Глава 4

Глава 4

Тяжелая трость с серебряным набалдашником со свистом рассекла воздух вестибюля, опускаясь на голову застывшего Яськи.

Тело сработало на голых инстинктах: я всем своим весом влетел в плечо барчуку.

Франт явно не ожидал такого. Он глухо охнул, потерял равновесие и нелепо взмахнул руками. Дорогая трость выскользнула из его пальцев и отлетела к стене. Сам сынок княгини заскользил и чудом не рухнул на спину, налетев на одного из лакеев.

Мордовороты в ливреях тут же дернулись, сжимая пудовые кулаки.

Меня же от отдачи швырнуло в другую сторону. Я впечатался в стену. В глазах потемнело, и наружу вырвался дикий, лающий кашель.

— Ах ты дрянь! — взвизгнул пришедший в себя франт, брезгливо отряхивая драповое пальто. Лицо его перекосило от бешенства. — Взять его!

Лакеи шагнули ко мне. Пацаны угрожающе качнулись. Ситуация летела совсем не туда. И я тут вспомнил служанку Анну Францевны, которая так хотела поиграть в барыню. А почему бы и не да?

Я с трудом подавил приступ кашля, вытер выступившие слезы и выпрямился.

На моем лице тут же проступило удивление.

— Батюшки святы! — выдал я, громко хлопнув себя по бедрам и распахнув глаза. Голос зазвучал подобострастно, но с отчетливой, ядовитой издевкой. — Что ж тут деется-то, люди добрые? Ваше сиятельство… никак, сама княгиня Белозерская? Вы ли это⁈ В эдаком виде да скандалите…

Лакеи растерянно замерли, сбитые с толку этим внезапным переходом к причитанию. Белозерская захлопала ресницами, не ожидая, что толкнувший ее сына пацан вдруг назовет ее по титулу.

— Ты еще кто такой, щенок⁈ — прошипела она, багровея.

Я проигнорировал ее визг. Мой взгляд медленно, с показательным презрением скользнул по фигуре ее отпрыска. От дорогих ботинок до бобрового воротника и бледного, дергающегося лица.

— А вы, молодой господин… — Я картинно прищурился, склонив голову набок. — Что-то я не вижу на вас формы гвардейской. Аль не в полку числитесь?

Франт поперхнулся воздухом. Ведь, как я слышал, гвардейцы, числящиеся в полку, обязаны носить мундир везде. А он был гвардейцем.

— Аль законы империи для вас не писаны? — повысил я голос, чеканя каждое слово, чтобы слышал весь вестибюль. — В гражданском платье по присутственным местам шататься да сирот палками бить? Это ж какой конфуз-то выйдет! Представьте только, какой скандал перед полковым командиром случится, ежели до него дойдет, как вы тут с детьми воюете и без мундира!

Барчук пошел красными пятнами. Аристократы напряглись. Это было видно невооруженным глазом.

Мордовороты-лакеи замерли, настороженно косясь на хозяйку.

Франт судорожно сглотнул. Его глаза сузились, он явно пытался прощупать, кто перед ним.

— Ты кто такой вообще? — процедил он, но голос уже потерял прежнюю барскую уверенность. — Чьих будешь?

Я тяжело, со свистом втянул воздух, опираясь плечом о стену, и многозначительно, почти нагло скосил глаза в потолок.

— Так слуга я… — протянул тягуче, с ленцой человека, за спиной которого стоит такая сила, что ему плевать на любые титулы. — Изволением и прямым приказом самого его сиятельства сюда отправлен. Поглядеть, стало быть, за сиротским делом. Как тут после этих… — я брезгливо кивнул на смятую газету в руках княгини, — пасквилей, правда ли?

— А… — протянула княгиня.

Я перебил ее, не дав договорить:

— А кто именно мое сиятельство — так ежели вы сами с ходу не понимаете, то и мне вслух имя произносить не по чину. Нам, людям маленьким, за такое язык мигом укоротят. Кому надо — те знают.

Княгиня Белозерская застыла, ее багровое лицо начало стремительно бледнеть. А в голове наверняка начался перебор имен… Она сама себя запугивала, если слуга так себя нагло ведет, значит, чувствует за собой силу.

Я понял, что наживка проглочена, и решил добить:

— Вот послали меня, стало быть. — Я лениво отлепился от стены и перевел взгляд на белого как мел директора. — Поглядеть и директора упредить. Чтобы к приему готовился. На днях сюда управляющий его сиятельства лично с казаками да жандармами заедет. Приют проверять. Осмотреть, все ли благочинно, не буянит ли кто, не чинит ли препятствий государеву делу. А там, глядишь, ежели все в порядке будет, может, и сам он… его сиятельство… изволят прибыть.

Под «его сиятельством с казаками и жандармами» можно было представить кого угодно — от принца Ольденбургского, попечителя всех приютов, до самого начальника тайной полиции.

Княгиня сломалась. Рисковать карьерой сына из-за нарушения формы и устраивать скандал перед носом у жандармов ради мести какому-то газетчику она не могла, а потому судорожно вцепилась пухлыми пальцами в рукав драпового пальто своего отпрыска.

— Мы уходим, — сдавленно, почти шепотом выдавила она. Ни угроз, ни визга. Только панический страх.

Барчук дернулся, попытался что-то сказать, сохранить остатки лица, но мать дернула его с такой силой, что он едва не упал. Не сказав больше ни слова, княгиня Белозерская развернулась и позорно, почти бегом бросилась к выходу. Лакеи, почуяв панику хозяйки, беззвучно попятились следом.

Колени мелко задрожали. Мой взгляд скользнул по половицам. У самой стены, одиноко чернела забытая трость. В паническом бегстве франт даже не вспомнил про нее.

Я неспешно, стараясь не выдать предательской дрожи в теле, подошел и нагнулся. Пальцы сомкнулись на гладком, безупречно отполированном дереве.

Я взвесил находку в руке. Тяжелая. Настоящее эбеновое дерево, плотное и крепкое, как камень. Сантиметров девяносто в длину — аккурат под рост этого напыщенного щеголя. Баланс оказался идеальным, грамотно смещенным к рукояти. Это была не просто декоративная побрякушка для светских променадов, а полноценное оружие, которым при правильном замахе можно было легко проломить череп или сломать ключицу.

Массивный набалдашник из куска черненого серебра лег в ладонь как влитой. Я поднес его поближе к тусклому свету из окна, рассматривая тонкую, явно заказную работу. Ювелир великолепно сделал голову оскалившейся борзой — с проработанной до волоска шерстью, прижатыми ушами и крошечными, злобно поблескивающими гранатами вместо глаз. Зверь скалился хищно и надменно. Чуть ниже, на серебряном ободке, вился сложный дворянский вензель.

Тонкая, статусная вещь. Рублей на сто потянет у хорошего барыги, а то и больше.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как металл приятно холодит ладонь. Уверенно оперся на серебряную борзую, перенося на нее часть своего веса, и развернулся.

— Пойдемте Владимир Феофилактович в ваш кабинет. Поговорим да чайком побалуемся. А вы чего застыли? Дел нет, что ли? — оглядел я народ, который начал тут же рассасываться.

— Ну ты и дал… — только и выдал Яська, захлопав в ладоши. Я же ухмыльнулся.

Взял директора под руку и потянул в сторону кабинета.

Завалившись туда, Владимир Феофилактович тут же быстрыми шагами подошел к столу, налил себе воды из графина и разом выпил.

Я прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, опустился на стул для посетителей.

— Успокоились? — сухо поинтересовался я.

Директор судорожно кивнул.

— Арсений… Это же уму непостижимо! Княгиня! Она же опять скандал устроит!

— Не устроит, — усмехнулся я. — Она сейчас сама трясется от страха, гадая, кто тот таинственный покровитель, что прислал меня. Но береженого бог бережет. Послушайте меня внимательно.

Директор заморгал, его пенсне снова опасно накренилось.

— Ипатычу передайте приказ: калитку на глухой засов. Никого не впускать и не выпускать просто так. На окнах первого этажа посадите кого из мелюзги. Пусть смотрят в оба, а там и вам докладывают. А то ходят кто хочет.

— Арсений, помилуйте! — всплеснул руками Феофилактович, в нем вдруг проснулся педагог. — Мы же воспитательное учреждение! Детский приют! А не тюрьма и не крепость! Как можно детей на окна ставить?

Я чуть подался вперед, опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.

— Хотите, чтобы кто-то из подобных приперся и скандал затеял? А так выйдет Ипатыч или вы и спросите по какому делу, да решите, пускать или нет.

— Вы… вы правы, Арсений. Я сейчас же распоряжусь. Калитку на засов.

Я коротко кивнул и, тяжело опираясь на трость, поднялся. Дело было сделано.

На кухне царил спасительный полумрак и жар от натопленной печи. Даша, заметив меня, молча метнулась к плите. Через минуту передо мной стояла глубокая миска с наваристыми горячими щами и ломоть свежего ржаного хлеба.

Я ел в тишине. Горячее варево обжигало горло, но вместе с ним по жилам растекалось живительное тепло. Как только миска опустела, на меня навалилась такая чудовищная усталость, что я едва не уснул прямо за столом.

Добравшись на чердаке до своей койки, я только и успел скинуть пальто, как упал на жесткий матрас. Сон срубил меня мгновенно, словно кто-то выключил свет в голове.

Пробуждение наступило резко. Я открыл глаза, моргнул, привыкая к полумраку. В голове было кристально чисто. Слабость никуда не делась, она все еще тянула мышцы.

Я подхватил трость и накинув пальто отправился на поиски Кости.

Бывшего студента нашел в его комнате. Он сидел над стопкой каких-то бумаг, нервно грызя ноготь.

— Собирайся, — коротко бросил я с порога. — Прогуляешься со мной. Бери свои документы, какие есть.

— К-куда? — заикаясь, спросил он, бледнея на глазах.

— В околоток. К приставу.

Он вжался в стул, его глаза расширились.

— Сеня… — прошептал он одними губами.

— Ты ж сам говорил, что надо на учет встать, ты же неблагонадежный, — усмехнулся я. — Будем делать из тебя благонадежного. Собирайся, я на улице буду. И документы захвати.

Спустившись во двор, я выцепил Ипатыча, который сосредоточенно колол дрова.

— Ипатыч, где тут у нас ближайший полицейский околоток? Тот, где пристав сидит.

Он оперся на топор, вытер пот со лба.

— Так вестимо где. На углу, в кирпичном доме с зеленой крышей. Минут десять ходу, ежели неспеша. Там околоточный наш обретается, ну и сам пристав, батюшка.

Я кивнул и вернулся к приюту, где уже дожидался Костя, схватил его и потащил за ворота.

Полицейский околоток встретил нас неприглядным фасадом. Над обшарпанной двустворчатой дверью криво висел выцветший жестяной двуглавый орел. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахах дешевого табака, немытых тел, овечьей шерсти и въедливом духе казенщины, который, казалось, пропитал сами стены.

В сенях на скамье дремал усатый городовой. За барьером писарь увлеченно щелкал костяшками счетов.

Я, опираясь на трость, прошел мимо барьера прямиком к двери с табличкой «Приставъ». Костя плелся следом, белый, готовый рухнуть в обморок от одного только запаха казенного дома.

Распахнув дверь без стука, я шагнул в кабинет.

За массивным дубовым столом сидел уже знакомый мне франт с расстегнутым воротом мундира. Пристав. Он как раз прихлебывал чай из стакана в серебряном подстаканнике. Услышав скрип двери, недовольно поднял глаза, собираясь рявкнуть на наглеца.

Но крик застрял у него в горле. Взгляд пристава скользнул по моей фигуре, задержался на серебряной борзой, венчающей трость, и в его глазах блеснуло узнавание.

Он помнил меня.

Отношение пристава мгновенно сменилось. Он аккуратно поставил стакан и промокнул усы салфеткой.

— А-а, молодой человек из приюта Шаховского, — хмыкнул он. — С чем пожаловали? Казенные дела или личная нужда? Генерал-то больше не заходит? Читал я газеты, читал.

— Доброго здоровья, господин пристав. — Я чуть склонил голову, обозначая уважение, но не роняя достоинства. — Дело казенное, но требующее вашего чуткого содействия.

Я вытащил из-за спины полуживого Костю и толкнул его к столу.

— Вот, изволили нанять учителя. Естественные науки, математика, химия. Человек ученый, с рекомендациями. Нужно бы его, как полагается по закону, оформить. Бумаги шлепнуть, чтобы проживал и работал при нашем заведении на законных основаниях. Сами понимаете, у нас теперь порядок железный, все должно быть по букве закона.

Пристав смерил Костю тяжелым взглядом.

— Учитель, значит… Помню, помню, — протянул пристав, барабаня пальцами по столу. — Бумаги-то при нем?

Костя дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана свою истрепанную метрику и справки. Документы были явно с душком. Студент положил их на край стола.

Пристав небрежно придвинул бумаги к себе. Но, прежде чем он успел вчитаться в строчки, я сделал короткий шаг вперед. Сунул руку во внутренний карман, извлек сложенную пополам пятидесятирублевую купюру и накрыл документы Кости.

Взгляд пристава опустился на хрустящую бумажку. Полицейский поднял на меня понимающие глаза.

Губы пристава разъехались в широкой, снисходительной улыбке. Ловким движением он смахнул купюру в ящик стола.

— Дело просвещения — дело святое, — веско произнес он, открывая чернильницу. — Сиротам науки нужны. Это мы завсегда одобряем.

Переписал что-то в книгу.

Стук казенной печати прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Затем еще один. Пристав размашисто черканул подпись и пододвинул документы обратно.

— Живите с богом, Константин… э-э… свет-Иванович. Трудитесь на благо Отечества. И директору вашему, Владимиру Феофилактовичу, мое почтение передавайте.

— Непременно передам, господин пристав. Благодарствую. — Я забрал бумаги, сунул их в руки остолбеневшему Косте и развернулся к выходу.

Мы вышли из околотка на морозный воздух. Двери за нами захлопнулись.

Студент стоял на крыльце, судорожно прижимая к груди бумаги. Он дышал тяжело, с хрипом, словно человек, только что вынырнувший из ледяной проруби. В его глазах стояли слезы абсолютного, животного облегчения.

Я оперся на трость и посмотрел на него. Теперь Костя был не затравленным политическим беглецом, а легальным вольнонаемным учителем приюта Шаховского.

Вечерние сумерки накрыли Петербург плотной серой пеленой. В коридорах приюта гулко, требовательно ударил колокол, созывая воспитанников на обязательную вечернюю молитву.

Отец Иона ждал нас в молельне. Молодой священник стоял у аналоя, прямой и неподвижный. В тусклом свете лампад его черты казались еще более суровыми, а взгляд холодных глаз безошибочно выхватывал в толпе сирот малейшее движение.

Я занял место в заднем ряду, тяжело опираясь на трость, очень уж она мне по душе пришлась. Служба шла своим чередом. Воздух густо пропах ладаном и воском. Слушая мерный, поставленный баритон священника, я прикидывал в уме, как теперь дела-то делать. Теперь вся жизнь приюта будет намертво привязана к этому колоколу. Утренние и вечерние службы стали обязательной константой.

Когда общая молитва закончилась и пацаны потянулись на выход, Иона остановил меня коротким, властным жестом.

— Арсений. Задержись.

Я подошел ближе. Стоять долго было тяжело.

— Епитимья, наложенная на тебя отцом Философом Орнатским, — ровно произнес священник, глядя мне прямо в глаза. — Пришло время исполнять духовный долг.

Я не стал спорить. Опустившись на колени перед иконой Спасителя — благо жесткий пол заодно дал передышку гудящим ногам, — я начал читать.

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Я читал ровно, без запинки, чеканя каждое слово. В этом не было религиозного трепета, только холодное уважение к Орнатскому. Закончив, я перекрестился и тяжело поднялся, опираясь на трость.

Отец Иона смотрел на меня не мигая. Он был слишком умен, чтобы не заметить мою обновку.

— Господь зрит в сердце, Арсений, — сухо произнес он. — Ступай.

Добравшись до нашего чердака, я выдохнул. У раскаленной буржуйки было тепло.

— Ну и лютый этот батюска, — проворчал Яська, устраиваясь поближе к огню. Он потер культю на руке, где не хватало пальцев. — Зылкает так, будто мы бесы какие, ей-богу. Того и гляди, святой водой плеснет.

— А ты подставься, Яська, — хмыкнул Бяшка из своего угла. — Глядишь, от святой воды у тебя пальцы обратно отрастут.

— Ага, — огрызнулся Яська, не оставшись в долгу. — А у тебя, может, от нее в голове чаго будет. А то пока одна солома, да и та прелая.

По чердаку прокатился сдавленный, хриплый смешок. Я устало опустился на свой матрас, вытянув гудящие ноги.

К матрасу подошел Грачик.

— Сеня я по Митричу, — негромко начал он. — Вычистили все. Газ провели. Сейчас плотники новые лаги кладут. Но деньги летят, как голуби с крыши. Доски, гвозди, краска… Мастеровые задаток требуют каждый день.

— Пусть требуют, — спокойно ответил я. — За мастеровыми следи в оба глаза. На днях загляну, посмотрю и денег выделю. Записывай, куда что уходит. Понял?

— Понял, Сень. Сделаем.

Я прикрыл глаза, собираясь провалиться в сон, но за рукав меня дернул Бяшка. Он топтался рядом, нервно теребя пуговицу на куртке.

— Сеня… тут такое дело… — Бяшка понизил голос, оглядываясь на остальных. — На Апрашке. Место-то хлебное, что мы присмотрели… Другие ходят спрашивают. Может и уйти с концами.

— Не уйдет, — отрезал я. — Завтра сходим и решим. Спать иди давай.