Глава 5

Глава 5

На чердаке было тепло, даже душно. Сивый как раз бесшумно прикрывал чугунную дверцу буржуйки, подкинув в топку пару свежих поленьев. Огонь весело загудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я открыл глаза и сел. Мышцы отозвались тягучей, но уже терпимой болью — болезнь сдавала позиции, оставляя после себя лишь глухую, остаточную слабость.

На чердаке заворочалась стая.

— Подъем, братва, — хрипло бросил я, скидывая с себя шерстяное одеяло.

Чердак мгновенно ожил.

Васян, Кот и Сивый без лишних слов начали натягивать рубахи. Яська неловко застегивал пуговицы искалеченной рукой. Бяшка, зевая во весь рот, натягивал куртку, Упырь протирал глаза, а Шмыга, как всегда, хлюпал носом.

Я поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Привычно накинул на плечи кожаную сбрую, проверил барабан револьвера и спрятал под пиджак. Поверх натянул пальто. Пальцы сомкнулись на гладком эбеновом дереве трофейной трости с серебряной борзой.

— Хорош телиться. Пошли.

Стая гуськом потянулась за мной вниз, гулко стуча подошвами по скрипучим деревянным ступеням лестницы.

На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и густой пшенной кашей, которую Даша вместе с другими девчонками щедро раскладывала по глубоким глиняным мискам.

Мы расселись за столом. Застучали деревянные ложки. Горячее варево с маслом быстро прогоняло остатки сна.

Я ел молча, прикидывая в уме планы на день, как вдруг Упырь, выскребая остатки каши, недовольно звякнул ложкой о дно пустой миски и глухо, себе под нос забурчал:

— Расселись тут… Точно сиротки. Раньше хоть дело делали, а теперь? Жрем от пуза да на церковный колокол крестимся.

Кот, сидевший рядом, неуверенно хмыкнул, перестав жевать.

Я отложил ложку. Взял прислоненную к столу трость, и ее серебряный набалдашник сухо, веско стукнул по деревянному полу.

— Плохо, значит? — негромко спросил я.

Звон ложек на кухне мгновенно стих. Упырь напрягся, исподлобья глянув на меня. Васян и Кот замерли.

— Я спрашиваю: плохо вам? — Я обвел стаю тяжелым взглядом. — В тепле спать, вшей не кормить, кашу с маслом жрать? Хотите обратно в подворотню, где от мороза пальцы чернеют, а легавые сапогами по ребрам гладят?

Парни молчали, потупив взгляды.

— То-то же, — отрезал я, снова берясь за ложку. — Жрите и сил набирайтесь. Скоро работы столько будет, что волком завоете, вспоминая, как хорошо было сиротками сидеть.

Над приютом ударил колокол. Утренняя служба.

В молельне было холодно и густо пахло ладаном. Отец Иона стоял у аналоя — непреклонный и суровый. Настоящий солдат Церкви.

Я стоял в заднем ряду, перенеся вес на трость. Рука автоматически совершала крестное знамение, губы беззвучно шевелились.

Заеберем мы Старку, а клиент-то каждый день идет. Надо сразу приемщика сажать, чтобы ушел товар.

Мой взгляд заскользил по затылкам молящихся пацанов и остановился на спине Трофима Кашина.

Я усмехнулся. Трофим. Тот самый увалень, который на спор выпил банку чернил за три куска хлеба. Здоровый и тугодумный, но до одури исполнительный и честный — просто потому что у него не хватает фантазии на обман. Подходящая кандидатура.

Я успел шепнуть Васяну, чтобы запрягал телегу.

Едва отец Иона закончил службу, благословил нас сухим кивком и прижал меня взглядом.

Вздохнув, я начал читать молитву. Спустя две минуты закончил, перекрестился и пошел на выход вслед за парнями.

Времени в обрез: к полудню я обязан быть на Литейном, вроде Анна Францевна время уроков не назначала, но стоит явиться и уточнить.

Во дворе уже кипела работа. Мерин, вычесанный и запряженный в телегу, нетерпеливо переступал копытами. Возле него собралась вся стая.

— Васян, Кот, Сивый, — скомандовал я, подходя к телеге. — Дела у нас. Переезд. Поможете хорошему человеку. И ты, Бяшка, прыгай потом на Апрашку.

Я оглянулся и заприметил возле дверей приюта компанию старшаков, среди которых был и Трофим.

— Трофим! — негромко окликнул я. — Подойди-ка.

Здоровяк неторопливо приблизился, привычно переминаясь с ноги на ногу.

— Слушай, Трофим. Дело есть. — Я выдержал паузу. — Хочешь работу настоящую получить? Новую деньгу зашибать по-взрослому?

Трофим помялся, почесал затылок и неуверенно хмыкнул:

— Деньгу — это завсегда можно… А чего делать-то, Сеня?

— Посадим мы тебя сегодня в одну будку к лудильщику. Будет народ идти — посуду разную да чайники худые сдавать на починку. Твое дело — всё это добро принимать. Как взял — берешь карандаш и пишешь: кто принес, что принес и к какому сроку. В чужие дела не лезешь, не ругаешься. А вечером всё, что за день принял, в приют тащишь. Справишься?

Трофим насупился, шевеля губами, переваривая.

— Принять… записать… вечером сюда притащить. — Он тяжело кивнул: — Понял, Сень. А ежели торговаться начнут?

— А ты не торгуйся. Твое дело — только учет и приемка, — успокоил я его.

Лицо Трофима вдруг расплылось в широченной, искренней улыбке.

— Сделаю, Сеня! Будь спокоен!

— Вот и славно, размещайся. — Я запрыгнул в телегу, удобно устроив эбеновую трость между коленями. — Трогай, к Старке.

Подъехав к воротам, Васян спрыгнул и открыл их, а как вкатили внутрь, за собой запер. Когда телега тронулась по дороге, я оглянулся на приют и заметил, как Ипатыч закрывает калитку.

Через полчаса телега мягко скрипнула и остановилась у знакомой дощатой конуры на краю Апраксина двора. Даже сквозь уличный гвалт и морозный воздух до меня долетел въедливый, знакомый запах плавленого олова и канифоли.

Я тяжело спрыгнул на истоптанный снег, оперся на эбеновую трость и махнул Трофиму:

— За мной.

Толкнул створку и втиснулся внутрь. Жар от раскаленной буржуйки ударил в лицо. Старка сидел на своем привычном месте, склонившись над мятым медным кофейником.

— Здорово, дядь Старка, — поприветствовал я, приподнимая кепку. — Как договаривались, телега у ворот. А вот и смена твоя.

Я похлопал Трофима по широкому плечу. Здоровяк покорно стянул шапку и переступил с ноги на ногу, едва умещаясь в будке.

— Парень надежный, как скала. Гвоздя чужого не возьмет, — с гордостью отрекомендовал я. — Будет заказы принимать, а ты собирай инструмент.

Старка отложил паяльник. Его глаза прошлись по фигуре Трофима, задержались на его простодушном лице, а затем остановились на мне.

— Нет, — отрубил он.

Я осекся. Улыбка сползла с лица.

— Чего нет? Он только принимать будет и записывать.

Старка хрипло усмехнулся и потянулся за кисетом.

— Записывать он будет… А ты умишком-то раскинь. Он у тебя олово от сурьмы отличит? А латунь от меди? Принесет ему баба худой самовар, спросит цену за пайку. Он что скажет? А если ушлый мастеровой лом притащит и начнет в уши дуть, что это чистая медь, а там сплав копеечный? Его в первый же день вокруг пальца обведут и без порток оставят. Местные его не знают. Он для них — пустое место.

Старка был прав.

— Твоя правда, батя, — произнес я, признавая ошибку. — Недоглядел. И что предлагаешь?

Старка удовлетворенно кивнул, выпуская струйку табачного дыма.

— Оставляй его здесь. На три дня. Будет у меня на подхвате сидеть. Я ему за это время цены в башку вобью и научу металл на зуб и на вес чуять. Покажу местным. Вот тогда и поеду в вашу богадельню учить.

Трофим испуганно покосился на сурового инвалида, но промолчал, покорно вжав голову в плечи.

— Добро. Три дня, — согласился я.

— И еще одно, Сенька. — Голос Старки потяжелел. Взгляд опустился на культи, спрятанные под плотным фартуком. — Я мужик безногий. По лестницам на горбу прыгать не стану. Уговор жесткий. Посадят, где высоко, развернусь и уйду обратно.

— Сделаем в лучшем виде, — твердо пообещал я, хотя в голове зазвенел тревожный звонок.

Оставив Трофима в будке под суровым надзором старика, я выбрался на улицу, где у телеги меня ждали Васян, Кот и Бяшка. Морозный воздух остудил лицо, но проблему не решил.

Под мастерскую подходил пока только подвал, но там лестница. Хм, можно будет доски на нее положить, Старке тележку маленькую на колесиках, и он будет сам добираться, а разместить на первом этаже. Наверняка согласится.

Но была одна серьезная загвоздка. В подвале лаборатория.

Я потер переносицу и задумался. Надо будет с этим что-то решать.

— Так, братва. — Я обернулся к парням. — Васян, Кот, Сивый. Гоните обратно в приют.

— А Трофим? — нахмурился Васян, кивая на будку.

— Трофим в подмастерьях остался. Науку постигает. Бяшка, ты со мной.

Парни кивнули, запрыгнули в телегу, и мерин, послушно цокая копытами, потащил их в сторону Лиговки.

Я оперся двумя руками на трость и посмотрел на Бяшку.

— Ну что, Сусанин, — бросил я, — веди к своему купцу.

— Пойдем. — Бяшка шмыгнул носом и повел на Апрашку.

Я, прихрамывая, двинулся следом.

Апраксин двор встретил нас оглушающим гвалтом и густой, почти осязаемой вонью. Великое чрево петербургской торговли переваривало тысячи людей, изрыгая в морозный воздух запахи дегтя, прелого сукна, конского пота и еды из обжорных рядов.

Бяшка, оказавшись в родной стихии, юрким угрем скользнул вперед, прокладывая путь сквозь плотную толпу. Я старался не отставать. Вокруг кипела жизнь. Зазывалы надрывали глотки, хватая прохожих за полы пальто. В соседнем ряду двое ушлых приказчиков остервенело натирали куском вонючего сала старые, потрескавшиеся штиблеты, чтобы в полумраке лавки впарить их какому-нибудь доверчивому крестьянину как новые.

Внезапно Бяшка резко затормозил и дернул меня за рукав. Его глаза испуганно забегали.

— Сеня… — зашипел он, вжимая голову в плечи и пытаясь слиться с тюками пеньки. — Легавые.

Я проследил за его взглядом. Действительно, у пересечения Суконной и Щипяной линий маячили серые шинели городовых.

— Не боись, — ровно процедил я, перехватывая серебряный набалдашник трости поудобнее. — Никто тебя уже не ищет. Да и мы по делу пришли. Выпрями спину. Идем ровно. Кто суетится — тот и виноват.

Бяшка судорожно сглотнул, но спину выпрямил. Я вздернул подбородок и неспешно, с достоинством шагнул прямо на городовых. Тонкая, дорогая трость в моих руках и уверенный, тяжелый взгляд сработали лучше любой охранной грамоты. Полицейские мазнули по нам равнодушными глазами и отвернулись — мало ли таких барчуков и приказчиков носится по Апрашке.

Мы свернули в Суконную линию.

— Вон там, — шепнул Бяшка, кивая на узкий, заваленный товаром закуток. — Кузьма Петров. Скряга, каких поискать, но место у него проходное.

Кузьма Петров оказался классическим базарным жлобом. Тучный, рыхлый мужик с сальной бородой сидел на перевернутой бочке среди рулонов самого дешевого, кричаще-пестрого ситца. Он громко сербал горячий чай из блюдечка, закусывая колотым сахаром.

Я подошел к прилавку и небрежно постучал тростью по деревянной стойке.

— Доброго здоровья, хозяин. Дело есть, — начал я без предисловий.

Кузьма нехотя оторвался от блюдечка, смерил меня подозрительным взглядом, задержался на серебряной борзой в моей руке и только потом узнал моего спутника.

— Бяшка? Ты, что ли, оборванец? А это кто с тобой? Никак барин молодой?

— Мы партнеры, Кузьма Петрович, — перехватил я инициативу. — И у нас к тебе предложение. Мне нужна половина твоего прилавка. Плачу десять рублей в месяц.

В его заплывших глазках мгновенно вспыхнула жадность, но тут же сменилась въедливой настороженностью.

— Десять целковых? — Кузьма вытер мокрые усы рукавом. — Сумма хорошая. Только ты мне зубы не заговаривай, шустрый. Чем торговать-то будете? Ежели краденым каким добром или рваньем вшивым — не пущу! И не просите! У меня место приличное, репутация! Мне проблемы не нужны.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Товар чистый, благородный, — честно, глядя ему прямо в глаза, заявил я. — Сукно, пальто, пиджаки. Все прямо из мастерских приюта Шаховского. Качество!

Кузьма скривился так, будто раскусил гнилой лимон.

— Из приюта? Сиротская стряпня? Да они там только сопли на кулак мотать умеют! Знаю я эти богадельни — швы кривые, нитки гнилые. Кому этот мусор на приличном ряду торговать? Меня ж засмеют!

— А ты не суетись, купец. — Я усмехнулся. — Я тебе кота в мешке не продаю. Через пару дней глянешь образцы. Пиджаки, сукно. Сам пощупаешь, на свет посмотришь. Гарантирую — ахнешь. Качество хорошее, и цена просто песня. Если не понравится — разойдемся. Идет?

Жадность снова вступила в борьбу со скепсисом. Кузьма пожевал губами, прикинул выгоду от десяти рублей просто за место на прилавке и нехотя кивнул.

— Добро. Тащите свои образцы, — буркнул он, возвращаясь к остывающему чаю. — Поглядим, что там ваши сиротки насобирали. Но деньги вперед!

— Будут тебе деньги. Готовь прилавок. — Я коротко кивнул, развернулся и, опираясь на трость, зашагал прочь от лавки.

Выбравшись из тесных рядов на открытое пространство рыночной площади, я остановился. Пальцы привычным движением скользнули в карман жилета и выудили тяжелые трофейные часы-луковицу. Щелкнула крышка.

Стрелки неумолимо показывали десять минут одиннадцатого.

Времени оставалось в обрез, но запас у меня еще имелся.

А значит, можно успеть закрыть еще один важный вопрос.

— Значит так, Бяшка, — повернулся я к запыхавшемуся мелкому. — Дуй бегом в приют. Передай Варе, пусть первые образцы пиджаков выгладят так, чтоб об их стрелки порезаться можно было. Ни единой торчащей нитки. Завтра или послезавтра потащим их Кузьме.

— Понял, Сеня! Одной ногой там! — Бяшка шмыгнул носом и мгновенно растворился в серой базарной толпе.

Я перехватил трость, вышел к краю площади и властно поднял руку, выхватывая взглядом свободного лихача на хорошем рысаке.

— К Разьезжей! — крикнул я, тяжело забираясь на кожаное сиденье пролетки.

Извозчик гикнул, хлестнул лошадь, и пролетка с резким рывком сорвалась с места. Часы тикали.

Добравшись до нужного дома и спустившись по крутым, выщербленным каменным ступеням, я глухо стукнул тростью в тяжелую дубовую дверь полуподвала.

Створка приоткрылась и наружу выглянула Мари. Увидев меня, девушка на секунду замерла, а затем ее лицо озарилась искренней улыбкой, она явно была рада.

— Арсений! — Мари распахнула дверь, внимательно вглядываясь в мое осунувшееся лицо. — Вы совсем пропали. Я… мы уже начали волноваться. У вас всё хорошо? Вы так бледны.

Она распахнула дверь, впуская меня внутрь.

— Дела, мадемуазель Мари. Занедужил, но теперь иду на поправку.

Девушка сочувственно покачала головой, ее огромные глаза блеснули тревогой.

— О, mon Dieu! Вам нужно лучше питаться и беречь себя в этот ужасный мороз. Знаете, что? — Она чуть зарделась, но решительно посмотрела на меня. — Приходите к нам завтра на ужин. Дедушка будет рад, да и я приготовлю что-нибудь особенное.

Внутри меня на секунду проснулся скепсис.

— Буду польщен, Мари, — кивнул я. — С превеликим удовольствием.

В этот момент в мастерской появился Иван Ермолаевич. Он вытер руки о плотный кожаный фартук и кивнул внучке, отсылая ее за ширму.

— Здравствуй, Арсений. Проходи к верстаку.

Паланто не стал тянуть резину. Он подошел к нише, где в толстую кирпичную кладку подвала был вмурован тяжелый железный сейф, провернул ключ и извлек пухлый бумажный сверток.

— Твои деньги с вычетом моей работы.

Паланто развернул сверток прямо на поцарапанной, покрытой ожогами столешнице верстака и начал методично отсчитывать хрустящие банковские билеты.

— Девятьсот восемьдесят рублей, Арсений.

Я сгреб деньги и рассовал их по внутренним карманам.

— Отличная работа, Иван Ермолаевич, — кивнул я. — Можно нести еще?

Ювелир покачал головой, поправляя очки на переносице.

— Месячишко придется обождать. Если я стану выбрасывать на рынок золото партиями каждую неделю, коллеги начнут задавать неудобные вопросы. Ювелирный мир тесен, Арсений. Слухи нам ни к чему.

Я мысленно прикинул расклады. Золотой лом можно было придержать. Но главной головной болью оставались уникальные украшения с камнями. В Петербурге их не сбросить.

Я перевел взгляд на эбеновую трость Белозерских.

— Иван Ермолаевич, — положил я трость прямо на верстак. — Взгляните на эту вещь.

Паланто с готовностью наклонился. Поправил очки и поднес набалдашник к тусклому свету лампы. Серебряная голова борзой хищно оскалилась в ответ. Паланто одобрительно хмыкнул, рассматривая тонкую чеканку шерсти и мелкие гранаты в глазах зверя.

— Великолепная работа, Арсений, — вынес вердикт старик, осторожно поглаживая отполированное черное дерево. — Настоящее эбеновое дерево. Серебро высокой пробы. Судя по вензелю — заказная вещь, старинная. Дорого стоит.

Вдруг ювелир нахмурился.

— Так, — протянул Паланто. Он начал медленно вращать серебряное кольцо под головой собаки, простукивая дерево сухим, костлявым пальцем.

Через секунду раздался тихий, почти не слышный щелчок. Иван Ермолаевич, не прилагая усилий, начал аккуратно вращать набалдашник против часовой стрелки. Пошла тугая, мелкая резьба.

Спустя десяток оборотов ювелир отделил серебряную голову от трости. В его руке оказался блестящий граненый клинок, составлявший со звериной головой единое целое.

Глаза Паланто расширились.

— Стилет. Коварная вещь. И совершенно незаконная, Арсений. Это статья, если городовой найдет.

— Именно, Иван Ермолаевич. Удобная вещь. Но теперь слушайте заказ. — Я сделал шаг вперед, обозначая серьезность. — Первое: эту собачью голову нужно спилить под корень. Вместо нее отлейте мне из серебра голову волка. Матерого, оскалившегося. Резьбу набалдашника сохранить в точности.

Я кивнул на стальной штырь в его руке.

— Вместо него из моего золота выплавьте плотный стержень — точь-в-точь по форме этой полости. Чтобы зашел внутрь до самого дна, заполнив всё свободное место под завязку, но при этом вытащить его можно было легко, просто перевернув трость. Набьем ее металлом и запечатаем новым волчьим набалдашником на той же резьбе. Понимаете?

Паланто кивнул, оценивая фронт работ.

— Сделаю. А клинок? Заточить?

— Отложите, — задумчиво ответил я.

— Вы хотите перевозить капитал… — прошептал Паланто, глядя на меня с восхищением. — Mon Dieu, Арсений. Это дерзко. Это безумно изящно.

Я криво усмехнулся и потянулся к часам-луковице. До полудня оставалось катастрофически мало времени.

Потому, потянувшись, подхватил пальто.

— Завтра к ужину я буду у вас. Заодно принесу золото для плавки.

Оставив старого мастера осмысливать заказ, я вышел из полуподвала на морозную улицу. Впереди ждал Литейный проспект.

Поймав пролетку, я помчался к барыне.

Лихач высадил меня у знакомых кованых ворот ровно без пяти минут полдень. Я щедро расплатился, спрыгнул на мостовую и, прежде чем подняться на крыльцо особняка, привычно скользнул в густую тень колонны.

Быстро скинул кожаную сбрую и переложил тяжелый револьвер вместе с кобурой в глубокий боковой карман шерстяного пиджака.

Потом подошел к тяжелым дубовым дверям и негромко постучал.

Спустя пять минуть замок щелкнул и на пороге вырос Степан.

— Пожалуйте, Арсений. Барыня-с ожидают в малой библиотеке. Учитель уже прибыли.

«Хм, значит, я оказался прав», — сам себя похвалил за догадку, проходя внутрь. Степан принял у меня пальто и проводил.

«Чуйка не подвела» — промелькнуло в голове.

Анна Францевна сидела в кресле с прямой, как аршин, спиной. Увидев меня, она бросила короткий взгляд на напольные часы. Стрелки показывали ровно двенадцать.

— Вы пунктуальны, Арсений. Это обнадеживает, — ровным, прохладным тоном произнесла тайная советница.

— Здравствуйте, Анна Францевна.

Она смерила меня долгим, оценивающим взглядом.

— Сегодня мы начинаем вытравливать из вас улицу, — безапелляционно заявила попечительница. — Начнем с языка высшего света. Я наняла одного из лучших гувернеров в Петербурге. Ожидаю от вас полного прилежания.

Я изобразил легкий, почтительный полупоклон.

— Я весь во внимании.

Анна Францевна удовлетворенно кивнула, поднялась с кресла и покинула библиотеку.

Через минуту противоположная дверь отворилась, и на пороге появился мой личный экзекутор.

Высокий, тощий, в безукоризненно сидящем сюртуке. Его напомаженные усики топорщились, а в воздухе мгновенно повис густой, удушливый запах лавандовой воды.

Француз остановился в трех шагах от меня. Он брезгливо сморщил нос, прищурился и осмотрел меня с ног до головы так, словно на дорогой персидский ковер вползло грязное, животное.

— Итак… — протянул он с сильным, нарочитым акцентом, доставая из кармана лорнет. — Вы и есть тот самый… le jeune sauvage. Что ж, мадам платит мне щедро за эти мучения.

Он подошел к столу, брезгливо отодвинул кончиками пальцев стопку книг и повернулся ко мне.

— Меня зовут мсье Дюбуа. И мы начнем с самых азов, молодой человек. Потому что, судя по вашему лицу, вы не способны отличить алфавит от меню в трактире.

Я молча сел в кресло напротив.

Мсье Дюбуа начал выхаживать по библиотеке, чеканя шаги. Он говорил медленно, громко и с преувеличенной артикуляцией, как разговаривают с глухими или умственно отсталыми.

— Бон-жур! — по слогам выплюнул он. — Это значит добрый день. Повторите. И постарайтесь не мычать.

Я смотрел на этого напомаженного павлина, и внутри меня медленно, тяжело закипала злость.

Комичность и абсурдность ситуации били по нервам.

— Вы меня не понимаете? — Дюбуа раздраженно цокнул языком и закатил глаза. — Mon Dieu, quel idiot[1]…

[1] Dieu, quel idiot — О боже, какой идиот…