Глава 6

Глава 6

Тиканье массивных напольных часов отмеряло секунды моего терпения. Мсье Дюбуа вышагивал по персидскому ковру, заложив руки за спину. Он морщился, словно его заперли в хлеву.

— En français, s’il vous plaît! — Гувернер резко развернулся на каблуках, вскинув черепаховый лорнет. — Я жду ответа! Извольте прекратить ваше невнятное мычание, юноша!

Ну, давай поиграем, солнышко мое.

Я улыбнулся самой тупой улыбкой, на какую был способен, стирая любые признаки интеллекта. Рот приоткрыл. Вытаращил глаза в приступе искреннего непонимания и выдал бессмертное:

— Месье, же не манж па сис жур!

Француз осекся, пытаясь переварить услышанное. Не давая ему опомниться, на той же жалобной интонации добавил от души ругани на португальском, въевшейся еще с фавел Рио:

— Vai tomar no cu, filho da puta[1].

Дюбуа замер, хватая ртом воздух. Он пытался понять хоть слово.

Я подался вперед, сложив руки на коленях, глянул на учителя с обожанием деревенского дурачка и пошел в атаку.

— Мсье, а расскажите про Францию, про Париж! — горячо, с придыханием попросил я. — Бают, там страсть как красиво! Небось, дворцы сплошные, да?

Учитель тут же приосанился, одернул лацканы сюртука и начал павлином выхаживать между книжными шкафами.

— О, Париж, юноша! — Дюбуа заговорил нараспев, закатывая глаза к лепному потолку библиотеки. — Это не просто город, это сияющий купол цивилизации. Вы, в ваших бескрайних варварских снегах, даже вообразить не можете блеск Елисейских полей, утонченную геометрию Тюильри! Франция — это колыбель разума, великая галльская раса, рожденная править умами человечества.

Он начал мерно, с достоинством выхаживать между книжными шкафами, периодически замирая и взмахивая тонкими пальцами с безупречным маникюром.

— У нас каждый нищий обладает большим вкусом в одежде и манерах, нежели ваши первейшие. Вы строите дома из грубых бревен, молитесь деревянным идолам и топите бани, пока в Париже великие кутюрье создают моду для всего земного шара, а философы диктуют законы духа. Россия — лишь огромный, неотесанный медведь, уснувший в сугробе. И только великая французская культура способна состричь с вас эту дикую шерсть и превратить в подобие людей.

Дождавшись, пока гувернер наберет полную грудь воздуха для очередной высокопарной тирады о галльском превосходстве, я невинно перебил:

— А правда, мсье, что вы там лягушек жрете?

Дюбуа споткнулся на полуслове.

— Это ж от нищеты, небось? — Голос лучился искренним, дремучим сочувствием. — Нормального-то мяса нет, вот из луж да болот гадостью и давитесь? Бедолаги!

Аристократическая бледность стремительно покинула лицо учителя. Шея над накрахмаленным воротничком пошла красными пятнами.

— Вы… вы невежественный дикарь! Это деликатес! Haute cuisine! — задохнулся он.

— А сыр с плесенью? — не унимался я, увлеченно добивая гастрономическую гордость. — Это ж у вас просто молоко сгнило. Собаке кинуть стыдно, а выкинуть жалко. Жрать-то нечего? У нас за такое на Сенном рынке торговке тухлятиной тут же батогами спину бы исполосовали.

Горло француза издало сдавленный хрип. Кулаки сжались.

— И духами вы обливаетесь, потому что мыться не умеете, — сокрушенно вздохнул я, разводя руками. — Бани-то нетути. Говорят, у вас там все сплошь во вшах. Париж ваш вонючий, а бабы поголовно сифилитички.

— Варвар! — взревел Дюбуа, окончательно теряя лоск. Лицо его перекосило от бешенства, нижняя губа затряслась. — Вы ничего не смыслите в истинной культуре!

Не давая ему перехватить инициативу, я ударил по больному.

— Так это вы, просвещенные, наши православные храмы в Москве жгли и кресты обдирали? Нормально так в гости зашли. А Наполеон ваш? Карлик недоделанный. Кутузов да Суворов гнали его в хвост и в гриву, как пса шелудивого! Вот наш император Александр Первый Париж взял — и пальцем никого не тронул! — припечатал я, радостно скалясь. — Потому что мы цивилизация, а вы — варвары немытые!

Дюбуа словно подавился воздухом. Холеное лицо гувернера за какую-то секунду сменило цвет с пунцового на грязно-фиолетовый. На лбу, прямо под напудренными зачесанными волосами, вздулась толстая вена.

Его затрясло.

— Quoi⁈ Канал-лья! — Дюбуа взвизгнул так, что верхняя нота сорвалась на чистый мышиный писк. Он со всего маха бахнул кулаком столу.

— Варвар! Cochon! Вы сметь говорить мне о Суворов⁈ Этот ваш старый дегенерат, сумасшедший старик⁈ Ваш Кутузов — одноглазый старый трус, который бежать от великий император до самая Москва! Бежать, comme один вшивый собака!

Гувернер заметался по библиотеке.

— Дикари! Болото! — Француз перешел на безумный, лающий фальцет, подлетая ко мне и размахивая руками перед моим носом. — Ваша цивилизация — это кнут, навоз и водка! Вы сидеть по уши в грязь! Армия? Сброд немытых moujiks! Генералы — воры и свиньи! И ваш… ваш этот… Александр! Коронованный медведь! Дубина в портупее! Ваш император — тупой, пьяный деспот, умеющий только ломать подковы и гноить людей в Сибирь! Великая Франция давать миру свобода, а этот ваш царь — жандарм, свинопас с короной! Слышишь ты, мычащее отродье⁈ Свинопас! Империя шлюх и палачей!

Вся придурь слетела с моего лица в один миг. Руки покойно легли на деревянные подлокотники кресла. Оскалившись, я уставился французу прямо в перекошенную морду. Взгляд намертво зафиксировался на его прыгающем кадыке. Смотреть на этого дурака теперь следовало именно так — как на покойника. Говорящий, глупый, дергающийся труп, который сам себе только что вырыл глубокую могилу и заботливо присыпал сверху земелькой.

— Тише ори, жабоед, — процедил я, едва слышным шепотом.

Дюбуа поперхнулся собственным криком. Его глаза расширились, наткнувшись на мой взгляд.

— Оскорбление государя императора, — сухо констатировал я. — Это плаха, мсье.

Лицо гувернера стало пепельно-серым.

— Я… я иностранный подданный! — попытался он вспомнить о гоноре, но голос предательски дал петуха. — Кому поверят — благородному мсье или вшивому мальчишке⁈

Уголок моего рта пополз вверх в короткой усмешке.

— Вшивому? Моя опекунша — тайная советница. А про меня в передовицах трубят как про героя. Вы разве газет не читаете? Я пойду к жандармам. И тебя, лягушатник, утопят по-тихому. Посольство даже не пикнет, чтобы скандала не было.

До француза начало доходить, в какую бездонную пропасть он только что радостно шагнул. Колени его подогнулись, и он мешком рухнул на ближайший стул.

— В подвалах Охранки умеют развязывать языки, — доверительно, со знанием дела прошептал я. — Мы же дикари, забыл? На дыбу вздернут. Пальцы в тисках переломают так, что ложку не удержишь. Челюсть раздробят. Может, консул тебя потом и вытащит. Но во Францию вернется пускающий слюни кусок мяса. Тебя же свои закопают, скандал не нужен. Ты же такой повод дал.

Вжавшись в спинку стула, он задрожал.

Я выдержал театральную паузу, позволяя животному ужасу пропитать его до костей. Откинувшись на спинку кресла, задумчиво барабаня пальцами по подлокотнику, я нарушил звенящую тишину:

— Но мы, конечно, можем договориться.

Кадык француза дернулся. Он судорожно сглотнул вязкую слюну.

— Что… — просипел он, едва шевеля бескровными губами. — Что вы хотите?

— Учишь меня нормально и без снобизма, — впечатал я условия, чеканя каждое слово. — Анне Францевне говоришь восторженно, что я гений. Одно кривое слово, одна попытка выпендриться — донос и подвал. Понял?

Учитель судорожно закивал, вытирая вспотевший лоб дрожащей рукой. Ручной француз был готов к эксплуатации.

— А теперь учеба, мсье, — ровно произнес я, откидываясь в кресле, сдерживая накатившую слабость и кашель.

Спустя два часа тяжелые створки дверей бесшумно разошлись. На пороге, сухо шурша темным шелком, выросла Анна Францевна. Она окинула малую библиотеку строгим взглядом, наверняка ожидая увидеть разбитые вазы, разорванные книги и рыдающего учителя, который молит о пощаде.

Дюбуа подскочил с места, словно подброшенный пружиной. Нервно скосив глаза на меня — сидящего над раскрытой книгой с кротким выражением лица, — он нервно сглотнул и расплылся в подобострастной улыбке.

— Madame! — Голос француза вибрировал от показного восторга. — Ваш юноша — настоящий неограненный алмаз! Un génie naturel! У него поразительный слух и абсолютно прилежание!

Анна Францевна замерла. Складки у губ разгладились, уступая место глубокому удовлетворению. Дюбуа выскользнул за дверь, бесшумно.

Мы переместились в малую гостиную, вдова опустилась в кресло и указала мне на место напротив.

— Я довольна вашим смирением, Арсений, — чеканя слова, произнесла она. — И хочу вам сообщить, что мои стряпчие не зря едят свой хлеб. Бумаги в опеку уже поданы. Со дня на день принесут документы.

Она выдержала вескую паузу, закрепляя важность момента.

— Титул я вам передать не могу, законы империи не велят. Но вы наконец официально станете моим воспитанником. Ваше лицо — это мое лицо. И любой городовой, посмевший вас тронуть, будет иметь дело лично со мной.

Я лишь склонил голову, изображая глубокую признательность.

— А теперь к расписанию. — Тон Анны Францевны стал жестким. — Завтра вы прибудете до обеда. Я жду особых гостей.

Она явно собиралась вернуть себе влияние в свете, выставляя меня напоказ нужным людям.

— После обеда — урок этикета. Затем я лично везу вас к портному на Большую Морскую, — Вдова брезгливо окинула взглядом мои плечи. — Мы закажем сюртук, визитку и сорочки. Вы обязаны соответствовать.

— Как прикажете, матушка, — покорно отозвался я, пряча раздражение.

— На сегодня все. — И она махнула рукой.

Я же поднялся и направился к выходу.

В просторном вестибюле слуга Степан подал мне пальто с низким поклоном.

— Всего доброго, барин, — прошелестел он.

Тяжелые дубовые створки особняка захлопнулись за спиной. Литейный проспект встретил меня морозом. Ледяной воздух обжег легкие, и я тут же закашлялся.

Свистнув проезжающему мимо извозчику, запрыгнул в пролетку.

— Гони, отец. На Апрашку.

Остановившись возле доходного дома купца Барянова, я сразу направился в подвал, спустившись по ступенькам, и толкнув входную дверь с фасада.

В носу закололо от едкой известковой пыли, запаха влажной земли, свежего песка и ядреного дегтя.

Огромный, саженей на двести, подвал гудел и матерился.

Работяги с грохотом тачками завозили песок, засыпая сырой земляной пол. Следом, надрываясь и хрипя, другие мужики волокли на себе массивные бревна-лаги под будущий настил. Каждое бревно густо лоснилось от дегтя, оставляя на рубахах черные полосы.

Грачик обнаружился в самом конце помещения, возле широких задних дверей. Он облюбовал себе место на стопке колотого кирпича, закутавшись в куртку по самые уши. Однако амбарную книгу из рук не выпускал — сидел, вцепившись в гроссбух мертвой хваткой, и хищно фиксировал каждый шаг.

Рядом вырос Митрич. Перекрикивая оглушительный стук топоров и визг пил, старик указал на известь, которой были исчерчены неровные кирпичные стены.

— Гляди, Сень, тут аккурат выгородку под кухню пустим. А вон в той яме, где грунт выбрали, начнем основание под тайную комнату вязать. Заложим пару потайных ниш под лагами, комар носа не подточит.

В этот момент со стороны раздался вой.

Молодой вихрастый подмастерье, мазнув мимо зубила, со всей дури засадил молотком прямо по пальцу. Выронив инструмент, он зажал руку между колен, согнулся в три погибели и принялся дико скакать на одной ноге, кроя матом всех святых до седьмого колена.

Бригада старых, прожженных плотников даже не замедлила работу. Мужики синхронно оперлись на топорища и принялись зубоскалить.

— А ты подуй на него, Митька! — философски посоветовал один, почесывая заросший подбородок. — Подуй, как баба на горячий чай, глядишь, боль из штанов сама и вывалится!

— Не, лучше вон Вовке дай поцеловать! — гаркнул второй, оглашая подвал гулким хохотом. — Вовка давеча на Сенной Дуняху так цепко миловал, что она до утра мычала. Глядишь, и тебе палец заговорит от хвори!

— Отрежь его к лешему стамеской, — подал голос третий, вытирая рукавом нос. — На кой тебе левый палец? В ноздре ковырять и мизинцем сподручно, а топору он только помеха.

Подмастерье, размазывая грязь и слезы по щекам, яростно огрызнулся:

— Да пошли вы, ироды! — И сунул распухающий палец в рот.

Бригада дружно загрохотала.

Я хмыкнул, махнул Митричу рукой и направился в сторону Грачика.

— Вот, Сеня, гляди. — Грачик с законной гордостью шлепнул ладонью по плотной бумаге. — Все свел копейка к копейке, ни одной полушки мимо не ушло.

Запустив руку в пальто, я вытащил пару ассигнаций и протянул Митричу.

— Это на нужды.

— Вот это хорошо, это замечательно, а то те, что ты дал, уже кончились, — тут же обрадовался Митрич.

— Вы тут подумайте, что еще надо и во сколько примерно встанет. Гляну да еще подкину, — улыбнулся я. И протянул едва слышно: — Митрич.

— Чегось? — тут же напрягся он.

— Скажи… Ежели бы мне приспичило золото и ювелирку отсюда прямиком в Москву перекинуть. Да так обстряпать, чтобы ни одна жандармская ищейка на вокзале носом не повела? Без глупых вопросов, досмотров. Как бы это поумнее устроить, а?

[1] — Vai tomar no cu, filho da puta — пошел в жопу, сын шлюхи. (перевод мягкий, на самом деле фраза грубее. Португальцам и бразильцам говорить не стоит)