Глава 28

Галя. Атмосфера за ужином домашняя – уютная и расслабленная. Кажется, будто я правда попала в чью-то большую дружную семью, где у каждого есть своё место, а роли понятны всем. Лидия с Николаем по-доброму подшучивают друг над другом, Ирина что-то говорит своему мужу, не забывая периодически испепелять меня холодным взглядом – уже так привычно и почти не обидно, как-то даже по-родному. А Юлька с Лёвой нахально вымогают десерт прямо сейчас, в обход всех правил. В комнату проходит женщина в униформе горничной, склоняется между Николаем и Лидией, что-то тихо шепчет. Николай удивлённо вскидывает брови. – Да? Что ей нужно? Горничная вновь склоняется поближе к уху Николая. Тот безразлично жмёт плечами. – Ну, не оставлять же её на улице. Приготовьте приборы на ещё одну персону. Не знаю, почему я так внутренне напрягаюсь от этой сцены – словно ломлю микроизменения в воздухе. Считываю их не мозгом, скорей, на уровне интуиции, каким-то иррациональным датчиком. Через пару минут в комнату заходит девушка – живое воплощение идеала. Высокая, как модель. Длинные ноги, идеально уложенные волны светлых волос, раскосые кошачьи глаза. Одно лишь её появление кардинально меняет атмосферу, словно ледяной ветер ворвался в дом… Разговоры смолкают. Все в ожидании смотрят на незваную гостью, которая, к слову, незваной себя не чувствует. Она пробегается по макушкам собравшихся за столом, с особой тщательностью рассматривая меня и наши с Мироном переплетённые пальцы. Мстительно щурится. Мирон же буквально каменеет. Его свободная рука, сжимающая стакан, впивается в стеклянные стенки так, что мне кажется, они вот-вот лопнут. Его ноздри расширяются, втягивая сгустившийся воздухе. И я, снова синхронизируясь с ним, тоже ловлю приступ паники, неосознанной и глубокой. – Прошу прощения, что помешала, – говорит девушка тоном человека, не чувствующего раскаяния. – У меня есть важная информация для вас всех. – Нона, что ты здесь делаешь? – Шипит Мирон. Нона ядовито и опасно улыбается. – Мой милый, я же обещала тебе, что ты ещё пожалеешь о том, как со мной поступил. А я слов на ветер не бросаю, в отличии от тебя. Ты уже рассказал этим людям, что Галя – не твоя жена? Кажется, подо мной разверзлась земля, и я вишу теперь над самой пропастью. Щёки вспыхивают. Сердце грохочет в горле. – Нона, давай выйдем и поговорим с глазу на глаз. – Нет, я хочу говорить здесь. По шокированным лицам присутствующих могу сделать вывод, что ты решил сохранить в секрете фиктивность ваших отношений. Ай-Яй-Яй… – Нона качает головой. – А эти люди так тебе доверяли… Даже дети смолкают, словно понимая, что наша сказка рассыпается в прах. Что карета вот-вот станет тыквой, а Золушка и мышата отправятся домой… Стараюсь не поднимать глаз от стола – я очень боюсь встретиться сейчас с осуждающим и разочарованным взглядом Лидии, ведь она и правда доверяла. И относилась ко мне, как к равной. А я… Господи… Лидия медленно откладывает вилку, промакивает губы тканевой салфеткой. В её взгляде появляется нечто холодное, почти брезгливое. – Нона, верно? Вы пришли в мой дом среди праздничного ужина, чтобы разыграть какой-то спектакль? Это крайне неуместно и портит настроение моим гостям. Нона усмехается. Она явно наслаждается моментом, будто режиссёр, который наконец-то может выйти на сцену и раскрыть правду перед заворожёнными зрителями. – Конечно, вашим гостям. Вашим фальшивым гостям, – выплёвывает с ядом. – Она и её дети не имеют отношения к Мирону! Никакого! Она… Тонкий наманикюренный пальчик указывает на меня в воздухе – словно наводит цель на мишень перед тем, как открыть огонь. Мирон за столом двигается чуть в сторону, закрывая меня своей спиной от прожигающего взгляда. – Если хочешь говорить гадости, то только обо мне. Галю и детей трогать я тебе не позволю! – А мне наплевать, что ты там мне не позволишь. Твоя Галя – простая кассирша из супермаркета неподалёку от отеля, в котором мы остановились! Спасибо болтливым сотрудникам магазина, которые с потрохами сдали и тебя, и её! Ваша семья – обман и фикция! Как ты можешь, Мирон, обманывать этих чудесных, добрых людей?! Нона театрально закатывает глаза, приложив ладонь ко лбу. Тишина становится невыносимой. Лидия напряжённо сжимает губы, будто сдерживаясь от того, чтобы не сказать лишнего. Николай же хмурится, переводя взгляд с Мирона на меня и обратно. – Мирон, это правда? – В его голосе звучит тотальное разочарование. – Николай, Лидия, я сейчас всё вам объясню… – А я знала! – Возбуждённо верещит Ирина, подаваясь вперёд с видом человека, чья лошадь одержала победу в скачках. – Я же говорила, что с этой мерзавкой что-то не так! Она сразу показалась мне подозрительной! Как тебе не стыдно?! Пригрели гадюку на груди! Слова Ирины долетают до меня, как раскаты грома, а укоризненный взгляд кажется вполне заслуженным. Открываю рот, чтобы ответить, оправдаться, но… Мне нечего сказать. У меня нет ни одного правильного слова для этих людей, потому что Нона права – я обманщица и притворщица. И единственное настоящее во мне сейчас – это чувства к Мирону. Просто застываю. Внутри холодеет. Дышать сложно, словно из меня выкачали весь воздух. Смотрю на всех виновато, не зная, куда деваться. Провалиться бы тебе под землю, Галя… – Ну что, будете продолжать ломать комедию, или признаетесь уже во всём? – Нона со скучающим видом рассматривает свои ногти. Мирон резко встаёт. Стул под ним с жалобным скрипом прокатывается по полу. – Нона, выйди отсюда, не позорься! Ты снова напилась, да? Но позорюсь здесь только я. Я уже ощущаю волну ужаса и стыда, накрывающую с головой. Всё это время я думала, что смогу соответствовать этому красивому миру, однако правда вылезла на поверхность, и мне вдруг становится нестерпимо тяжело. Смотрю на широкие плечи, которые вздымаются от напряжённого, тяжёлого дыхания Мирона, но понимаю, что дальше так нельзя. Все здесь заслуживают знать правду – или хотя бы ту её часть, что касается меня и детей. Я глубоко вздыхаю, поднимаюсь из-за стола. – Она говорит правду. Мирон оборачивается. Одними глазами подает мне условные сигналы о том, чтобы молчала. Но мне нестерпимо больше молчать. Все эти дни ложь давила, вытягивая из меня силы и энергию. Лидия вздрагивает, словно своими слова я залепила ей звонкую пощёчину. Николай морщит лоб, будто ещё пытается разобраться, что из всего этого правда, а что ложь. Я встречаю их взгляды. – Простите… Простите, что разочаровала вас. Я этого не хотела. Дети, почувствовав мою растерянность, хватаются за мои руки, их пальчики крепко впиваются в ладони. В горле тугой ком обиды и слёз. – Лидия, вы – самая добрая, тёплая и чудесная женщина, и мне очень жаль… Я правда не хотела, чтобы всё сложилось именно так. Спасибо вам за гостеприимство. Извините. Я осторожно отстраняю Мирона в сторону и, крепче сжав ладошки детей, иду к двери. В ушах звенит, картинка перед глазами размывается, но я продолжаю идти. Пора поставить точку. Я слышу, как за моей спиной разгорается спор на повышенных тонах. Мирон отчитывает Нону, в его голосе звучит ярость, какой я прежде не слышала. – Ты не имела права! – Рявкает он на неё, едва сдерживая гнев. – Я ведь тебе обещала… Но я не хочу больше это слушать. Не хочу быть частью этого спектакля. Поспешно натягиваю на детей куртки, шапки. Руки дрожат. Влетаю в свои сапожки. Застёгиваю до середины один, на второй не хватает времени – мне нужно бежать! Срочно! Сгребаю ключи от машины Мирона. Как только мы оказываемся на крыльце, мороз бьёт в лицо ледяным кулаком. Поторапливаю детей, но меня перехватывают за плечо. – Галя, не уходи! Останься. Мы всё решим, я тебе обещаю! Мирон спускает ладонь ниже и крепко сжимает моё предплечье. Его взгляд – пронзительный и полный боли. Он будто пытается удержать меня одной лишь силой мысли. Качаю головой. – Мирон, у нас ничего не получится. Я чужая в твоей жизни. Здесь нет места для таких, как я, ты и сам это знаешь. Ты наиграешься, мы станем тебе в тягость. А я… Я не смогу вынести ещё одну потерю. И дети – тоже. Поэтому лучше сейчас. – Это чушь! – Прости. Прости, что подвела тебя. Это были лучшие выходные в моей жизни, но нам действительно пора. Я никогда не смогу стать такой, как Нона, а других в твоём мире просто не принимают. Мирон закрывает глаза, как будто мои слова причиняют ему физическую боль, но руку не отпускает. Тепло его пальцев отдаётся во всё тело. Такое нужное мне тепло… Я не хочу лишаться этой силы, защиты. Но лучше одним быстрым движением отклеить пластырь, чем обрекать и себя, и детей на долгое, болезненное разочарование. Мирон делает шаг, приближаясь почти вплотную. – Галя, – тяжело сглатывает, – я тебя… – Нет! – Перебиваю, не давая договорить. Если он скажет это, я просто не смогу уйти. – Галь… – Всё пройдёт, Мирон. Понимаешь? Чувства уйдут. Это… Это просто химия. Ты меня забудешь. И… – я отвожу взгляд, чтобы не видеть его лицо. – Отношения, построенные на лжи, не могут быть крепкими. Не могут стать настоящими. Выдёргиваю руку из железной хватки, собрав всю свою решимость. Дети прижимаются ко мне, шмыгая носами и тихонько подвывая, и это ломает моё сердце на тысячи мелких кусочков. Тащу их вниз по лестнице. – Папа-а-а! – Пронзительный вопль Лёвы убивает всё живое, что осталось ещё внутри. Юля просто ревёт в голос. Но я заставляю себя не оглядываться. Ступеньки крыльца кажутся бесконечными, ноги заплетаются. Расстегнутый сапог слетает со ступни, но я не останавливаюсь – не могу, иначе просто не уйду. Добежав до машины Мирона, заталкиваю детей внутрь. Сажусь за руль, дрожащими руками вставляю ключ и завожу мотор. Бросаю последний прощальный взгляд в зеркало заднего вида. Мирон всё ещё стоит на крыльце. Такой растерянный, такой одинокий. На секунду мне хочется пойти на попятные, вернуться, обнять его… Но я отвожу взгляд и выжимаю газ, унося нас в ночь.