Глава 6

– Вы чего такая? – спросил Морис Мирославу, когда она вернулась домой.

– Какая такая?

– Как осьминог, вытащенный из воды.

– Ну спасибо, – усмехнулась Мирослава.

– Нет, правда, – он легко дотронулся до ее руки.

– Хорошо, я скажу тебе. Поверишь ли, Морис, я давно не встречала такого слизняка, как Павел Аркадьевич Голубков.

– Почему же не поверю? – проговорил он ласково. – Я всегда вам верю.

– Тогда я пойду помокну в ванне. А потом ты меня чем-нибудь покормишь.

– Идите, – он осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча и на долю секунды задержал их там. Ему очень хотелось приобнять ее, уткнуться губами в ее макушку и вдыхать волнующий аромат ее русых волос.

Сиреневые сумерки медленно сгущались за окном. Внизу было тихо. Ни одна ветка не шевелилась в саду. А вверху ветер свивал в упругие кудри рыхлую шерсть облаков, превращая их в стадо резвых барашков.

После легкого ужина Мирослава лежала на диване, прикрыв глаза. А Морис сидел рядом и читал ей вслух рассказы Ивана Тургенева, которые они оба очень любили. И хотя Мирослава ни разу не пошевелилась, он знал, что она не спит и внимательно слушает его, впитывая в себя не только давно знакомый текст, но и его, Мориса, голос. И сердце его от этого осознания сладко замирало. Как же он любит ее!

Часы пробили одиннадцать вечера, когда она открыла глаза, встала, чмокнула его в щеку, поблагодарила за чудесный вечер и ушла к себе. Следом за ней сразу же побежал большой пушистый кот Дон. Его черная шерсть переливалась и искрилась при вечернем освещении.

Морис потушил везде свет и тоже отправился в спальню. В свою спальню.

На следующее утро Мирослава снова сразу же после завтрака уехала в город.

* * *

Макар Петрович Тяунов считал себя человеком от природы добрым. И он действительно был добр, если для этого не требовалось дополнительных усилий и тем более жертв.

Но, как сказал классик, его, как и многих других, испортил квартирный вопрос. Но не в том смысле, что обделил квадратными метрами. Дело обстояло несколько иначе. У самого Макара Петровича с квадратными метрами все было не просто хорошо, а отлично. Однако угораздило его, прельстившись должностью и зарплатой, устроиться главным инженером в управляющую компанию.

В компании была страшная текучка среди обслуживающего персонала подконтрольных их компании домов. Рядовые сотрудники были недовольны зарплатой и условиями труда, ведь в случае аварии и других форс-мажорных обстоятельств их могли поднять в любое время не только дня, но и ночи. Поэтому они то и дело увольнялись, не забывая при этом, за редким исключением, высказать все, что они думают об оставляемом ими начальстве. Выслушивать их, мягко говоря, было делом не слишком-то приятным.

На их место приходили новые сотрудники, их приходилось Тяунову вводить в курс дела. И только введешь, подумаешь, что можно стереть пот со лба и вздохнуть облегченно, как очередной сотрудник сделает ноги. И Тяунову приходилось бо́льшую часть работы выполнять самому.

А что самое тяжелое в работе домоуправа? Правильно! Тявканье с жильцами многоквартирных домов, которые всегда и всем были недовольны.

Нервотрепка начиналась с раннего утра и длилась до вечера. Понятное дело, что Тяунову это не доставляло никакого удовольствия. А порой, честно говоря, откровенно раздражало.

Плюс ко всему у него дома была семья. И весьма непростая. Как он говорил сам, жена-мегера и две дочери-халды.

Женился Макар в ранней молодости, будучи еще студентом второго курса института. Женился по глупости, короче не от большого ума. Клавдия свет Ильинична была его однокурсницей и по совместительству дочерью проректора Ковальского.

Клавдия сама соблазнила Макара, когда он до чертиков напился на именинах другой сокурсницы.

Почему, спрашивается, напился? Да потому, что он с первого курса был по уши влюблен в эту самую сокурсницу, Людмилу Харитонову. Она же, в свою очередь, не обращала на него никакого внимания, словно он был пустым местом. Хотя, вероятно, в глазах этой красивой успешной девушки Макар таковым и являлся. Другое дело – Клава. Она давно на него заглядывалась. Макару льстило, что он нравится дочери проектора. Но говорить о его взаимном чувстве по отношению к ней не приходилось. Тем более что о внешних данных девушки можно было бы сказать только одно – отвернувшись, не насмотришься.

Так что Клаве ничего не светило бы, если бы она не оказалась особой предприимчивой и не взяла дело устройства личной жизни в свои девичьи руки.

Макар тогда весь вечер не спускал глаз с предмета своих тайных мечтаний. Он не замечал ни того, что он ест, ни того, что он пьет.

Клава сидела по правую руку от него и заботливо подкладывала на его тарелку разные блюда и закуски, но особенно усердно она подливала ему водку в бокал с шампанским. Первый бокал Макар выпил слегка поморщившись, но внимания на непривычный вкус напитка не обратил. Последующие бокалы он уже опрокидывал в себя не морщась.

Клава все время о чем-то ему щебетала. Но он абсолютно не прислушивался к ее словам. Болтает себе девчонка – и пусть болтает. Не перебивать же ее. Но и слушать необязательно.

Он тяжело вздыхал, когда его любимая девушка шла танцевать с очередным поклонником. Сам он так и не осмелился пригласить ее хотя бы на один танец. Был уверен, что она ему откажет, так чего же зря позориться.

Макар чувствовал, что в голове у него зашумело и все вокруг стало казаться каким-то неустойчивым. К опьянению от непривычно большого количества выпитого алкоголя примешивалось воздействие громкой музыки, громких разговоров и смеха вокруг. Потом кто-то додумался приглушить свет. И почти сразу громкий голос объявил:

– Белый танец!

Тут-то Клавдия и пригласила Макара. Отказать дочке проректора показалось ему неудобным, и он согласился. Пошатываясь, поднялся из-за стола и нетвердой походкой, ведомый ею, проследовал в ту часть зала, которую отвели для танцев.

Макар никогда не был великолепным танцором, а уж в тот вечер – тем более. Он без конца наступал на ноги своей партнерше, но Клавдия даже ни разу не ойкнула. Наоборот, она весело смеялась и заговорщицки подмигивала ему. Макар топтался на месте, как слон в посудной лавке, и глупо улыбался. И вдруг его повело в сторону. Клавдия сделала вид, что испугалась.

– Ах, Макарушка, – проговорила она, – ты же еле стоишь на ногах. Тебе надо бы прилечь.

– Да, мне надо бы прилечь, – проговорил он заплетающимся языком, – что-то у меня ноги того… – он не договорил, язык совсем перестал его слушаться.

Клавдия подхватила Макара под руку и потащила в пустую комнату, заботливо уложила на кровать, сняла с него туфли.

– Полежи, Макарушка, отдохни, – шептала она ему.

Макар смутно почувствовал, что белье на кровати пахнет духами его любимой девушки.

Позднее он узнал, что это была кровать Людмилы.

Макар не знал, когда разошлись гости, он в это время крепко спал и даже всхрапывал во сне.

Хозяйка не стала тревожить закрывшуюся в ее комнате пару. Да и гостям не разрешила тревожить уединившихся сокурсников. Все-таки Клава – дочка проректора.

Макар проснулся абсолютно голым. Ничего не соображая, он подскочил на постели и увидел, что рядом с ним лежит Клавдия. Девушка тоже была обнаженной.

– О господи, – прошептал он, – что же здесь произошло? – Макар схватился за голову.

– Что произошло, то произошло, – улыбнулась Клавдия, а потом нахмурилась и процедила: – Снасильничал ты меня, Макарушка.

– То есть как снасильничал? – не поверил он своим ушам.

– А так! Я-то пожалела тебя пьяненького, помочь хотела, уложить на кровать, чтобы ты отдохнул. А что ты? – она уставила на него свои пылающие от гнева глаза.

– А что я? – безвольно повторил Макар.

– А ты повалил меня на кровать, юбку задрал, трусы долой и лишил девственности!

– Как лишил? – спросил обезумевший от услышанного Макар. – Я не мог! Нет! Нет!

– А вон и доказательства, – криво усмехнулась Клава.

– Какие еще доказательства? – вытаращил глаза Макар.

– А такие! – она резко сдвинулась с места, на котором лежала, и он увидел коричневато-красное пятно.

– Что это? – спросил он пересохшими губами.

– Все, что осталось от моей девичьей чести, – ответила Клавдия и зарыдала.

– Так ты что же, девственницей была? – глупо спросил он.

– А ты как думал?! Не все же такие, как твоя Людка, мужиков чуть ли не каждый день меняют!

– С чего ты взяла, что она моя? – пролепетал Макар.

– Видела я, как ты вчера весь вечер на нее пялился! Поэтому и нажрался как свинья!

– Я не хотел. Плохо мне очень было, – пожаловался он.

– Не хотел он, – передразнила его Клавдия. – Плохо ему, видите ли, было! А отыгрался на мне, сволочь эдакая.

– Клава, прости меня!

– Простить? – злые слезы потекли по ее щекам. – Мало ему было испортить девушку, – сквозь всхлипывания говорила она, – так он еще раз надругался!

– Я? Надругался? – не поверил своим ушам Макар.

– А кто же? Одного раза тебе, похотливому козлу, мало показалось! Так ты раздел меня догола и чуть ли не до утра мучил!

– Чего же ты на помощь никого не позвала? – удивился он.

– Стыдно мне было, – прошептала она тихо, – вот и терпела.

– Клава! Клавочка! Прости подлеца! Я заглажу свою вину! – он молитвенно сложил руки на обнаженной груди.

– Конечно, загладишь, – произнесла она мстительно, – ты женишься на мне!

– Женюсь? – вскрикнул он испуганно.

– Да! Мы сегодня же идем в загс. Или я иду в полицию.

– Я женюсь, – покорно склонил он голову.

Много позже одна из подруг Клавдии, после крупной ссоры с его женой, проболталась, что Клава накануне свадьбы ходила к гинекологу.

– Зачем? – удивился Макар.

– Чтобы лишиться девственности, – рассмеялась девушка.

– Так я… – начал Макар. – Мы же с ней на Людиных именинах согрешили.

– Дурак ты, Макар, и не лечишься, развела тебя Клавка.

– Но я кровь на простыне сам видел!

– Палец она иголкой проколола, да и капнула на простыню, пока ты дрых без задних ног.

– Но я же голый был! И она, – продолжал Макар цепляться за остатки веры в то, что женился на Клавдии по своей вине. А выходило, что все-таки по глупости.

Подруга жены больше ничего ему не сказала, только посмеялась на прощанье и ушла.

Как ни странно, на душе у Макара полегчало. Все эти годы он считал, что переспал с Клавкой на кровати своей любимой девушки! То есть осквернил святыню. А оказывается, ничего этого не было и он перед своей первой любовью чист.

«Все-таки лохом чувствовать себя не так унизительно, как предателем», – думал Макар, радуясь, что узнал правду.

Разводиться с Клавкой после этого он не стал. У них уже подрастали две дочки. В ту пору они казались Макару чистыми ангелочками. Резвые, смешливые и не такие страшненькие, как их мать.

«Наверное, в меня пошли», – думал Макар.

Но не зря классик сказал: «Как много нам открытий чудных…»

И не чудных тоже.

В общем, не так давно Макар Петрович понял, что права народная мудрость, которая говорит: «Маленькие детки – маленькие бедки. Большие дети – большие беды».

Тяунову со своими дочерьми пришлось зачерпнуть неприятностей полной ложкой.

Учились девчонки скверно, но родителям удалось пристроить их на платное отделение разных институтов, чтобы они пореже языками друг с другом сцеплялись.

Защитив дипломы с грехом пополам, стали дочери прыгать из одной фирмы-однодневки в другую. Как ни пыталась узнать у них Клавдия, какую работу они там выполняют, ничего добиться ей не удалось. В ответ только хихоньки да хаханьки. Все свободное время дочери проводили на вечеринках у друзей и в клубах.

Родители вздохнули посвободнее, когда дочери перебрались на съемную квартиру, за которую, естественно, платили отцовскими деньгами.

Казалось бы, с глаз долой – из сердца вон, но не тут-то было. Болело сердце отцовское за непутевых своих дочерей. Макар Петрович молил небеса, чтобы они поскорее вышли замуж и уехали со своими мужьями куда подальше. Да вот незадача, никто не брал их. Макар Петрович и доплатил бы, коли взяли. Давали же раньше за дочерьми приданое. Вон и Клавка приготовила. Да все зря. Впрочем, дочери его замуж и сами не торопились, говорили, что не нагулялись пока.

А тут еще и на работе каждый день нервотрепка.

В общем, назвать жизнь Макара Петровича Тяунова легкой у хорошего человека язык бы не повернулся. Но, по мнению главного инженера, такого человека не нашел бы даже Диоген со своим фонарем, зажженным днем среди собственников квартир и даже среди квартиросъемщиков, которым, казалось бы, следовало молчать в тряпочку. Так нет же! И те и другие права качают! А об обязанностях своих никто не помнит.

Короче, тяжко приходилось Макару Петровичу Тяунову. Но пожаловаться ему было некому, так что он, сердечный, молча, стиснув зубы, тянул свою лямку.

Ах нет! С молчанием как раз и вышла у Тяунова незадача. Водился за ним грех злоязычия, с годами он усилился, и Тяунов все чаще стал срываться на надоевших ему своими просьбами и требованиями жильцов. Да и какие нервы все это выдержат? Разве что только железные. Но у Тяунова они таковыми не были.

Чего скрывать, ругался он с жильцами не день, не два и даже не один год. Всякое бывало, доходило до взаимных обвинений, оскорблений и даже угроз. И ничего, все главному инженеру с рук сходило.

А тут пришел к нему на прием пенсионер Иван Владимирович Прокофьев. Совсем дряхлый дед, еле ходит, опираясь на свою клюшку. И туда же, скандалить!

Ну, Тяунов, по уже закрепившейся у него привычке, решил деда на место поставить. Слова особо не выбирая, высказал старику все, что он о нем думает и по какому именно адресу ему следует обращаться со своими жалобами.

А старику возьми да и стань плохо. Сначала он только на стуле скособочился, потом выронил свою клюку и сам, как куль, свалился на пол.

Макар Петрович, ясное дело, подбежал к нему, стал трясти, пытаясь привести его в чувство. Но не тут-то было, дед съехал из его рук. Лежит на полу, скрючившись, и даже не стонет.

Тяунов перепугался, сам чуть в обморок не грохнулся, руки дрожат, еле-еле справился с телефоном, вызвал старику скорую.

Прибывшие врачи долго ощупывали и осматривали пенсионера – или это только Тяунову показалось, что долго. Его самого они спросили: «Отчего деду стало плохо?»

Тяунов сказал, что он понятия не имеет, сам испугался и сразу вызвал скорую.

Доктора таким взглядом посмотрели на Макара Петровича, что у него душа в пятки ушла. А потом увезли старика в больницу, оставив Тяунова наедине и с его совестью, и с его страхами.

Но прошло какое-то время, никто Тяунова не трогал, и он уже решил: пронесло!

Но тут, откуда не возьмись, объявились журналисты. Как они пронюхали об этом случае, неизвестно. Сам Тяунов думал, что это доктора проболтались.

Разговаривать с представителями СМИ Макар Петрович категорически отказался. Так те, насобирав сплетен по всей округе, опубликовали разгромную статью.

Суть ее сводилась к тому, что в управляющей компании работает некто Макар Петрович Тяунов, который доводит стариков, живущих в домах, которые компания обязана обслуживать, до больничной койки. Все другие СМИ подхватили эту новость и разнесли по всему интернету.

Как ни странно, но жена его Клавдия отнеслась к этому событию равнодушно. Только и сказала:

– Переживешь.

– Но ведь меня ославили на весь город! – пытался пробудить в сердце жены сочувствие Макар Петрович.

– Не надо было тявкать, – пробурчала жена и ушла по своим делам.

– И зачем я на ней женился?! – в сердцах воскликнул Тяунов.

«Потому что дурак, вот и женился», – услужливо подсказал ему внутренний голос.

Прошло еще какое-то время. Старик поправился и был отправлен врачами долечиваться в санаторий как ветеран труда и вообще человек во всех отношениях заслуженный.

Но откуда Тяунову было знать о его заслугах, когда он без предупреждения явился в его кабинет качать права?

Короче, Макар Петрович уже совсем успокоился и думать об этом старике забыл. Тем более что шумиха в СМИ постепенно сошла на нет.

Жена его Клавдия в тот вечер уехала навещать дочерей и сказала мужу, что заночует у одной из них. Дочери к этому времени уже разъехались по разным квартирам, в одной им стало тесно.

А Тяунову что? Пусть Клавка ночует где хочет. Ему одному дома спокойнее.

Он уже девятый сон видел, когда раздался звонок в дверь. На часах было полвторого ночи. Но Макар Петрович спросонья на часы не посмотрел, поплелся открывать дверь, уверенный в том, что вернулась его жена Клава.

«Видно, эти шалавы, – думал он, идя к двери, – в ночной клуб ускакали, смартфоны вырубили, чтобы родители их не доставали во время их похотливых вечеринок. И Клавка, зря прождав их столько времени, почесала домой».

Открыв дверь, Тяунов некоторое время хлопал глазами. На пороге стояла странно одетая особа, она то ли светилась вся, как новогодняя елка, то ли блестела, осыпанная непонятной мишурой.

Макар Петрович спросил:

– Вы кто?

– Фея с топором, – ответила она.

– С чем, с чем? – изумленно выдавил он из себя.

– С топором. Ща достану! – пообещала Фея и, бесцеремонно запихнув хозяина вглубь прихожей, вошла сама.

– Что вы себе позволяете? – попробовал возмутиться Тяунов.

Но Фея молча развернула его к себе задом и дала ему пинка такой силы, что он ласточкой залетел в открытую комнату.

Фея зашла за ним следом, спросила:

– Значит, ты тут спишь?

– Ну сплю, – ответил Тяунов.

На мгновение ему и вправду показалось, что он спит. Он даже тайком ущипнул себя за руку. Но проснуться не удалось.

И тут Фея вытащила из недр своей большой сумки топор и водрузила его себе на плечо.

– Что это? – в ужасе спросил Макар Петрович.

– Топор! Ты что, глухой?

– Я – нет, – замотал он головой.

– Тогда должен был слышать, как я тебе представилась.

– Как? – глупо спросил он.

– Как Фея с топором.

– Но зачем вам топор?

– Суд вершить буду.

– Какой суд? – взвизгнул Тяунов. – Над кем?

– Над тобой.

– Вы не имеете права!

– А ты имеешь право своим хамством людей в гроб вгонять? – строго спросила Фея.

– Я никого в гроб не вгонял! – заорал мужчина.

– Вгонял, – стояла на своем Фея. – По чистой случайности человеку повезло и он остался жив. Тебе тоже, кстати, повезло, – добавила она.

– Чем это мне повезло? – взвизгнул Тяунов.

– Тем, что, если бы дед умер, я бы отрубила тебе голову, а так – только язык, да и то самую малость. Чтобы, глядя на тебя, другим было неповадно.

– Нет! – замахал на нее руками Макар Петрович. – Сгинь, нечистая сила!

– И останься чистый спирт, – весело рассмеялась фея.

И не успел Тяунов глазом моргнуть, как она приблизилась к нему, достала из кармашка платок и приложила его к носу Макара Петровича. Мужчина попятился, взмахнул руками и упал на свою койку.

Очнулся он в окружении врачей, которых вызвала к нему заботливая Фея после отсечения кончика языка.

Макар Петрович почувствовал такую боль, что ему захотелось немедленно закричать. Но крик застыл в его горле, и он снова потерял сознание.

И только спустя несколько дней он стал приходить в себя и осознавать, что с ним случилось.

Самым удивительным для Макара Петровича было то, что обе дочери его пожалели и даже вызвались за ним ухаживать.

Жена же его Клавдия, узнав о случившемся с ним, только и сказала:

– Болтать меньше будешь.

Между тем СМИ раструбили на весь город, что Фея вошла во вкус, отрубила язык сотруднику управляющей компании, грубившему людям.

На этот раз Фея с топором была милосердной, отрубила самый кончик. Провинившийся теперь шепелявит. Но говорить-то он может.

Тяунов, вместо того чтобы упиваться славой, выпавшей на его долю, схватился за голову. А потом под давлением своей жены Клавдии, которой он так и не научился перечить, написал заявление в полицию. В конце приписал просьбу: «Так, мол, и так, найдите злодейку!»

И полиция бросилась искать. Хотя, конечно, это громко сказано. Ведь полиция и до той поры не бездействовала, искала недобрую волшебницу. Но пока безрезультатно.

Тут Тяунову и позвонила Мирослава Волгина, честь по чести представившись частным детективом и попросив о встрече с ним.

Макар Петрович, решив, что хуже не будет, согласился встретиться. Но подальше от глаз посторонних назначил ей свидание чуть ли не на самой городской окраине.

Детектив спорить не стала и прибыла ровно в назначенное им время на место встречи.

Она оказалась совсем еще, на взгляд Тяунова, молодой девушкой. Но ее внешний вид, а главное – серьезный внимательный взгляд серо-зеленых глаз внушали доверие.

И он заговорил с ней так, точно она была пастырем, а он пришел к ней на исповедь, чтобы рассказать обо всем, что его мучило и угнетало все долгие годы. Авось она и отпустит все его грехи.

Он говорил ей о своих студенческих годах, о неудачной женитьбе, превратившейся в брак, сделавший его несчастным. О своих дочерях. И о том, что, чувствуя себя лишенным даже намека на счастье, он подсознательно решил, что имеет право делать несчастными других. То есть он попытался переложить на окружающих хотя бы часть своей ноши, придавливающей его к земле.

Макар Петрович говорил и говорил, а Мирослава слушала его, ни разу не перебив. О Фее с топором он упомянул в самом конце своего рассказа. У Мирославы сложилось такое впечатление, что он не держит на нее зла и все случившееся с ним воспринимает как заслуженное им наказание.

Неожиданно Тяунов замолчал, казалось, что он о чем-то сосредоточенно думает. А потом он спросил детектива:

– Вы хотите найти Фею с топором?

– А разве вы не хотите, чтобы я ее нашла? – ответила Мирослава вопросом на вопрос.

– Моя жена Клава хочет, – сказал Тяунов. – А я не знаю. – И для большей убедительности он развел руками.

– Вы не могли бы описать ее, Макар Петрович?

– Даже не знаю, – вздохнул он, – Фея как Фея, только с топором.

«Вот как – Фея как Фея», – Мирославе едва удалось сдержать улыбку.

– И все-таки постарайтесь вспомнить, какой она была. Рост, размер обуви, волосы, глаза, руки.

Тяунов наморщил лоб, Мирослава видела, что он старается вспомнить облик своей ночной гостьи. Но получилось это у него на троечку. Ничего нового к уже имеющейся у детектива информации он добавить не смог.

Мирослава стала прощаться. Макар Петрович приподнялся из-за стола и пробормотал растерянно:

– Мы так и не попили с вами кофе.

– Ничего, Макар Петрович, вы сделаете это без меня.

– Что же мне еще остается? – ответил он.

В его голосе не было ни обиды, ни огорчения. Просто констатация факта.

Это успокоило Мирославу, и она подумала, что Тяунов встает на путь не только физического, но и нравственного оздоровления. И первое, что ему нужно сделать, – это сбежать хоть на край света от своей жены Клавдии.

Когда она вышла на улицу, в воздухе кружились легкие редкие снежинки. Одна из них упала на теплые губы детектива и тотчас растаяла, точно ставя точку в подтверждение ее мыслей.