Глава 17. Один

Леонид курсировал от кухни до кабинета и обратно, как заведённый, не находил себе места. В груди клокотало от эмоций, кулаки сжимались от нереализованного желания размозжить голову ублюдку, которого буквально стащил с Феи.

Двадцать первый век на дворе, а мужланы всё ещё считают, что насилие – приемлемо. Посягательство на телесную неприкосновенность – нормально.

И ведь по закону никак урода не накажешь, нет судебной практики, хотя статью подобрать можно. По факту же, максимум, который грозил дебилу – административка за сквернословие в общественном месте. Всё остальное – пустое место для Фемиды. Если только проявить недюжинное упрямство, только пострадавшей и так есть куда приложить силы и на что потратить время. Связываться с этим она точно не станет.

Голова лопалась от мыслей. Фея сказала, что они были записаны к нему на приём в Франкфурте-на-Майне. Он поднял архив, действительно были. Миша Мамонов был одним из трёх детей из неугодного государства, которым клиника отказала в приёме.

Естественно, на администрацию безбожно давили, выворачивали руки, никто по своей воле не станет лишаться практики и, главное, денег. Конечно, всё пытались обставить как можно более приемлемо, снять ответственность с себя и него, вот только Леонид усилий не оценил.

Те три ребёнка стали последней каплей на чаше весов, когда он отказался продлевать контракт, решив уехать на родину, в худшие условия, в том числе финансовые.

В голове никак не укладывалось то, с какой лёгкостью нарушался основополагающий принцип медицины – принцип гуманизма. Леонид не мог представить своего отца или деда отбирающими пациентов по национальному, религиозному, расовому принципу. Врач не может, не имеет права делить людей на своих и чужих. В случае, когда речь идёт о детских судьбах, делящий автоматически перестаёт быть не только врачом, но и человеком.

По здравому размышлению, он совершил глупость, теперь для него закрыты новые научные изыскания, последние открытия, в некоторой степени он стал персоной нон грата, как и тысячи других специалистов, но терпеть подобное отношение попросту не смог.

Клятва врача – была тем, что Одины впитывали с молоком матери, и тем, чему первостепенно учил отец. Под чем он подписывался собственноручно, в торжественной обстановке. Тем, что он может повторить наизусть в любое время суток, в любом состоянии.

Переступить через себя, свои принципы, воспитание, саму жизнь он не мог, да и не пытался.

И вот, спустя несколько месяцев, ему приходится решать судьбу Миши. В ситуации, когда решить хоть что-нибудь невозможно.

Леонид тщательно изучил то, что дала Фея, поднял материалы, которые прислал лечащий врач для несостоявшейся консультации, связался с ним лично, вывод вырисовывался неутешительный.

Он никак не мог помочь Мише. Никак! Даже будучи в Германии, он бы вряд ли взялся за лечение столь сложного случая, и это при наличии оборудования, обученного персонала, медикаментов, аналогов которых попросту не существует. Сейчас же возможность операции вовсе стала утопией.

Primum non nocere – не навреди! – основа основ медицинской этики. Невозможность причинить лечением больше вреда, чем сама болезнь. Именно это и произойдёт, стоит тронуть хрупкое равновесие в организме Миши.

Конечно, требуются дополнительные обследования, некоторые из которых ни разу не выполнялись, и проводятся лишь в нескольких центрах страны, в том числе в их институте. Необходим личный осмотр для окончательного вердикта, но всё пустые слова. У Одина Леонида Борисовича достаточно опыта, чтобы сказать наверняка – на данный момент излечение Миши невозможно.

Сохранение достигнутого результата – да. Встать на ноги – нет.

Всё это предстояло сказать Фее. Отказывать родителям пациентов не привыкать, находить слова, убеждать, порой быть резким, если иначе не выходило, но все наработки, опыт прямо сейчас летели в тартарары, язык прилипал к нёбу от одной мысли лишить надежды удивительное создание. Фею по имени Фея.

Не на пустом месте существует поверье, что врачу «своих» лечить нельзя. Отключить эмоции невозможно, вот и в Леониде они клокотали, бурлили, как вулкан. Он хотел перевернуть мир, а по сути, не мог предложить ничего, кроме принятия ситуации такой, какая она есть.

Благо, детская психика, на беду или радость, устроена таким образом, что любые обстоятельства, даже самые страшные, постепенно воспринимаются как норма. Там, где взрослый человек будет страдать, заламывать руки, впадёт в длительную депрессию, только усилием воли сможет взять себя в руки, ребёнок примет ситуацию такой, какая она есть, и продолжит жить дальше.

Подтверждения тому Леонид наблюдал много раз за свою практику. Собственно, как показалось, Миша тоже входил в число адаптированных к новой реальности детей. Не было заметно, чтобы мальчик находился в тревожном, депрессивном состоянии, за что стоило сказать спасибо Фее.

Он жил своими восьмилетними интересами, злился на учёбу, на «дурацкие стишки», которые нужно учить наизусть, никак не поддающиеся математические диктанты, интересовался компьютерными играми, мечтал о новой приставке, только-только анонсированной, упрямо проявлял самостоятельность в пределах своих возможностей.

А вот Фея не принимала действительность такой, какая есть, и большой вопрос, примет ли. Ещё больший вопрос – их совместное будущее. Не то, чтобы оно существовало…

Почему «не то, чтобы»? Существовало! В воображении Леонида будущее прочно осело, устроилось, создав уютное гнёздышко, не собиралось покидать голову, а главное – сердце.

Впервые в жизни Леонид встретил женщину, к которой настолько прикипел, другого слова не придумать. Каждой клеткой организма, намертво, причём сам не заметил как, когда это случилось.

Понял резко, в одно мгновение, когда увидел то, что увидел, а после истерику, которая происходила на его глазах. Осознал, что ему нужна эта женщина, необходима, со всеми её проблемами, комплексами, выходками, со всем, что было в ней, ею было. С прошлым, настоящим и будущим, обязательно совместным. Иначе никак. Иначе сдохнет, не сможет дышать, окочурится.

Теперь всё уверенно шло по пис...ссимистическому сценарию, твою мать!

Леонид остановился в дверях спальни. На кровати, свернувшись в позе эмбриона, спала Фея – его личная волшебница, которая как никогда нуждалась в чуде. Он дал ей снотворное, самое простое, не рецептурное, человеку необходима перезагрузка, организм должен получить свою дозу мелатонина.

Утро вечера мудренее, завтра выходной, возможно, он найдёт нужные слова или решение проблемы Миши, не зря же он столько лет учился, практиковал и стал Тем Самым Одиным – пора оправдывать.

Лёг рядом, закрыл глаза, сосчитал до десяти и обратно, мирно спящая Фея сводила с ума, всё, что было ею – сносило напрочь мозг. Возбуждало до чертей в глазах.

Знакомый аромат парфюма, еле заметный сейчас, шлейфовый. Запах кремов, всех этих баночек, тюбиков в несчётном количестве, которые, похоже, всегда были рядом с хозяйкой, и чего-то особенного, что он не чувствовал никогда в жизни, не мог никак идентифицировать, и от чего сходил с ума.

Близость тела, тепла, собственные фантазии на грани приличия, да нет, перешагнувшие её, оставившие далеко за спиной эту грань. Он, как гормонозависимый подросток, мечтал о таком, что становилось стыдно. А, к чёрту пуританство, не становилось ему стыдно, ни капельки.

Влюбился, хотел и не собирался загоняться из-за этого.

Рука автоматически, не спрашивая разрешения, обхватила Фею, ладонь устроилась между грудей, деликатно обойдя сладкие полушария, и подтянула к себе, вдавив спину в грудь. Фея завозилась, что-то промямлила, расправилась, доверчиво прильнув. Так они и проспали всю ночь.

Разбудила вибрация телефона. Соня. Приехала навестить, как и собиралась. Не понятно, почему в такую рань, разве юные барышни не должны спать до обеда? Позвонил консьержке, которые в этом месте похлеще хорошо обученных сторожевых собак, сказал пропустить гостью, открыл дверь.

– Ты чего в такую рань? Привет, – несмотря на якобы недовольство, он улыбнулся и поцеловал дочку.

Умница, красавица, понятно, есть в кого, одно семейство Фридманов чего стоит, и он не промах, но всё же каждый раз, глядя на Соню, удивлялся, что у него выросла такая дочь. Когда успела, спрашивается? Совсем недавно, кажется, держал кулёк в бело-розовых рюшах у дверей роддома.

Эх, повторить бы этот опыт, с нынешним умом, а не тем, перепуганным, юношеским, колотящимся в панической атаке.

– Я помешала? – Соня понимающе посмотрела на обувь и светлый плащ в прихожей. – Мама бабушке рассказывала про твою пациентку, но не думала, что всё настолько далеко зашло, – поводила бровями.

– Нос не дорос знать о таких вещах, – отшутился Леонид, обнял Соню, направляя на кухню.

– Я совсем на чуть-чуть, – Соня устроилась на стуле, жевала круассан и запивала чаем. – Биологию перенесли, сегодня зачёт по цитологии, нельзя пропускать.

Естественно, Соня заканчивала школу с медицинским уклоном, само собой, там была биология с углублённым изучением цитологии, молекулярной биологии, сравнительной и эволюционной физиологии, и прочего, прочего, прочего, что каждый Один изучает едва ли не с пелёнок. Леониду казалось, он буквы-то выучил по большой советской энциклопедии деда, а не букварю.

– Настолько соскучилась по старику-отцу, что приехала до зачёта? – с улыбкой спросил он.

– Ты не старик! – искренне возмутилась Соня. – Соскучилась!

– А если по-честному?

– По-честному соскучилась, ну и…

– И-и-и-и? – Леонид улыбался, он просто не мог без улыбки общаться с собственным ребёнком.

– Не мог бы ты дать мне денег на платье на выпускной?

– Неужели мама не выделила деньги на платье? – не поверил Леонид.

Лиат не зарабатывала миллионы, как и большинство врачей в стране, но малообеспеченной её назвать было невозможно. К тому же, были дедушка с бабушкой Фридманы, они точно могли похвастаться финансовым благополучием, не зря дело мужа Лёки столь успешно. Не существовало ни единой причины, чтобы отказать дочери в такой малости, как платье на выпускной.

– Выделила, – фыркнула Соня, напомнив, что не выбралась из подросткового возраста. – Только Лиат хочет, чтобы платье я купила с ней, «нежное, воздушное и прекрасное, как сама молодость», – скривила она губы, явно передразнивая мать.

Соня с раннего детства привыкла называть маму по имени, бабушку мама-бабушка, дедушка оставался дедом, а отец – папой.

– А я хочу вот это, – она протянула Леониду телефон, с открытым сайтом, где красовались фотографии… платья.

Не слишком он разбирался в моде, тем более для юных девушек. То, что он видел, не походило на выпускное платье, на платье тоже тянуло с трудом. В представлении почти сорокалетнего мужчины, конечно, реакция Сони говорила, что вот это… чёрного цвета, шифоновое, с откровенным лифом, пышной, асимметричной юбкой – платье, а не костюм куртизанки на рок-фестивале.

– Ты понимаешь, что Лиат меня убьёт, если я дам деньги на это? – проговорил он, вздыхая.

– Понимаю, – кивнула Соня. – Но это мой праздник, и я хочу именно это платье, причём здесь вообще Лиат? – искренне возмутила она.

– Действительно… – Леонид закатил глаза. – Сейчас переведу, – он открыл приложение интернет-банка, готовясь расстаться с приличной суммой для того безобразия, которое он видел, и прикрыть грудью родное чадо, когда Лиат узреет дочь вот в этом… «нежном, воздушном, прекрасном, как сама молодость».

Периферическим зрением увидел Фею, которая стояла в дверях кухни, широко распахнув глаза. Быстро нажал кнопку перевода, отложил телефон в сторону, поднялся навстречу, вглядываясь в лицо при полном макияже.

– Я… пойду, – пролепетала Фея, показывая рукой в сторону двери. – Не хочу мешать…

– Постой.

Леонид быстро поднялся, подошёл к Фее, обхватил за талию и подтолкнул вглубь кухни, ставя напротив Сони.

– Познакомьтесь, – сказал он. – Дорофея – моя подруга, – подходящего слова не нашёл. «Моя женщина» – слишком самонадеянно, «моя девушка» – не подходяще, «моя соседка» – безлико, и соседки обычно не ночуют в его постели. – Соня – моя дочь.

– Фея, – проговорила откровенно ошарашенная Фея.

– Соня, – Соня уставилась на Фею с нескрываемым, прямо-таки исследовательским интересом.

Леонид не мог точно сказать, что творилось в голове дочери. Они никогда не обсуждали отношения между ним и Лиат, она не задавал вопросов, он не спешил объяснять, почему всё произошло так, а не иначе. Но и ни с какими женщинами Соня его не видела, этой стороны жизни отца для дочери не существовало.