Глава 18

Мирон. Лежу с закрытыми глазами и прислушиваюсь к тишине. Пытаюсь заставить себя уснуть, но нет, не получается. Слишком много мыслей. И, черт возьми, слишком близко сейчас Галя. Даже несмотря на эту баррикаду из подушек между нами, её присутствие ощущается с каждой секундой всё сильнее. Она не спит – это понятно по её неровному дыханию. И если она не спит, то, как следствие, не сплю и я. Мда, неловко как-то… Как неродные, ей-богу! Может, хотя бы диалог какой-то начать? Обсудить, скажем, неприкасаемость её бывшего мужа. Хотя тогда я серьёзно рискую не выйти утром из этой спальни – ведь Галя придушить меня ночью одной из подушек. Галя вдруг тихо встаёт с постели и выскальзывает из под одеяла. Приподнимаю голову, чтобы лучше видеть её в темноте. Она накидывает на плечи халат, выходит из комнаты. Ну конечно, решила свинтить от меня к детям. Зачем ещё ей было вставать? Моё разочарование нарастает – мы даже не провели ни одного сражения, а она уже вот так трусливо ретировалась с поля боя! Желудок напоминает о себе неприятным спазмом и заунывной жалостливой руладой. Проклятые канапе! Разве можно на полном серьёзе накормить ими кого-то, кроме хомяка? Несколько минут я борюсь с чувством голода, но оно как всегда побеждает. Встаю, натягиваю футболку и спускаюсь по лестнице вниз. В доме темно, тихо, только тусклый свет, льющийся из кухни в коридор, выдает, что там кто-то есть. Осторожно подхожу к двери и выглядываю из-за дверного откоса. И кого же я вижу? Конечно, Галю! Она роется в холодильнике, словно енот, добывающий вкусняшки для ночной трапезы. Ну, по крайней мере, не сбежала к детям! – Думаю со странным облегчением. – Кхм! – Громко прочищаю горло, обозначая своё присутствие. Галя, чуть подпрыгнув от испуга, резко разворачивается. Руками к груди она прижимает палку копчёной колбасы, кусок сыра и бутылку молока. В её зубах зажат пакетик с хлебом. – Господи, – Галя быстро спихивает продукты на стол, хватается за сердце. – У меня же чуть инфаркт не случился! – Извини. А ты… – А ты чего тут? – Перебивает. – Неужели твой аристократичный желудок тоже возжелал еды, а не симфонии? Невозмутимо пожимаю плечами. – Да нет, я так… Попить захотел. – Мм, – Галя подозрительно щурится. – Ну и славно, потому что делиться я не намерена. – Да пожалуйста. Не в моих правилах драться с женщинами за колбасу. – Как думаешь, Лидия не будет сердиться? – За то, что ты влезла без спроса среди ночи в её холодильник и похозяйничала на её кухне? Галя краснеет и опускает взгляд. – Как неловко… – Да брось, я шучу. Всем плевать. – Правда? – Уверен, Лидии меньше всего нужно, чтобы кто-то из её гостей пал голодной смертью. – Ладно, – Галя игриво закусывает губу, снова лезет в холодильник, шаря по полкам. – Интересно, в этом доме водится майонез? – Майонез? – Кривлюсь. – Гадость какая. Вряд ли ты найдёшь у таких уважаемых людей хоть каплю… – О, нашла! Ну, как бы сомневался! – Зачем тебе эта пакость? Это же сплошные ГМО и консерванты! Это вредно! – А жизнь вообще штука вредная, Мирон Юрьевич, – улыбается Галя, намазывая на четыре разложенных на тарелке кусочка хлеба майонез. Меня подташнивает, даже когда я просто на это смотрю. По крайней мере, стараюсь себе это внушить. Галя нарезает колбасу и сыр. Её движения чёткие и ловкие. Рукава халата задираются о край стола, волосы чуть растрепанны, а на лице – ни грамма макияжа. И всё это придает Гале шарма, какого-то уютного очарования. Наливаю себе стакан воды, но взгляд мой так или иначе возвращается к Гале. И к еде, да. Боги, как же жрать хочется! Галя кладёт на каждый кусок хлеба по паре ломтиков колбасы и сыра. Желудок воет, как агонизирующий умирающий кит. – Угощайся. – Что? А, нет… Спасибо, но я совершенно не голоден. К тому же, там майонез. – Крестьянская еда барина не прельщает, да? Галя с аппетитом откусывает бутерброд. Жадно смотрю, как белые зубки вонзаются в толстый кусок сыра. Чувствую на языке вкус соли и копчёностей, свежего хлеба… Ааай, чёрт с тобой! Беру бутерброд, откусываю. О… Ммм… Надо мной словно кружит вереница херувимов, а вся кухня озаряется ангельским пением. Симфония! О, да! Я съедаю один бутерброд, потом второй. Галя смотрит на меня с самодовольной улыбкой, которую даже не пытается замаскировать. – Фто? – Взмахиваю руками, усиленно пытаясь прожевать еду. – Майонез не такой уж и мерзкий? – Голод не тётка. – Эх, аристократы… – Галя разламывает последний бутерброд и двигает ко мне одну из половинок. – От нашего стола вашему. – Нет, это твоё. Ешь. – Я наелась, – поглядывает на меня из под полуопущенных пушистых ресниц. И часто она так делает? Ну, скажем, остаётся без ужина, потому что отдаёт всё детям? Или покупает вкусняшки для них, но не для себя? Чем жертвует, чтобы у них всё было? – Нет, Галь, – двигаю половинку бутерброда обратно и облизываю палец, испачканный в майонезе. – Твоё. Ешь, а я проконтролирую. Она улыбается. Медленно жуёт. Мы пару минут сидим молча, наслаждаясь уютной и не напряжённой тишиной. Г-а-а-аля… Что ж ты такая красивая, а? Впервые за весь день мне так легко. Остатки напряжения уходят, и мы просто сидим на этой огромной кухне. В какой-то момент, поймав её взгляд, я понимаю, что не всё в этом доме чужое. Галя уже кажется мне…своей. – Знаешь, ты удивительно органично здесь смотришься. – На кухне? – Взлетают с вызовом её брови. – На такой кухне! – Будь осторожен, когда заявляешь подобное женщине. Не каждая видит своё призвание на дне кастрюли. Галя забирает мой пустой стакан из под воды и наливает в него молоко. Подносит к губам. – Стоять! – Отбираю. Ставлю в микроволновку. – Я же не об этом, Галь! В этом доме… Ты в этом доме смотришься прекрасно, будто родилась для подобной жизни. – Да уж, так и вижу себя хозяйкой особняка, – фыркает со скепсисом. – Каждое утро выбираю, в каком из пяти залов мы сегодня будем завтракать, а оставшийся день праздно болтаюсь по дому и брякаю цепями, как кентервильское приведение. Нет, это точно не для меня. Дети, быт, касса – вот, для какой жизни я действительно рождена. Достаю подогретое молоко, возвращаю Гале. – Разве не может человек что-то поменять? – Так кардинально? Вряд ли. Это не сказка о Золушке, и среди моих родственников не затесалась случайно фея-крёстная, исполняющая желания мановением волшебной палочки. Моя жизнь… – Галя качает головой, словно отметает неудобные мысли. – Нет, звучит так жалко, будто я собираюсь тебе жаловаться. – Жалуйся. – Мне не на что, правда. У меня есть крыша над головой, руки и ноги целы. У меня есть дети. Остальное – лирика. Поджимаю губы. – Знаешь, даже у меня есть пара досадных пунктов в жизни, над которыми мне иногда хочется повыть и побиться головой о стену. – У тебя просто нет детей. – Дети решают проблемы? – Нет, но когда есть дети – нет времени думать о проблемах, – обезоруживающе улыбается Галя, убирая со стола продукты обратно в холодильник. Складываю грязную посуду в раковину. Выдавливаю на губку каплю моющего средства и тру тарелку из под бутербродов до скрипа. – Ваше Величество, негоже вам работу у челяди отбирать! – Охает Галя в притворном ужасе. – Какая же ты язва, – щурюсь. – О, да. У меня острый язык, подвижный ум… – И молочные усы. – Боже… – Галя стыдливо отворачивается, вытирая рот тыльной стороной ладони. – В общем, давай… Давай, я сама помою. – Почему это? Молчит. – Думаешь, я бытовой инвалид, да? К твоему сведению, я каждое своё лето проводил в деревне у бабушки. Она у меня человек простой, с ней не забалуешь. Так что нет, Галя, я умею мыть тарелки. – Вон там пропустил, – тычет она пальцем, просто чтобы позлить. Выключаю воду, разворачиваюсь резко к ней. Галя глубоко втягивает в себя воздух. – Ты тоже пропустила, – вытягиваю руку, веду кончиком большого пальца над её губой. – Да? – Глаза её распахиваются широко-широко. А губы чуть размыкаются, и острый кончик языка показывается на долю секунды. Не тупи, Мирон! Не тупи! Но я зависаю в тягучем мареве эмоций, что окутывают нас обоих тяжёлым облаком. Не могу заставить себя пошевелиться, просто проваливаюсь в какую-то безумную черноту. – Ладно. Кажется, хватит на сегодня приключений, – Галя отмирает первая, делает нерешительный шаг назад. Моя рука так и зависает в воздухе, словно её туда прибили. – Да. – Идёшь спать? – Иду, – моргаю, стряхивая с себя это наваждение. Поднимаемся вместе наверх и ложимся в постель. Гашу свет. – Галь? – М? – А если… Если бы была у тебя фея-крёстная, чего бы ты у неё попросила? Галя задумчиво мычит. Простыни под ней шуршат. Мне кажется, что она поворачивается в мою сторону. Делаю то же самое, но всё равно лица её не вижу – над нами высится крепостная стена из подушек. – Я попросила бы, чтобы дети не болели. Она тяжело вздыхает. И я, почему-то, тоже. Блин, я всё же надеялся, что она попросит дизайнерскую сумку. Ну, Аверин, как теперь желание исполнять будешь?