Глава 7

Лукерье Митрофановне Стариковой повезло гораздо меньше, чем главному инженеру Тяунову.

Если для кого-то пословица «Язык мой – враг мой» и является актуальной, так это именно для нее.

Лукерья Митрофановна Старикова – женщина уже немолодая, на днях ей исполнилось семьдесят два года. Всю свою жизнь она проработала бухгалтером на овощной базе. Казалось бы, на этой должности болтать особо некогда. К тому же, по идее, бухгалтеру цифры должны быть ближе букв, из которых складываются слова, прежде чем вылететь изо рта. Но неистребимая страсть к болтовне мешала Стариковой закрывать свой рот на время, превышающее отрезок в десять минут, ну, в крайнем случае в полчаса. Да ладно бы, если бы Лукерья Митрофановна просто болтала, нет же! Она не могла дня прожить, чтобы не промыть косточки ближнему своему, да и дальнему тоже.

Судьба предусмотрительно позаботилась о том, чтобы хоть в какой-то мере угомонить Лукерью, и подсунула ей в мужья Герасима Старикова, парня работящего, умного, но молчаливого.

Надо сказать, что в юности Лукерья была весьма симпатичной девицей, слегка напоминающей сороку из советских мультфильмов, эдакая вострушка-говорушка. Волосы то ли русые, то ли просто рыжевато-сероватые. Лоб спрятан под длинной челкой. Нос острый. Если приглядеться критическим взглядом, то точь-в-точь клюв птицы среднего размера. Губы узкие. К тому же Лукерья имела привычку все время поджимать их. Глаза темно-карие, почти что черные, круглые и блестящие. Зато фигура у Лукерьи – как говорит сейчас молодежь, отпад! И кто, спрашивается, будет смотреть на лицо, если у девушки такие попа и грудь. Если же смотреть мужским взглядом на ноги Лукерьи, то иными словами чувство не передать, как «в зобу дыханье сперло».

Вот и у Герасима сперло, как только он увидел Лукерью в первый раз. Увидел не где-нибудь, а на улице. Увидел, обалдел и потащился за ней следом, как бычок на веревочке.

При всей своей молчаливости, Герасим нашел слова, когда решился подойти к Лукерье. Она его сначала отшила. Но когда увидела в третий раз стоящим возле места ее работы, сама подошла к нему и спросила:

– Чего стоишь столбом?

– Так я вас жду, Луша, – тихо сказал он.

– Ты и имя мое уже вызнал? – усмехнулась она, блеснув своими темными круглыми глазами.

Он молча кивнул. Тогда Лукерья взяла его под руку и затарахтела. Так и ходили они почти год, он молчал, она рта не закрывала. А потом он, улучив момент, вклинился в ее монолог и попросил:

– Луша, выходи за меня замуж.

Она немного подумала и согласилась. Тем более что других женихов, кроме Герасима, на ее пути не предвиделось.

Свадьба у них была скромная. Зато у Герасима была своя машина, пусть и не новая, но бегала резво. У его бабки была дача, которая сразу же перешла молодым. А дача – это большое подспорье, фрукты, овощи, зелень огородная и цветы.

Лукерья, хоть и работала на овощной базе, наличию дачи очень даже обрадовалась. У самой Луши была двухкомнатная, хоть и не очень большая, но своя, отдельная квартира. Ее она выбила из руководства овощной базы. Вернее, она чуть ли не до смерти это самое руководство заговорила. Вот чтобы как можно реже видеть бухгалтершу в своем кабинете, а главное – не слышать ее, руководство и откупилось от Лукерьи квартирой, к взаимному, надо сказать, удовольствию.

Жить молодые начали дружно. Виделись они только после работы, не считая выходных, которые проводили на даче. Лукерья говорила, Герасим слушал. Сначала слушал, потом делал вид, что слушает. А потом как-то неожиданно увлекся рыбалкой, собиранием ягод и тихой охотой, то есть при любом удобном случае отправлялся с утра пораньше в лес за грибами.

Лукерья, в общем-то, не возражала, так как рыбачил муж и грибы собирал добросовестно. Семье от этого только польза. К тому времени у них уже родились сын и дочка. А поболтать Лукерья могла на работе, с соседями по дому и по даче.

Вот только заметила она, что далеко не все соседи в восторге от ее болтовни, некоторые начали коситься, появились и такие, что стали избегать Лукерью. Другая бы обиделась, расстроилась, пересмотрела свое поведение, но только не Лукерья! Она ничего никогда близко к сердцу не принимала, просто чесала языком, потому что он у нее чесался. Вон у медведей спина чешется, и они чешут ее о сосну, и никто им замечаний не делает. Чем она хуже медведей. Да ничем! Лукерья считала, что ее болтовня никому не мешает.

С одной стороны, может, и так, но с другой…

На работе молодая кадровичка назвала ее гадиной, потом проплакала два дня, а на третий уволилась. Лукерья после этого еще долго говорила своим не сбежавшим сослуживцам:

– Какая странная женщина, эта кадровичка. Чем я ей не угодила?

Старый завхоз как-то не удержался и сказал:

– Ты бы, Лукерья Митрофановна, язык-то свой попридержала в узде.

Но Лукерья сразу его отшила:

– Мой язык! Чего хочу, то и делаю с ним.

Старик только головой покачал и больше с ней не разговаривал.

«Не больно-то и надо», – подумала Лукерья.

Подросшие дети от материнской болтовни наушниками отгораживались. Воткнул в уши и ничего не слышит. А станет она наушники отнимать, так они огрызаются, отцу жалуются, что мать им музыку не дает слушать.

А молчун Герасим на их стороне. Говорит:

– Отстань, мать, от детей. Дай им спокойно развиваться.

– Это что же за развитие такое? – ворчала Лукерья. – Вместо того чтобы мать слушать, они в уши какую-то дурацкую музыку вливают!

Но от детей отстала. Прошло время, дети выросли, разъехались по разным городам.

Лукерья с Герасимом ушли на пенсию. Женщина приуныла, стала изнывать от скуки.

Муж с ранней весны и до снега жил на даче.

Соседи говорили:

– Какой вам, Лукерья Митрофановна, хозяйственный муж попался!

Но она отмахивалась.

До нее начало доходить, что муж устал от ее вечно молотящего языка.

И тут ей неожиданно подфартило. В их дом переехала молодая девушка, одинокая. Вскоре Лукерья заметила, что у новой соседки начал расти живот. Лукерья к ней и так и сяк подъезжала, хотела выведать, есть ли у нее родные, кто отец ее ребенка. И почему он с ней не живет и даже не навещает ее. Но девушка мало того что отмалчивалась, она всем своим видом показывала, что Лукерья ей неприятна и общаться с ней она не желает. Все, что удалось узнать пронырливой сплетнице, так это то, что девушку зовут Елена, а фамилия ее Патрикова.

Справедливости ради, стоит сказать, что девушка ни с кем из соседей не общалась. К ней вообще никто не приходил.

«У хорошего человека должны быть друзья, – решила Лукерья, – а у Патриковой их нет, следовательно…» – эту мысль Лукерья не додумала до конца.

Зато она уцепилась за то, что Патриковой вот-вот рожать, а отец ребенка так и не кажет носа. Следовательно, она его нагуляла. А раз нагуляла, то получается, что Елена Патрикова гулящая. Проще говоря – блудница.

Именно эту информацию она и стала распространять не только среди соседей, но и среди всех тех, у кого просто имелись уши.

Вскоре о том, что Елена Всеволодовна Патрикова – гулящая, знали старушки, сидящие в соседних дворах, гуляющие с малышами мамы, бабушки и няни. А также собачники, продавцы из близлежащих магазинов, регистраторы и медсестры в поликлинике, почтальоны и даже разносчики пиццы.

Елена не сразу, но постепенно стала замечать, что люди на нее как-то странно смотрят, кто насмешливо, кто презрительно, кто с сожалением. Дворовая шпана свистела ей вслед. Даже местные алкоголики тыкали в нее пальцем.

Сначала Лена ничего не понимала, не находила объяснения странному поведению окружающих. Но нашлись люди, которые ей все объяснили.

Девушка пришла в ужас! Она заперлась в четырех стенах, но просидела запершись недолго. Ведь ей нужно было ходить в магазин за продуктами, посещать врача в поликлинике.

Она двигалась по улицам быстрым шагом, втягивая голову в плечи. Ей казалось, что безмолвная травля ее окружающими людьми усиливается с каждым днем.

У нее началась депрессия. А однажды она не выдержала и бросилась под машину. Водитель хоть и успел затормозить и крутануть руль в сторону, но девушку он все-таки задел, она отлетела на тротуар и осталась лежать неподвижной. Автомобиль же врезался в дерево. Водитель сильно пострадал. Об автомобиле говорить не приходиться. Его пока оставили на месте до прибытия полиции, а обоих пострадавших увезли в больницу. Водитель оказался в реанимации. Девушка тоже, но в гинекологии. Врачи боролись не только за ее жизнь, но и за жизнь ее ребенка.

Полиция, а за ней и журналисты довольно быстро выяснили, отчего беременная девушка бросилась под машину. А то, что она именно бросилась, зафиксировала камера наблюдения и видели сразу несколько свидетелей.

Первой о том, что девушку травили, поведала полиции выбежавшая из мини-магазина продавщица. Она рассказала, что вокруг многие об этом шушукались. От нее же полицейские узнали, что жила девушка во дворе за аркой.

Придя во двор, блюстители порядка стали расспрашивать о беременной девушке, живущей в одном из домов этого двора. Ее знали почти все. Назвали не только дом, но и квартиру, где она жила. На вопрос, отчего девушке не давали житья, пожилая женщина, вязавшая на лавочке носки, сообщила, что первопричина всему Лукерья Митрофановна Старикова. Ее слова подтвердили и другие обитатели двора. На вопрос полицейских, почему никто из них не положил предел этому безобразию, люди только пожимали плечами, переглядывались и разводили руками. Никому не приходило в голову, что все это может обернуться трагедией.

Лукерья Митрофановна, сидя перед следователем, свою вину не признавала и, выпятив грудь, строила из себя правдолюбцу.

Следователь с сожалением понимал, что привлечь за распространение сплетен зловредную старуху ох как трудно. Почти что невозможно. Стариковой сделали суровое внушение и отпустили домой.

И если следователь практически признавал свое бессилие, то журналистам и блогерам рта никто не закрывал, так что в Сети и не только разразился обличительный скандал.

Блогерам даже удалось узнать, что отец ребенка от любимой не отказывался, он просто служил в армии. А она, забеременев прямо перед его отправкой туда, ничего ему не сообщила. Лишь сообщила по телефону, что съехала от родителей и живет теперь на съемной квартире. Почему съехала, не говорила. Причиной же было то, что оба родителя настаивали на аборте, а Лена хотела сохранить ребенка от любимого человека.

Придя в сознание, она первым делом спросила о ребенке. Ей сказали, что он жив. И молодая мама залилась тихими слезами. На вопрос, как она могла решиться броситься под машину, Лена ответила, что на нее что-то нахлынуло. Ей показалось, что она – это не она и что вообще жить так она больше не может.

Было ясно, что ей понадобится хороший психолог. Врач, по совету журналистов, позвонил в часть, объяснил ситуацию, и парня отпустили в отпуск. Молодых расписали прямо в больничной палате.

Лукерья Митрофановна Старикова, не чувствуя себя виноватой, выбросила историю пострадавшей соседки и водителя из головы. Она только искренне удивилась, что ребенок остался жив.

А вот муж Лукерьи приболел, и его положили подлечиться в стационар. Нельзя сказать, что это расстроило Лукерью.

«Ну полежит, – думала она, – и вернется».

Было чуть позже часу ночи, когда в дверь позвонили. Лукерья, как и полагается, спросила:

– Кто там?

Хрипловатый женский голос ответил ей:

– Ты чего, бабка, залила нас! Открывай! А то сейчас МЧС вызову, а ты деньги за вызов платить будешь!

Угроза возымела свое действие. Платить Лукерья никому ничего не хотела, поэтому быстренько открыла дверь.

Впритык к ее порогу стояла, как тогда показалось Лукерье Митрофановне, в пух и прах разодетая особа.

– Это тебя я, что ли, залила? – возмущенно спросила Старикова.

И уже хотела было протянуть руки, чтобы оттолкнуть наглую особу от своего порога.

Но ночная гостья опередила Лукерью Митрофановну, и Старикова как пробка влетела в свою квартиру. Хотя, наверное, удар был не слишком мощным, так как у хозяйки квартиры хватило сил возмущенно закричать:

– Да кто ты такая?!

– Забыла представиться, – ответила странная посетительница, поднимая Старикову за шкирку с пола: – Я – Фея с топором. Пришла по твою душу.

– Какую еще душу?! – задергала ногами в воздухе Лукерья Митрофановна.

– Может, ты и права, – согласилась Фея, – нет у тебя души! Только язык как поганое помело.

Фея внесла женщину в кухню и усадила на табурет.

– Оставь мой язык в покое, – огрызнулась Старикова.

– Согласна, – сурово ответила Фея и вытащила из сумки топор, – твой язык нуждается в покое. – Подумав полсекунды, она добавила: – В вечном покое.

Лукерья Митрофановна смотрела на нее как завороженная. До нее только сейчас начало доходить, что в ее квартире происходит что-то из ряда вон выходящее.

– Ты это… – застучала зубами Старикова, – поосторожнее с топором. Это тебе не игрушка.

– Я всегда предельно осторожна со своим орудием возмездия, – серьезно заверила ее Фея.

– Какого еще возмездия? – взвилась Лукерья Митрофановна. – Что ты такое несешь?

– Помолчи, Лукерья! – велела Фея и любовно погладила свой топор. – Не будем понапрасну тратить много моего и твоего времени. Ты только скажи мне: ты раскаиваешься в своем злодеянии?

– В каком таком злодеянии?! – спросила Старикова и покосилась на свою гостью злобным взглядом.

– Сознаешь ли ты свою вину за то, что довела молодую девушку до попытки самоубийства, едва не погубив не только ее, но и невинного ребенка в ее чреве, а также водителя автомобиля?

– Тоже мне, судья нашлась, – фыркнула Лукерья.

– Да, я здесь от имени Фемиды, – подтвердила Фея.

– Какой такой Фемиды? Тьфу на твою рожу карнавальную, – сказала Лукерья и плюнула в сторону Феи.

Ее плевок чуть не угодил на лезвие топора.

– Да, я смотрю, – проговорила та, – тебе только в дебильных конкурсах плевальщиков в длину участвовать.

– А тебе шутих гороховых играть, – не осталась в долгу Лукерья.

Фея скорбно вздохнула, молниеносно приблизилась к ней и прижала к носу, как показалось Лукерье, дурно пахнущий платок.

Возмутиться Лукерья не успела, так как сознание ее уплыло прочь. И слов феи, прозвучавших приговором, она уже не слышала:

– Отрубаю язык старухе Лукерье за распущенные ею сплетни, толкнувшие к суициду молодую девушку.

Очнулась Лукерья Митрофановна Старикова в больнице, куда ее в спешном порядке доставила скорая, вызванная Феей. Она же позаботилась о том, чтобы Старикова не захлебнулась собственной кровью. Врачи нашли женщину лежавшей вниз лицом в своей квартире.

Придя в себя, Лукерья хотела заговорить, чтобы выяснить, где она находится, и главное, высказать все, что она думает по этому поводу.

Но язык ее не слушался. Она замотала головой из стороны в сторону. Прибежавшая медсестра вколола ей успокоительный укол, проговорив при этом, что волноваться и тем более дергаться ей пока нельзя.

Лукерья почти мгновенно уснула. Когда она очнулась в следующий раз, возле ее постели сидел муж Герасим. Он смотрел на нее таким скорбным взглядом, что Лукерья всем своим женским существом ощутила, что муж ее, несмотря ни на что, все еще любит и искренне жалеет.

Женщину стали душить слезы. И ей снова потребовалась медсестра с успокаивающим уколом. И Герасим немедленно вызвал ее.

Спустя какое-то время явился следователь. И так как говорить теперь Лукерья не могла, ее посадили, подложив под спину подушку, дали в руки ручку, положили на дощечку лист бумаги и попросили описать все то, что с ней произошло.

Лукерья же теперь не только не могла жаловаться мужу на донимающую ее боль, дерзить следователю она тоже не могла. Сначала она хотела кинуть в него хотя бы ручкой, но потом передумала. В ее голове зародилась надежда, вдруг полиция да и отыщет похитительницу ее языка.

Старикова еще не знала, что Фея и не думала похищать ее язык. Отрубив его у обездвиженной жертвы своим острым топором, она бросила его в мусорное ведро. Вот только нашли его слишком поздно.

Когда, в свою очередь, Мирослава навестила Лукерью Митрофановну Старикову, поговорить она с ней не смогла. А отвечать на вопросы детектива письменно Лукерья категорически отказалась. Поэтому Мирославе пришлось удовольствоваться разговором с мужем Лукерьи Герасимом.

Они сидели на кухне вдвоем и тихо беседовали. Герасим Васильевич был печален, но рассудителен. Было видно, что он уже смирился с несчастьем, постигшим его супругу. На все вопросы детектива он отвечал спокойно и, как казалось Мирославе, искренне.

– Герасим Васильевич, – спросила она, – а почему жена не разбудила вас, когда ночью позвонили в дверь? И вы сами не слышали? Вы так крепко спите?

– Нет, сплю я плохо, – ответил Стариков, – но крепость моего сна ни при чем. Просто меня в ту ночь не было дома. Если бы был, – он усмехнулся, – можете не сомневаться, Лукерья не поленилась бы меня разбудить.

– Ваша жена не рассказывала вам, почему она открыла в такой поздний час дверь постороннему человеку?

– Рассказывать теперь Лукерья ничего не может, – напомнил детективу Стариков.

– Простите, – обронила Мирослава.

– Ничего. Мы с Лушей теперь переписываемся, – в уголке рта Герасима снова промелькнула тонким лучиком ирония.

– Пишете друг другу эсэмэски?

– Ну что вы! – отмахнулся от предположения детектива мужчина. – К чему нам на старости лет такие сложности? Мы завели большую толстую тетрадь. Она у меня еще с советских времен в шкафу завалялась. Вот в ней-то мы и переписываемся. Я ей – вопрос, она мне – ответ. Иногда наоборот.

– И как?

– Знаете, очень удобно, – честно ответил Герасим.

– Я о том, спрашивали ли вы ее, отчего она открыла дверь в ту ночь, – напомнила ему о своем вопросе детектив.

– Ей сказали, что это соседка снизу, что мы вроде бы залили их квартиру и она сейчас вызовет МЧС.

– Почему МЧС, а не аварийку?

– Я думаю, что для острастки. Она припугнула Лушу, что приезд МЧС ей придется оплачивать из нашего кармана. Луша и повелась. Она у меня, знаете ли, скуповата, – Герасим выглядел смущенным.

– Выходит, что вашу жену принудили открыть дверь обманом.

– Да, Луша повелась на уловку злодейки и открыла дверь.

– Но отчего ваша жена позволила этой самой злодейке войти в квартиру?

– Она не спрашивала Лушиного разрешения. Просто оттолкнула ее в прихожую и притащила на кухню. Вот здесь, – Стариков указал на пол кухни возле ног детектива, – она и творила свой скорый суд. Еще спасибо, что вызвала скорую, иначе Луша могла бы истечь кровью. Вот только язык жены она завернула в обрывок рекламной газеты и выбросила в мусорное ведро. Врачи скорой не додумались его там поискать. Иначе, как мне сказал хирург, они могли бы пришить его на прежнее место и болтала бы моя Луша пришитым языком, – Герасим при этом как-то странно улыбнулся.

Эта улыбка дала Мирославе повод заподозрить мужа пострадавшей в том, что он не так уж и расстроен тем, что жена его лишилась языка. А может быть, даже совсем наоборот.

Свои догадки она, разумеется, оставила при себе.

– Герасим Васильевич, – спросила она, – ваша жена не попыталась вам описать свою ночную гостью?

– Полиция тоже просила Лукерью описать ее, но жена ничего толком сообщить им не смогла. Они обратили внимание на то, что Луша предположила, что у злодейки были не свои волосы, а парик.

– Интересно. Это все?

– Все, – ответил Стариков.

– Что ж, спасибо за помощь, Герасим Васильевич, – поблагодарила она, прежде чем отправиться в прихожую.

– Какая уж там моя помощь, – отмахнулся от ее благодарности Стариков.

Вдруг лицо мужчины сосредоточенно нахмурилось, точно к нему пришла какая-то мысль. И тут Стариков хлопнул себя ладонью правой руки по лбу, лицо его тотчас разгладилось.

– Ах, я старый дурак! – воскликнул он.

– Что такое? – озадачилась детектив.

– Да вот, нашел я у нас в прихожей серьгу.

– Чью серьгу?

– Не знаю я! Только при мне никто к нам с такими серьгами не приходил. Погодите! Я сейчас достану. – Герасим открыл шкафчик, в котором хранились крупы, достал одну из банок, открыл ее, засунул туда руку.

Когда он вытащил ее обратно и раскрыл ладонь, то Мирослава увидела… Нет, не серьгу! Клипсу.

Стариков же торжественно сказал:

– Вот она!

Спрашивать его о том, трогал ли он ее, не имело смысла, ведь Стариков достал клипсу из банки на ее глазах голой рукой. К тому же она не сомневалась в том, что старик до этого вертел ее в своих руках и так и сяк, разглядывая с разных сторон.

– Почему вы не отдали находку следователю? – спросила она.

– Так, говорю же, забыл! Я бы и сейчас не вспомнил, если бы не заметил капельку у вас в мочке уха.

Мирослава и впрямь носила серьги-капельки из серебра с фианитом.

Уши ей прокололи в детстве, и, чтобы они не заросли, в них должно было что-то находиться. Носить же большие серьги на детективной работе не всегда безопасно.

– Хорошо, что вспомнили, Герасим Васильевич, – похвалила она Старикова, – но взять у вас этот предмет я не могу.

– Почему? – удивился мужчина.

– Потому что я лицо неофициальное, – пояснила детектив.

– И что же мне теперь с этой штуковиной в полицию тащиться? – расстроился мужчина.

– Никуда идти не надо, – успокоила она его, – сейчас я позвоню следователю, он приедет и заберет, оформив изъятие по всем правилам.

– Вам виднее, – ответил старик.

Мирослава тут же позвонила Александру Наполеонову. Следователь явно обрадовался и пообещал прибыть тут же.

Мирослава решила подождать его на улице. Ей хотелось сообщить другу детства, чтобы он ни на что особо не надеялся, клипса была заляпана.

Так она и сделала, а Стариков остался ждать следователя в своей квартире.

Позднее выяснилось, что ДНК сохранилась в том месте, вернее в двух местах, которые прижимались к уху при застегивании. Но это ничуть следователя не утешило, так как в базе данных владелица именно этого генетического материала не числилась.

– Ничего, – попыталась утешить друга Мирослава, – пока попридержи.

– А что мне остается делать? – отозвался он без капли энтузиазма в голосе.