, будто я мог отобрать у нее Машу. — Ест хорошо, не капризничает. Не спит еще.
Я шагнул ближе к Нюрке. Возле нее на кровати лежала завернутая Маша.
Она не спала. Укутанная в лоскутное одеяло, мелкая сосредоточенно, с упоением сосала большой палец. Увидев меня, замерла. Огромные, ясные глаза уставились на мое лицо. Палец с чмоканьем выскользнул изо рта, и Машка вдруг выдала беззубую, совершенно счастливую улыбку, потянув ко мне ручонку.
Горло невольно перехватило.
Осторожно коснувшись ее крошечных, теплых пальчиков, я почувствовал, как они крепко ухватились за мой палец.
— Спи, мелочь, — едва слышно прошептал я, осторожно высвобождая палец и поправляя одеяло.
Едва я кивнул Нюрке и вышел в коридор, как глухо, надсадно забасил колокол, созывая на обязательную вечернюю молитву. Пришлось подавить вздох. Надо — значит, надо.
Отец Иона читал долго, монотонно, бубня под нос под темными, закопченными сводами. Пацаны стояли смирно, крестились вовремя, хоть и переминались с ноги на ногу. Едва отзвучало последнее, спасительное аминь, все потянулись на выход. А мне под суровым взглядом Ионы пришлось читать молитву. Напоследок он перекрестил меня, и я наконец направился на чердак.
Тут, возле жарко натопленной буржуйки, было по-настоящему хорошо. Чугунный бок печки раскалился, бросая багровые отсветы на толстые стропила. За слуховыми окнами трещал колючий мороз, а парни, сытые и разомлевшие, лениво валялись на постелях.
— Отъедайтесь пока, — сказал я негромко, и пацаны тут же повернули головы, притихая. — Пользуйтесь моментом, пока время есть. Грамоту в головы вбивайте. Скоро бумаги выправим, стряпчие в казенные книги вас впишут. Документы настоящие получите. Ни один городовой на улице просто так не докопается. А как таверна будет готова — всех туда определю, да съедем отсюда.
Мирный разговор неожиданно прервал Яська. Он вдруг подскочил на своей рогоже, всплеснув ручонками:
— Сеня! — завел он плачущим, но звонким голосом. — Ну пусти ты меня хоть на дельце какое мелкое! Луки же чешутся, пальцы не гнутся! На казенных халчах, на щах твоих жилных да кашах с маслом я сколо так отожлусь, что ни в одно окно не плолезу! Буду последи фолточки жопой застлевать, как плобка в бутылке!
Чердак мгновенно взорвался диким, громовым хохотом.
Дождавшись, пока парни угомонятся, я добрался до своего матраса и принялся раздеваться. Впереди ждал сон, а за ним сытый мир аристократии.
Утренний серый рассвет едва пробился сквозь заиндевевшие окна, когда пришлось подниматься. Тело после лихорадки все еще неприятно ломило, а в горле сидело противное сухое першение, но времени на раскачку не оставалось.
Приведя себя в порядок, я, прихватив золотишко из тайника, выдвинулся из приюта.
Карманы оттягивались под тяжестью разномастного золотого лома, тут было все: массивные цепочки, порванные браслеты, тусклые кольца, мятые портсигары и вырванные зубы.
Удалось быстро тормознуть свободного извозчика.
— На Разъезжую, отец. Гони.
Спрыгнув с подножки, я спустился по крутым, выщербленным каменным ступеням. Глухо, требовательно стукнул костяшками в тяжелую дубовую дверь полуподвала.
Заскрежетал засов. Иван Ермолаевич, заспанный, накинувший поверх ночной сорочки свой неизменный плотный кожаный фартук, удивленно воззрился на меня зевая. Наверняка заработался допоздна.
Пройдя к знакомому верстаку, я выложил груз. Свертки с глухим, сочным стуком легли на столешницу. Холстина разошлась, являя тусклый желтый блеск под светом керосиновой лампы.
— Материал, Иван Ермолаевич. Как и договаривались, — сухо произнес, не давая мастеру опомниться. — Тут два кило. Переплавить. Часть пустите на стержень для трости. А остаток на новые побрякушки.
Паланто судорожно сглотнул, аккуратно потрогал пальцем край мятого золотого портсигара, поправил очки на переносице и кивнул.
В этот момент из-за ширмы, кутаясь в теплую шаль, тихонько выскользнула Мари. Она удивленно распахнула свои огромные глаза, увидев меня в такую рань. На ее лице тут же расцвела мягкая, искренняя улыбка.
— Арсений… — тихо позвала она.
— Доброе утро, мадемуазель Мари, — кивнул я, перехватывая инициативу. — Я лишь завез работу вашему деду. А вечером буду у вас, как и обещал.
Она радостно кивнула, провожая меня долгим, теплым взглядом. Оставив ювелира колдовать над металлом, я вынужден был снова подниматься по холодным ступеням на улицу. Время неумолимо поджимало — впереди ждал Литейный проспект.
В просторном вестибюле встретил Степан, аккуратно принял пальто и плавно двинулся вперед, провожая по коридорам особняка.
Доведя до малого кабинета, бесшумно приоткрыл тяжелую дубовую створку.
Тайная советница приняла меня, сидя в глубоком кресле. Прямая, как стрела, она медленно перелистывала утренние печатные листы. При моем появлении вдова отложила газеты в сторону и строго указала холеной рукой на резной стул напротив себя.
— Присядьте и слушайте внимательно, Арсений, — отчеканила она, в упор разглядывая мой благообразный вид. — До обеда остались считаные часы. Будут гости. Из самого высшего общества.
Ее тон стал сухим, не предвещающим ничего хорошего.
— Господин Дорошевич и Чехов сослужили нам прекрасную службу. — Анна Францевна коснулась пальцами свежей газетной передовицы. — О вашем героическом поступке сейчас трубит весь Петербург. Рафинированная публика заинтригована. Вы обязаны вести себя безупречно. Ни единого уличного слова, ни единого лишнего жеста. На кону стоит мое имя, и я не позволю вам ударить в грязь лицом перед этими людьми. Они придут посмотреть на моего воспитанника… Но главное — кто именно прибудет среди них.
Вдова сделала паузу. На ее строгом лице промелькнула тень холодного, торжествующего превосходства.
Внутри все невольно сжалось в тугой узел. Пальцы крепче вдавились в деревянные подлокотники стула, а дыхание на миг перехватило от нехорошего предчувствия. Надвигался крупный, опасный шухер.