Глава 3

Расставшись с Горбылем около полудня, Мирослава решила заехать к Москвиным.

С Еленой Павловной о встрече она договорилась накануне, но точного времени своего приезда не назвала, так как сама не знала, когда закончит общение с бывшим оборотнем в погонах.

По пути к месту назначения детектив думала о том, нельзя ли считать, что Горбыль стал оборотнем поневоле. Он ведь и впрямь стал заниматься грязными делишками, попав под чары дурной женщины. Но с другой стороны, делать это его никто не заставлял, в том числе и Лиза, как признался ей Степан. Он просто не говорил ей, откуда у него деньги, а она его об этом и не спрашивала, хотя должна была понимать, что трудом праведным, служа в полиции в чине майора, ее любовник заработать столько денег, сколько тратил на нее, не мог.

И все-таки, решила детектив, Степан Филаретович Горбыль превратился в оборотня не поневоле, а из-за отсутствия у него воли, отказавшись от совести, чувства долга и чести. Так что наказание он понес заслуженное, хотя самосуда Мирослава не одобряла. Если всяк кому захочется станет вершить правосудие по своему усмотрению, то в мире воцарится анархия, а там и до всеобщего хаоса рукой подать. Так что Фею с топором, как ни крути, искать придется.

У детектива не выходила из головы оброненная Горбылем вскользь фраза, что мать подставленного им Владлена, Москвина Елена Павловна, была такого же роста, что и покалечившая его Фея с топором.

Мирослава думала о том, возможен ли такой расклад в принципе. Допустим, по отношению к Горбылю у Москвиной скопилось немало ненависти, но с чего бы ей калечить других людей. И откуда она вообще могла о них узнать.

«Хорошо, – думала детектив, – Морис считает, что узнать о неблагопристойных и даже преступных поступках этих людей можно из интернета. Но для этого нужно специально их выискивать. Для чего это Москвиной? Чтобы запутать следствие, которому будет нелегко найти того мстителя, который ради наказания одного-единственного затеял все эти казни египетские». Мирославе в это верилось с трудом. А положа руку на сердце, вообще не верилось.

Из машины она позвонила Москвиной, сообщила, что уже освободилась, и попросила разрешения приехать к ним прямо сейчас.

Женщина легко согласилась. И вот спустя полчаса Елена Павловна уже открыла Мирославе дверь своей квартиры, а потом предложила ей посидеть на кухне, выпить чаю и поговорить.

Мирослава еще в прихожей заметила, что Москвина женщина высокая, выше нее самой сантиметров на десять-пятнадцать. У самой Мирославы рост был сто восемьдесят сантиметров, для женщины немалый. И уже сидя на кухне, детектив вспомнила, что первый потерпевший от рук Феи, Гаврила Платонович Хомяков, говорил о том, что у Феи размер обуви в пределах сорок третьего размера, а то и больше.

Мирослава при своем росте носила обувь тридцать восьмого размера.

«Интересно, – подумала она, – какой размер ноги у Москвиной?»

И она не нашла ничего лучшего, как спросить:

– Елена Павловна, вы обувь покупаете в специальном магазине?

– С чего бы это? – как показалось детективу, искренне удивилась женщина.

– Ну… – неопределенно протянула Мирослава, – высоким женщинам не так-то легко подобрать обувь по ноге.

– Вы, как я вижу, тоже немаленькая, – невесело рассмеялась женщина. – И где же вы обувь приобретаете?

Мирослава не стала играть в детскую игру «я первая спросила» и включать полицейского «здесь вопросы задаю я», просто пожала плечами и ответила:

– Где придется. Но так как я в основном ношу кроссовки и полукроссовки, проблем с подбором обуви не бывает. А если женщине с большой ногой требуются модельные туфли, например та же лодочка, то ей приходится…

– Идти в мужской отдел, – хмыкнула Елена Павловна.

– Я не это хотела сказать.

– Я знаю, – ответила Москвина. – Вам зачем-то понадобилось узнать размер моей ноги. Не знаю зачем, но мне скрывать нечего. Я ношу обувь тридцать девятого размера. Хотите посмотреть? Я могу принести сюда всю свою обувь, – женщина приподнялась со своего места.

– Сидите, сидите, – остановила ее Мирослава. – Я и впрямь хотела узнать размер вашей обуви и сделала это не слишком уклюже, – призналась детектив с легким смешком. Став серьезной, она проговорила: – Я готова сказать вам, зачем мне это было нужно.

– И зачем же? – с едва заметным интересом спросила Москвина.

– Один из, так скажем, наказанных Феей заметил, что размер ее ноги не меньше сорок третьего.

– А… – выдохнула Москвина и заявила как ни в чем не бывало: – При желании в обувь большего размера можно чего-нибудь напихать.

– Можно, – согласилась Мирослава, – но это скажется на легкости походки. Жертвы Феи утверждают, что на ней были туфли на каблуке.

– Как же она в них по снегу ходит? – удивилась женщина.

– Я и говорю, легкость походки, плюс еще умение сохранять равновесие на скользкой почве. В туфлях, которые не по размеру ноги, сделать это вдвойне сложно.

– Наверное, вы правы, – подумав, согласилась Москвина.

– Елена Павловна, вы лучше расскажите мне, как у вас хватило мужества противостоять Горбылю?

– Какое уж там мужество! – отмахнулась женщина. – Просто я не нашла другого выхода.

– Да?

– Да! Денег, чтобы заплатить ему, у меня не было. Правда, этот негодяй, – женщина презрительно скривила губы, – предложил мне продать квартиру!

– А вы?

– Я сказала, что не собираюсь из-за его подлости жить всю оставшуюся жизнь с сыном на улице. И тогда он хмыкнул и заявил, что беспокоиться о крыше над головой сына мне не нужно, так как в тюрьме его благоустроят со всеми соответствующими его статусу арестанта условиями.

«Вот гад», – подумала про себя Мирослава, и остатки жалости к Степану Горбылю испарились из ее души.

– Так что я решила, как говорится, «звонить во все колокола». Подключила для начала свою подругу-журналистку. Она, в свою очередь, помогла мне заинтересовать этой проблемой двух блогеров. А потом все стало нарастать как снежный ком. Мой сын оказался на свободе. Остальное вы знаете.

«Настоящая мать-героиня», – подумала про Москвину Мирослава.

– А где Владлен? – спросила она как бы невзначай.

– Как где? – удивилась Елена Павловна. – В институте, где же ему еще быть?

Тепло распрощавшись с женщиной, детектив подумала: «Хорошо все то, что хорошо кончается! Чего не скажешь о Степане Горбыле, – понеслась вдогонку первой вторая мысль, – так ведь он сам в этом виноват».

Дома Мирослава улеглась в гостиной с книгой, но не на ковре перед камином, а на диване.

Морис молча наблюдал за тем, как она делает вид, что читает. Потом не выдержал и спросил:

– Вы ничего не хотите мне рассказать?

– Хочу, – ответила она, отложив книгу, – но если ты сам сюда подойдешь.

– Конечно сам, – усмехнулся он, – я здесь не вижу никого, кто бы изъявил желание носить меня на руках. Если разве что только Дон, – он посмотрел на кота. Но тот тут же отвернулся в другую сторону. – Ну вот видите, – смешно взмахнул руками Морис, – он тоже не желает.

Мирослава тихо рассмеялась и, похлопав по месту на диване рядом с собой, позвала:

– Так иди же сюда скорей!

Он подошел и сел на то место, которого только что касалась ее рука.

– Я расскажу тебе историю о несчастной любви, которая превратила изначально совсем неплохого парня в преступника, – начала она.

– Я не верю, что любовь может превратить человека в преступника, – заметил Морис.

– Не перебивай! – прикрикнула она на него.

Миндаугас приложил палец к губам в знак того, что больше не проронит ни слова. Потом обеими руками коснулся ушей, давая понять, что готов внимательно слушать.

Мирослава улыбнулась, легонько шлепнула его по руке и начала свой рассказ. При этом, рассказывая о настигшей врасплох Степана Горбыля влюбленности, она старалась быть объективной. Голос ее звучал почти бесстрастно.

Морис внимательно слушал, стараясь не пропустить ни одной, даже незначительной на первый взгляд, детали.

Когда она замолчала, он заговорил не сразу. И Мирослава спросила:

– Тебе нечего сказать?

– Сказать здесь что-либо сложно, – ответил Морис. – Все и так ясно.

– Что тебе ясно?

– То, что это не любовь.

– А что же?

– Похоть, накрывшая молодого мужика с головой.

– Вот как?

– Конечно! Любовь возвышенна и чиста! А что мы видим здесь?

– Что? – переспросила Мирослава.

– Парень знакомится в ночном клубе с девушкой, сразу же идет к ней домой и прыгает в ее койку!

– По-моему, сейчас так поступают многие, – усмехнулась Мирослава.

Морис раздраженно передернул плечами.

– Хорошо, о благородный рыцарь, – улыбнулась она, – но попробуй представить себя на его месте.

– Я никогда бы, ни при каких обстоятельствах не оказался на его месте! – отрезал Миндаугас. – Я вообще не знакомлюсь с девушками в ночных клубах!

– Но со мной-то ты познакомился на вечеринке!

– Вы упустили из виду, что вечеринка проходила не в ночном клубе, а у нашего общего хорошего друга.

– Все равно! Ты подцепил меня на вечеринке! – продолжала она дразнить его, от души забавляясь его возмущением.

– Но вы стали мне не любовницей, а работодательницей! – отрезал он.

– К сожалению, да, – согласилась она со вздохом.

И он, как ни всматривался в ее непроницаемые серо-зеленые глаза, так и не смог понять, говорит она серьезно или забавляется, как котенок клубком из цветной шерсти. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как сказать:

– Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

– Степан тоже этого хотел, – проговорила она, чем окончательно вывела Миндаугаса из терпения.

Он вскочил с дивана и бросился прочь.

– Морис! – закричала она ему вдогонку. – Солнышко! Прости меня! Я не хотела тебя обидеть.

Он вернулся минут через пять, сел на прежнее место и проговорил все еще сердитым голосом:

– Надо думать, прежде чем сравнивать совершенно разных людей!

Она уже хотела было снова схулиганить, но, чтобы не рассердить его еще больше, не стала озвучивать вслух не совсем приличную народную пословицу о том, что с чем не стоит сравнивать. Просто напомнила:

– Миндаугас! Я уже попросила прощения! Ты что, злопамятный?

– Нет, – ответил он, – я отходчивый. И к тому же, – добавил он с едва заметным сожалением, – сердиться на вас у меня и вовсе не получается.

– Ты прелесть! – воскликнула она, приподнялась, обвила его шею обеими руками и чмокнула его в мочку уха.

– Ну-ну, заканчивайте свои провокационные игры, – сказал он, с трудом освобождаясь от ее объятий.

– И что ты за человек такой?! – проговорила она, притворяясь, что обиделась. – Из чего ты вообще сделан? Из гранита или изо льда? Хотя нет! Я знаю, из чего ты! Тебя вырезал из мрамора древнегреческий скульптор, может быть даже Пракситель.

– Вы хотите сказать, что я напоминаю вам статую сатира, наливающего вино? – усмехнулся Морис.

– Ну почему же именно наливающего вино, по-моему, «Отдыхающий сатир» тоже очень даже неплох. К тому же он так молод.

– Совести у вас нет! – выдохнул Морис.

– Я пошутила! – проговорила Мирослава, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. – Я имела в виду статую Аполлона Савроктона.

– Эта статуя выполнена из бронзы! – проговорил Морис с нажимом на последнее слово.

– Да, забронзоветь ты еще не успел, – хмыкнула она, делая вид, что внимательно рассматривает его с ног до головы.

– А теперь внимание! – призвал ее Морис. – Отвечаю на ваши вопросы по порядку. Человек я хороший. Так считаю я сам, и мою точку зрения разделяют мои друзья и знакомые.

– Тоже мне, пуп земли! – фыркнула Мирослава.

Проигнорировав ее замечание, Морис продолжил:

– Пракситель тут ни при чем. Этот великий мастер жил в античные времена, предположительно в четвертом веке до нашей эры. И мы с ним, к сожалению, никак не могли пересечься. Так что я из плоти и крови. И родила меня земная женщина, моя мама от моего отца, земного мужчины. Вам все понятно? – спросил он и строго посмотрел на нее.

Мирослава покатилась со смеху и стала кататься по дивану, дрыгая ногами.

Миндаугас глубоко вздохнул, безнадежно махнул на нее рукой и отправился на кухню готовить ужин.

* * *

Владимир Семенович Репьев – продавец БАДов, в больницу попал в тяжелом состоянии. Врачи его еле откачали. Неизвестная, вызвавшая скорую, приезда врачей дожидаться не стала.

Дверь подъезда кто-то предусмотрительно подпер кирпичом, так что звонить по домофону не пришлось. Медики поднялись, как было указано, на второй этаж и застали дверь квартиры, распахнутой настежь.

Крикнули с порога:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?!

Ответа не последовало, зато им показалось, что они услышали чьи-то сдавленные стоны. И медики решительно прошли в квартиру, в самой большой комнате на диване ими был обнаружен молодой человек в бессознательном состоянии. Стол, стоявший почти впритык к дивану, был завален коробками, раскрытыми флаконами, немалая часть из них была пустой. Присмотревшись, врач узнал в них БАДы, большинство из которых были не разрешены к применению официальной медициной.

– Неужели он все это сожрал в одиночку? – спросил, округлив глаза, молоденький фельдшер.

– Перед нами самоубивец, – констатировала пожилая медсестра, которой, судя по ее внешнему виду, давно уже следовало сидеть на пенсии и вязать носки внукам.

Врач распорядился:

– Срочно везем в реанимацию.

Но прежде они подручными средствами наскоро промыли ему желудок.

Врач велел фельдшеру:

– Леня, поищи тут по-быстрому документы.

Но искать долго не пришлось. Паспорт лежал на столе.

Фельдшер открыл его и прочитал:

– Владимир Семенович Репьев. – Посмотрел на фотографию и сказал: – Это он, Геннадий Сергеевич.

Врач согласно кивнул и добавил:

– Давай, Леня! Придется нам самим его в машину нести.

– Может, Гавриловича позвать и носилки взять?

– Так справимся, – сказал врач.

Медсестра всю дорогу молила Бога, чтобы довести парня до стационара живым. И небеса услышали ее молитвы.

Пациент, придя в себя, сообщил, что всеми этими таблетками он был накормлен насильно.

– Откуда у тебя вся эта гадость? – спросили его вызванные врачами полицейские.

– Это не гадость, – ответил парень, – а препараты, которые я распространял.

– Понятно, втюхивал пенсионерам. И много народа облапошил и потравил?

– Покупали все добровольно, – огрызнулся Владимир Репьев. – И ни про какие отравления я не знаю! Отравили, как видите, меня!

– И кто это сделал?

– Фея.

– Кто-кто? – заморгал рыжими ресницами молодой полицейский.

– Говорю же вам, Фея! Но она была с топором. А на руках красные перчатки! По локоть в крови!

– По-моему, он псих, – сказал первый полицейский второму.

– Похоже на то, – согласился тот, – других уговаривал покупать у него эту отраву, а потом сам решил попробовать.

– Я чего вам, дурак, что ли, есть это самому? – закричал Репьев.

– Ты не ори, парень. Мы как раз об этом и толкуем.

– О чем «об этом»?

– Что ты малость не в себе, – один из полицейских покрутил пальцем у виска.

– Благодари бога, – сказал второй полицейский, – что никто на тебя жалобу не написал. А то бы возбудили дело о мошенничестве.

– Это я мошенник? – возмутился Репьев.

– А то кто же ты? – ответили ему полицейские и ушли.

И если полицейские не захотели слушать рассказы Владимира о Фее с топором, то лечащий врач слушал его охотно, сочувственно кивал. А потом ему назначили уколы и таблетки, от которых Репьев ходил как пьяный, ощущал провалы в памяти, не узнавал своего отражения в зеркале.

Когда он пожаловался на свое спутанное сознание молоденькой медсестричке Даше Новиковой, она пожалела его и сказала:

– Репьев, не пей таблетки, перестань рассказывать врачу о Фее, тогда он отменит тебе уколы.

– Но я говорю правду!

– Тогда дождешься, что тебя переведут в психиатрию – и я тебе не завидую.

– Что же мне делать? – спросил он, округлив глаза от страха.

– Скажи, что ничего не помнишь, – посоветовала милосердная сестричка.

Ночью Репьев хорошенько обдумал свое положение и, прислушавшись к совету Даши, на утреннем обходе сказал, что он плохо помнит, что произошло с ним накануне его попадания в больницу.

– Ну Фею-то ты помнишь? – благодушно спросил врач.

– Какую Фею?! – сделал вид, что удивился, Репьев.

– С топором, – охотно подсказал врач.

– Не помню я никакой Феи. Вы чего, доктор?! – И добавил сердито: – Нечего на меня своих тараканов запускать.

– Действительно, никакой Феи не было, – согласился лечащий врач и заявил: – Вы, молодой человек, идете на поправку. Если и дальше так дело пойдет, то мы вас скоро выпишем домой.

Больше Владимир Репьев о Фее никому не рассказывал, но сам думал о ней постоянно. И однажды он вспомнил, что перед тем, как он потерял сознание, Фея сказала:

– Вернешь всем потерпевшим деньги, а иначе… – и она выразительно потрясла топором.

Это «иначе» только сейчас дошло до сознания парня, он стал белее застиранной простыни, на которой лежал, на него напал озноб, потом его прошиб пот и он потерял сознание.

Обнаружила это Даша Новикова, пришедшая делать ему укол. Она тут же кинулась за врачом. Тот пришел, осмотрел больного, развел руками и сказал:

– Чего же вы хотите, Дашенька? У парня кризис. Переживет эту ночь и пойдет на поправку.

Дежурство Новиковой закончилось в восемь вечера, но она не ушла из больницы и всю ночь просидела возле метавшегося в бреду Владимира.

Он то бормотал что-то непонятное, то задыхался, то визжал так тоненько и жутко, что у Даши мурашки начинали бегать по коже. А ближе к утру он открыл глаза, посмотрел на Дашу мутным взглядом и поманил ее пальцем. А когда девушка наклонилась, прошептал жарко, как одержимый:

– Я люблю Фею! Она добрая! Ничего мне не отрубила. Хотя и хотела. Я вымолил у нее отсрочку.

– Да-да, – поспешно проговорила Даша, моля бога, чтобы никто не услышал его бреда. – Мы потом с вами обо всем поговорим. А сейчас спите, Володя.

И тут его взгляд стал осмысленным и он спросил:

– Но вы-то верите мне, Даша?

– Верю, – ответила она. – А теперь спите!

Он послушно закрыл глаза и уснул.

Со следующего дня Репьев пошел на поправку. И скоро его выписали из больницы.

Даша, тем временем взбудораженная признаниями Репьева, сделанными в ту ночь, долго думала о том, были ли они сделаны в бреду, но, так ничего и не решив, она включила свой ноутбук и запустила поисковик.

И – о чудо! Или, правильнее сказать, о ужас! Поисковик ей выдал истории Хомякова и Горбыля. Она стала искать дальше, но во всех новых статьях было все то же самое, только пересказанное разными словами и с некоторыми щекочущими нервы подробностями.

Даша, как разумная девушка, догадалась, что многое из написанного было досочинено самими журналистами. Но суть, по-видимому, была правдивой. А это значит, что Владимир Репьев не псих, и к нему действительно приходила Фея с топором, и таблетки он ел не ради любопытства, а по принуждению.

Даша скачала наиболее правдивые, с ее точки зрения, статьи и показала их доктору. Тот долго не соглашался читать их, но потом, поддавшись на ее уговоры, прочитал. После чего сидел некоторое время не двигаясь и даже не мигая.

Испугавшаяся Даша подергала доктора за рукав халата.

– Да-да, – сказал он, – я здесь, Даша! По ходу, ты права, у парня мозги были на месте, это я, старый дурак, совсем нюх потерял.

– Что же нам теперь делать? – растерянно спросила Даша.

– Ты знаешь что, Дашенька, отправь-ка эти материалы в полицию. Они сыщики, не мы. Вот пусть они с этим сами и разбираются. А наше дело сторона.

– А как же Репьев?

– А что с Репьевым? Он жив-здоров. Из больницы мы его выписали. Он ушел от нас на своих ногах. И пусть дальше сам решает свои проблемы.

Даше очень было жаль непутевого парня. Но чем она могла ему помочь? Даша сделала все, как велел ей доктор.

В результате чего к Владимиру снова нагрянула полиция. Но он, наученный горьким опытом, молчал. Вернее, на все вопросы отвечал односложно:

– Попробовал таблетки сам. Фея привиделась. Ничего не говорила, ничем не угрожала. Потом мне стало плохо. Потерял сознание. Очнулся – ничего не помню.

– Упал, потерял сознание, очнулся – гипс! – заорал уставший слушать лепет Репьева полицейский.

– Вот-вот! – обрадовался Владимир. – Все так и происходило, как вы говорите, товарищ полицейский.

Опер чертыхнулся, плюнул и ушел.

Закрывший за ним дверь Репьев облегченно перевел дыхание.

* * *

Рос Владимир вроде бы во вполне благополучной семье. Но благополучной она казалась только со стороны. Сколько помнил себя Владимир, родители постоянно ругались из-за денег. Вернее, мать точила отца.

Любимой ее присказкой было: «Я всю жизнь бьюсь как хрен о кочку! А ты палец о палец не ударишь!»

– Что ты от меня хочешь? – огрызался отец.

– Я хочу, чтобы ты приносил в дом нормальную зарплату! А не смешные деньги.

Вообще-то Владимир знал, что отец его хоть и работал на заводе, но не простым рабочим, а начальником цеха. И вроде бы они были сыты, одеты, обуты, летом ездили на море. Пусть не за границу, но чем плохо было Черное море, Владимир в детстве не понимал.

Зато матери, вероятно, это было известно, потому что она ругала отца за то, что он не может вывезти семью на Средиземное море, например в Италию или Испанию.

Отец кричал:

– Я начальник цеха! И стащить с завода ничего не могу! Ты что, хочешь, чтобы я на вшивом рынке станками торговал?

Что такое вшивый рынок, Володя знал. Это был небольшой рыночек ближе к окраине города, на котором торговали всем чем ни попадя, от гвоздей, арбузов, сшитых вручную тапочек до запчастей для подержанных машин.

Владимир подозревал, что мать была совсем не против того, чтобы отец торговал станками на этом рынке.

Но он знал и то, что его отец никогда не возьмет ничего ему не принадлежащего. Так что мать надрывалась зря.

А еще он помнил с детства, что его мать и бабушка были зациклены на шубах.

И, что интересно, шубы у обеих были. Мутоновые. Гладкие, блестящие, красивые.

Но они почему-то обе хотели шубу из норки.

Когда Володя был совсем маленьким, бабушка рассказывала ему, что в юности видела фильм «Зигзаг удачи». Так вот, главный герой этого фильма купил-таки своей любимой девушке норковую шубу. Не пожалел денег. Хоть и отдал последние!

Много позднее Володя из любопытства посмотрел этот фильм по интернету и понял, что главному герою фильма не так-то легко далось решение купить любимой шубу, о которой, по непонятной большинству мужчин причине, мечтали многие женщины.

«Шуба как шуба, чем она лучше мутоновой?» – рассуждал Владимир.

Но не зря же говорят, что капля камень точит. Вот и материнские причитания возымели действие, пусть не на мужа, а на сына.

Володька тоже стал мечтать о больших деньгах. Довольно ленивый и избалованный матерью с детства, он не любил ни учиться, ни тем более работать, а вот денег хотелось все больше и больше. По мере взросления росли не только его потребности, но и желание жить на широкую ногу.

Под нажимом родителей он закончил школу, не так чтобы хорошо, но и не совсем плохо. Поступил в институт, правда на платное отделение. Проучился с грехом пополам два семестра и бросил институт.

Родителям сообщил об этом не сразу. Мать устроила истерику.

А отец сказал:

– Не хочешь учиться – иди работать. Я не обязан тащить тебя на своем горбу до твоей пенсии.

Деньги ему на карманные расходы отец давать перестал, а то, что могла дать мать, курам на смех.

Парень понял, что искать работу придется. Но куда идти? Ведь на то она и работа, что на ней придется работать. А работать ох как не хотелось.

И тут на глаза ему попалось объявление: фирма «Забота» приглашала сотрудников, обещая хорошую зарплату, карьерный рост и плавающий рабочий график, то есть свободный.

«Это значит: работай, когда хочешь, – подумал Владимир, – а хочешь, так совсем не работай. Нет, это я уж, пожалуй, слишком раскатал губы. Работать в любом случае придется. Но сначала надо сходить на собеседование».

Что он и сделал. Надо сказать, что парень перед походом к неизвестному работодателю переживал насчет того, что его кандидатура фирме не подойдет. Ведь у него нет ни стажа, ни тем более опыта.

Женщина, принимавшая сотрудников на работу в фирму, не спросила его ни о том, ни о другом. Едва он опустился на стул напротив нее, сразу же стала рисовать ему радужные перспективы его прекрасного будущего, которое, конечно же, не за горами, если он станет работать у них. Для этого нужны только две вещи. А именно – желание немедленно приступить к работе. С чем, как уже известно, у Владимира были проблемы, но говорить об этом женщине, на бейджике которой значилось «Нина Игнатьевна Вострая», он, естественно, не стал. Зато вторая названная ею вещь Владимира сначала озадачила. Он даже подумал, что ослышался. Но нет, как тут же растолковала ему Вострая, для того чтобы начать зарабатывать большие деньги, он должен выкупить у фирмы товар за сущие копейки, а потом распространить его среди страждущих излечиться от любых болезней с заметной прибылью для себя.

Владимир немного подумал и принял решение, не сказать чтобы взвешенное, скорее внушенное сладкоголосой Ниной Игнатьевной Вострой.

Деньги у него были, не сказать чтобы большие, но… Он откладывал из тех, что давал отец до тех пор, пока не узнал, что сын бросил учебу. Копил Владимир на мотоцикл. Но, подумав «была не была», вложился в общее дело фирмы «Забота». На подготовительных курсах фирмы, тоже, кстати, платных, собралось несколько таких же, как Владимир, жаждущих заработать, не особо утруждая себя, деньги на пропитание и не только.

Ведущий курсов Яков Дробышев довольно доходчиво объяснил им, как надо разводить будущих покупателей на деньги. Упор посоветовал делать на стариков.

– Чем старше человек, – внушал он своим слушавшим его открыв рты ученикам, – тем легче его облапошить. В смысле, склонить к приобретению жизненно необходимых ему препаратов, – тотчас поправился наставник.

Кто-то из слушателей хмыкнул, кто-то вздохнул, кто-то остался сидеть с непроницаемым лицом.

Владимир Семенович Репьев, как ни странно, оказался прилежным учеником, он отлично усвоил все приемы, которые им втолковывал беспринципный ведущий курсов.

– Главное, – говорил Яков Дробышев, – помнить, что цель оправдывает средства.

Очень, кстати, спорная фраза, кому только не приписываемая, начиная от итальянского писателя и политика Никколо Макиавелли и заканчивая иезуитами. Но тут, истины ради, нужно добавить, что основатель ордена иезуитов Игнатий де Лойола говорил, что «если цель – спасение души, то цель оправдывает средства».

В поучениях Якова Дробышева ни о каком спасении души речь не шла. Скорее, наоборот, о ее приближении путем мошенничества к погибели.

Не зря в свое время великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев заметил: «Одни иезуиты утверждают, что всякое средство хорошо, лишь бы достигнуть цели. Неправда! Неправда! С ногами, оскверненными грязью дороги, недостойно войти в чистый храм».

Это уж точно. Но пришедшие за деньгами в фирму «Забота» ни о каком храме и не думали в ту пору.

И Владимир Репьев в их числе. Очень скоро, начав продавать приобретенный в фирме товар, парень вернул вложенные им деньги. После успешной распродажи он вошел во вкус и уже стал мечтать, что вот-вот, заработав парочку миллионов, устроит себе отдых, поедет на Средиземное море в Италию или там в Испанию. А потом – его аппетиты росли как на дрожжах – переберется в столицу и купит себе особняк в самом престижном районе, например на Рублевке или еще где-нибудь покруче.

Но тут прозвенел первый звоночек по его душу. Дочь девяностолетней пенсионерки, которая сама уже была не первый год на пенсии, обнаружила, что ее матери не на что купить не то что курицу, но даже кусок хлеба. Не выдержав пристрастных расспросов дочери, старушка призналась, что приобрела на все имеющиеся у нее деньги целительные средства, которые вот-вот поставят ее на ноги и омолодят лет на тридцать.

Дочь оказалась не такой наивной. Наорав на мать так, что все соседи слышали, она отправилась в полицию. Там, на счастье Владимира, как это у нас, к сожалению, водится, дали заявительнице от ворот поворот. Но женщина на этом не успокоилась, она написала жалобу в прокуратуру. И еще, прибегнув к помощи сына, опубликовала информацию в интернете.

Через некоторое время появились новые недовольные действием, вернее бездействием, и это в лучшем случае, его препаратов.

Владимир посоветовался с Яковом Дробышевым.

Тот ответил:

– Наплюй!

Владимир последовал совету наставника и продолжил свою бурную деятельность. Так он и обогащался, не сбавляя оборотов, пока однажды к нему ночью не пришла Фея с топором.

Дверь он ей открыл сам спросонья и с дури одновременно. Дело было в том, что родителей дома не было. Они отправились на две недели в профилакторий от завода, на котором работал отец.

Надо сказать, что путевка была семейная и родители звали сына с собой. Особенно уговаривала мать. Говорила:

– Там, сыночек, грязи, чудесный бассейн, ванны, растительные коктейли, массаж и множество других оздоровительных процедур.

Сын в ответ только фыркал, он что, похож на лоха, который потащится в заводской профилакторий, построенный еще при Совке?! Да ни за что в жизни! Грязи там! Можно подумать, что грязи мало на улицах города. Бассейн он теперь посещал элитный, массаж ему делали девочки по вызову, а ванну он и дома принять в состоянии. Короче, вдоволь посмеявшись над предложением родителей, Владимир остался дома.

И вот среди ночи раздался звонок в дверь.

Владимир еле-еле выбрался из объятий сна, спросил:

– Кто там?

Грубый женский голос ответил:

– Вам телеграмма!

И он открыл дверь. Ему даже не пришло в голову, что никто давно не разносит никаких телеграмм. Уже и телеграфы-то все закрыли или приспособили под нужды других организаций.

Но он почему-то сразу подумал о родителях, и у него похолодело под ложечкой. Хоть он и считал их отставшими от жизни и уставал от их навязших на зубах нотаций, но до сих пор ни разу даже не пробовал представить свою жизнь без них.

Поэтому дверь он открыл сразу. На площадке вплотную к порогу их квартиры стояла немолодая, но явно молодящаяся женщина лет пятидесяти пяти. Она была очень высокой! Владимиру, чтобы посмотреть на нее, пришлось задрать голову. На разносчицу телеграмм она, в своем светящемся искрами темно-синем балахоне и кокетливой маленькой шляпке, каким-то чудом удерживающейся на голове, мало была похожа. Если не сказать что совсем не похожа. От красных перчаток на ее руках на парня повеяло жутью. Никакой телеграммы в ее руках он не увидел. Хотя сумка при ней имелась. Поэтому, подумав, что она еще не вытащила телеграмму из своей сумки, Владимир спросил:

– А где телеграмма?

– Будет тебе сейчас телеграмма, – ответила женщина и с такой силой толкнула парня в грудь, что он, отлетев на пару метров в прихожую, шлепнулся на пятую точку.

Женщина вошла следом за ним, закрыла входную дверь, подошла к парню и оторвала его от пола, взяв за шкирку, точно какого-то нашкодившего щенка.

– Будет тебе сейчас телеграмма, – повторила она.

Протопала вместе со своей ношей в зал. Высокие каблуки ее туфель громко стучали по полу. Но соседи снизу почему-то на это не реагировали.

«Наверное, дрыхнут», – с ужасом подумал Владимир.

Он хотел закричать, но язык ему не подчинялся, и все, на что он был способен, – это слабо дрыгать ногами в воздухе. Но вот женщина нащупала на стене выключатель и щелкнула им. Лампочки, вкрученные в люстру, осветили зал ярким светом. Женщина бросила его на диван и вместе с диваном легко, точно это была картонная коробка с игрушкой, пододвинула к столу. Хотя логичнее было бы пододвинуть стол к дивану. Но у нее, наверное, была своя логика. Женская.

«Хотя какая это женщина? – метались в голове Владимира мысли. – Натуральный монстр».

И тут она объявила:

– Я Фея!

Только тут парень заметил, что из сумки у нее торчит ручка топора. Теперь она его достала и водрузила на плечо.

– Что вам от меня надо? – прохрипел Владимир и закашлялся.

– Да я смотрю, ты больной совсем, – обрадовалась Фея с топором, – тебя лечить надо! А вот и лекарства, – она устремила хищный взгляд на стол, заставленный товаром фирмы «Забота».

Владимир, воспользовавшись отсутствием родителей, разбирал БАДы на столе в зале, планируя, что нужно спихнуть в первую очередь, а что пока придержать.

Фея огляделась вокруг, потом подошла к окну, взяла с подоконника кувшин с водой, в котором мама парня отстаивала воду для полива цветов, перенесла ее на стол и заявила:

– Приступим к лечению больного.

– Я здоров, – просипел парень.

– Это ты так думаешь, – парировала та, что назвалась Феей.

– Я закричу! – не слишком уверенно прохрипел Владимир.

– А я тебе голову отрублю, – ласково пообещала Фея с топором и для убедительности поднесла лезвие топора к горлу парня.

– Не надо, – жалобно попросил он.

– Если ты будешь меня слушаться, – сказала Фея, – то жить будешь.

– Спасибо, – глупо поблагодарил он.

Фея с топором расхохоталась.

«Да она больная на всю голову», – подумал в отчаянии Владимир и закрыл глаза.

Но тут же почувствовал тычок в грудь.

– Эй ты, не спи!

– Я не сплю, – парень с трудом разлепил глаза. Открывать ему их совсем не хотелось.

– Так, – сказала Фея с топором, – приступаем к твоему излечению.

– Я здоров! – силился закричать Владимир, но голос его не слушался.

– Не зли меня, – сказала Фея, поглаживая свой топор, – я женщина нервная. Поэтому доставай пилюли из коробок и жри их поскорее! У меня времени мало!

– Я… я не могу, – начал заикаться Владимир.

– Это еще почему? – сделала вид, что удивилась, Фея.

– Я же отравлюсь! Умру!

– Да ты что?! – Фея округлила глаза в притворном изумлении. – Как ты можешь отравиться, да еще насмерть, этими воистину целебными, по твоим же словам, пилюлями?!

– Я не хотел, – выдавил из себя Владимир.

– Чего не хотел?

– Причинять кому-нибудь вред, – пролепетал он.

– А чего же ты хотел, замечательный ты наш человек?

– Я просто хотел разбогатеть! – вырвалось у него помимо воли. – Да поймите же вы, – воззвал он к благоразумию своей мучительницы, – мне нужны были деньги!

– Я понимаю, – кивнула Фея и быстрым движением руки подвинула сразу несколько коробок и флаконов к краю стола.

Некоторые из них посыпались на колени Владимира, некоторые на пол. Потом она также резко пододвинула к краю стола кувшин с водой. К счастью, он не опрокинулся, завершив свое движение в опасной близости от падения. Фея тем временем сняла топор со своего плеча и стала пальцем деловито проверять остроту лезвия. Он думал, что она разрежет себе перчатку. Но этого не случилось.

«Топор тупой», – подумал он. Но быть зарубленным тупым топором ему тоже не хотелось.

Понимая, что деваться ему некуда, Владимир взял ближайшие к нему таблетки, стал вынимать их из упаковки, класть в рот и, морщась, запивать водой из кувшина. Он не знал точно, сколько это длилось, так как намеренно тянул время, надеясь, что произойдет чудо, которое его спасет.

Ему казалось, что прошла уже целая вечность, перед тем как его замутило и закружилась голова.

– Я больше не могу, – просипел он.

– Ешь, ешь, – сказала Фея, – ты почти ничего еще и не съел.

Она приподняла топор и в то же мгновение стала расплываться перед его глазами. Больше он ничего не помнил, пока не очнулся в больнице. Ему казалось, что он, перед тем как потерять сознание, не слышал ее предупреждающих слов. И лишь много позже осознал, что они врезались в его память. Фея обещала изрубить его как кочан капусты, если он не вернет деньги всем тем, кого он ограбил, выманив деньги лживыми посулами.

Сразу после возвращения из больницы Репьев стал думать о том, где взять деньги для возврата обобранным им пенсионерам. Конечно, что-то у него осталось в заначке, но бо´льшую сумму он уже успел растранжирить на легкую и веселую жизнь. Ночные клубы, спортзалы, сауны, красивые доступные девочки. Он чувствовал себя в то время супергероем.

Поняв, что никто, кроме отца, не сможет вытащить его голову из-под топора Феи, он все ему рассказал.

По глазам отца Владимир понял, что в эту минуту он с удовольствием задушил бы сына своими собственными руками. Как там много десятилетий назад сказал Гоголь устами Тараса Бульбы: «Я тебя породил – я тебя и убью».

Но отец Владимира все-таки был современным цивилизованным человеком. К тому же он не снимал с себя вины за то, что упустил сына. Из-за постоянного недовольного выражения лица жены и ее ворчания он старался больше времени проводить на работе и как можно реже бывать дома. Вот и получалось, что уходил он так рано, что сын еще спал, а приходил так поздно, что он уже спал. Были еще выходные дни. Но по субботам Репьев-старший часто работал, а по воскресеньям уезжал на рыбалку или уходил в шахматный клуб. Так что на воспитание сына времени у него практически не оставалось. Воспитанный женой, по мнению отца, сын вырос трутнем. А теперь еще и мошенником стал, очистив карманы многих стариков. И кто, спрашивается, в этом виноват?

Ответ у Репьева-старшего напрашивался один – виноват отец, то есть он сам.

«Винить в проблемах сына жену – недостойно мужчины, – решил Репьев-старший. – Кто она? Всего лишь слабая и далеко не блиставшая умом женщина».

Проникнувшись чувством вины, Репьев-старший спросил:

– Много стариков обобрал?

Сын протянул ему тетрадь, в которую записывал, что кому и сколько продал. Учет его научили вести на курсах, чтобы анализировать и увеличивать рост продаж.

Репьев-старший изучил записи, тяжело вздохнул, после чего продал свой джип и вместе с сыном ходил по старикам, возвращал деньги, просил прощения, посыпал, что называется, голову пеплом. И думал только об одном: хватило ли денег от продажи его джипа на покрытие всего вытащенного сыном из чужих карманов?

Не хватило. Пришлось продать навороченный компьютер сына, дорогой смартфон. Но он это заслужил. Ушли в ломбард и драгоценности матери. Она рыдала, билась в истерике. Но когда муж сказал ей, что иначе ее сына посадят, закусила губы до крови и отдала все свои сокровища.

Про Фею с топором Репьев-старший рассказывать жене не стал.

«Не дай бог, еще свихнется, – подумал он, – а мне до полного комплекта только и не хватало чокнутой бабы в доме».

Денег опять-таки не хватило.

«Хорошо сынок пожил», – подумал в сердцах отец и занял деньги у друзей, благо, они у него имелись. А если б не было, пришлось бы брать кредиты и жить под постоянной угрозой пойти с шапкой по миру. Но бог миловал.

После того как долги были отданы, Репьев-старший твердо и непреклонно заявил Репьеву-младшему:

– Пойдешь работать на завод!

Мать заломила руки и с воем, который у нее считался материнским плачем над судьбой несчастного сына, выбежала вон.

Сын же, опустив голову, покорно ответил:

– Хорошо, папа, как скажешь.

– И будешь работать на заводе до тех пор, пока не вернешь все, что заплачено мною по твоим долгам! – добавил отец.

– Да, я уже понял, что работать мне там до самой пенсии.

– У тебя есть возражения? – сдвинул брови отец.

– Какие у меня могут быть возражения? – горько проговорил сын. – Нет у меня никаких возражений.

– Вот и договорились, – подвел черту Репьев-старший.

У Репьева-младшего и впрямь никаких возражений не имелось по той простой причине, что Фея с топором все еще нет-нет да являлась ему во сне и он просыпался от собственного крика в холодном поту.

Когда к Владимиру Репьеву пришла Мирослава и, представившись частным детективом, сообщила, что хочет поговорить с ним о Фее с топором, он чуть по стенке не сполз.

– Откуда вы знаете, что я ее видел? – изумленно спросил он.

– Полиции об этом сообщили из больницы, в которой вы лежали. Врач и медсестра дали показания. Так что, несмотря на ваше отречение, ваш случай зафиксирован. Полиция выяснила, что вы распространяли БАДы, в интернете имеются жалобы на вас. Некоторые потом были удалены, так как по выходе из больницы вы бросились деньги потерпевшим возвращать.

– Они что, следили за мной?! – завопил Репьев.

На его крик выскочила из комнаты мать.

– Что случилось, Володенька? – женщина недовольно покосилась на Мирославу.

– Мама! Это ко мне пришли по делу! – в раздражении он махнул рукой.

И женщина тотчас скрылась с виду.

А Репьев уставился пытливым взглядом на детектива, ожидая ответа на свой вопрос.

– Почему сразу следили? Просто держали на контроле, – спокойно пояснила Мирослава. И проговорила: – Вы что, так и будете держать меня в прихожей? Где мы можем спокойно поговорить с вами?

Ему очень хотелось выставить за дверь эту настырную девицу. Но внутренний голос подсказал ему, что делать этого не следует. Детектив хоть и частный, но кто знает, какие неприятности она может ему устроить.

Поэтому, подумав полминуты, он все-таки проговорил:

– Пойдемте в мою комнату. Там нам никто не помешает.

– Отлично, – отозвалась она и прошла следом за ним, не забыв по-хозяйски выключить свет в прихожей.

Репьев отметил это про себя, и на душе у него почему-то стало полегче.

Когда они оказались в его комнате, он даже решил проявить толику гостеприимства и спросил:

– Может, вы хотите чаю или кофе?

– Нет, спасибо, – улыбнулась Мирослава, – я хотела бы сразу перейти к делу и побыстрее закончить его.

Владимир вздохнул, сел на застеленную кровать и уставился на свои переплетенные пальцы.

Мирослава тоже внимательно посмотрела на его пальцы и сказала:

– Знаете что, Володя, давайте вы мне все расскажете по порядку. Это сэкономит мое время и не заставит вас особо напрягаться.

– Хорошо, давайте, – согласился он и монотонным, можно даже сказать нудным голосом начал свой рассказ с того места, когда он пришел устаиваться на работу в «Заботу».

Мирослава слушала его внимательно, ни разу не перебив. А когда он закончил, спросила:

– Вы можете ее описать?

Он не спросил кого – ее, ведь и так понятно, о ком она спрашивает, и кивнул.

Репьев постарался как можно подробнее припомнить все детали одежды Феи. Он хорошо помнил ее искрящееся платье, туфли на высоких каблуках, красные перчатки и даже кокетливую шляпку на голове. Вот только черты ее лица почему-то выходили у него расплывчатыми. Наконец он выдал:

– Лицо у нее широкое! И нос картошкой!

– А глаза? – спросила Мирослава.

– Глаза сверлящие, – ответил Репьев.

– Большие или маленькие?

– Въедливые!

– Понятно. А большим в ее облике хоть что-то было?

– Было! – обрадовался Владимир. – Она сама большая! В смысле высокая и полная! И руки у нее большие!

– Вы так хорошо рассмотрели ее руки?

– Одну руку, – смущенно признался парень, – ту, которой она топор придерживала.

– А на ноги вы не обратили внимания? – спросила Мирослава.

– Обратил! Они тоже были большие. И туфли у нее блестели.

– Отлично, – похвалила его детектив и спросила: – А вы уверены, что это была женщина?

– А кто же еще?! – изумленно воззрился на нее парень. – Она была в женском платье! С кудрями!

– Ах, так все-таки с кудрями? – ободряюще улыбнулась ему детектив.

– Да, с кудрями. А я что, не говорил об этом?

– Нет. Так, может быть, вы вспомните и цвет кудрей?

– Они были какие-то непонятные, как будто грязные.

– В смысле грязные? Немытые?

– Я не знаю, мытые они или нет, – почему-то обиделся парень, – я к ней не принюхивался, хотя от нее и несло духами!

– Какими духами?

– Не знаю!

– Хорошо, вернемся к волосам: почему они показались вам грязными?

– Потому что напоминали то ли ржавчину, то ли землю, перемешанную с осенними листьями.

– Осенние листья, потеряв позолоту, тоже выглядят как ржавчина.

– Ну да, наверное, – согласился Владимир, – точнее я описать не смогу.

– А голос у нее какой?

– Грудной, наверное.

– Опять «наверное»?

– Я в тональности голосов не разбираюсь, я что, музыкант вам, что ли, или певец?

«Ты балбес», – подумала про себя Мирослава, но вслух этого не произнесла. Вместо этого спросила:

– Может, вы запомнили, какие у нее губы?

– Нет, – покачал он головой, – губы не запомнил. Зато запомнил подбородок.

– И какой же у нее был подбородок?

– Мягкий и округлый. И добавить к этому мне больше нечего! Не пытайте меня, пожалуйста, – проговорил он с мольбой.

– Хорошо, – ответила Мирослава, поднимаясь со стула, на котором сидела, – проводите меня, пожалуйста, до двери.

Владимир Семенович Репьев с плохо скрываемой охотой выполнил ее пожелание. Он был доволен, что она ушла, а Мирослава была довольна рассказом Владимира Репьева, так как ему удалось довольно подробно описать Фею с топором.

Разместившись за рулем своей «Волги», детектив достала блокнот и обыкновенную шариковую ручку и старательно записала все, что считала нужным. Лишь после этого ее автомобиль покинул двор, в котором жила семья Репьевых.