Глава 25
Родион.
– Надо запросить сведения обо всех фигурантах дела, – поджимает губы Эдуард.
И где Караваев его выискал? Он меня страшно раздражает, но я делаю вид, что внимательно слушаю его речи.
– Кого вы имеете в виду? – хмурится Егор Львович.
Мы сидим в гостиной, битый час гадая, с чего начать расследование. Журавко привез материалы дела, а Эдуард важно их изучает. Шелест страниц и наше дыхание нарушают вязкую тишину. Если бы я еще помнил хоть что-то об этом деле. Ничего… Помню, что отец прекратил с нами общаться, обвинив в предательстве. Вычеркнул нас с Кириллом из жизни, как надоедливых котят. И этого Артеменко помню… Мы не были близко знакомы, встречались в основном на заводе, когда был жив папа…
– Мне нужна биография жены Артеменко. С кем она общалась? Где работала и работает? У них были дети? – монотонно протягивает Эдуард.
– Там все написано, – раздраженно отвечает Журавко. – Трудится рабочей в производственном цехе, воспитывает сына, училась в 348 школе по улице Коминтерна, закончила ее с неплохими оценками, поступила после девятого класса в училище и…
– В какой школе? – хрипло произношу я. – В триста сорок восьмой, точно? Это… Это школа, где мы учились с братом. Правда, Кирюха в десятом перевелся в химико-биологический класс, а я остался в физико-математическом. Я не всех его друзей и знакомых помню.
Господи, может в этом кроется зацепка? Кажется, у меня даже ноги начинают покалывать. И я все чаще их чувствую – свои неподвижные ноги. Если бы не травма, я вскочил и расхаживал по комнате, радуясь своей догадке.
– А почему тогда не связали эти обстоятельства? – на лбу Эдуарда проявляется напряженная складка. – Получается, вы знали Наталью?
– Нет, не знал. Возможно, мой брат ее знал. Повторюсь, возможно… Вы же говорите, что она ушла после девятого класса?
– Ушла, а на первом курсе политехнического техникума родила сына. Здесь так написано, – Эдуард тычет кончиком ручки в бумаги.
– Какое отношение все это имеет к делу? – ерзает на стуле Журавко. – Вы не тем занимаетесь, Эдуард Эдуардович. При чем тут школа, рождение сына и… прочая ерунда? Убили ее мужа. Значит, дело в нем. Уж не думаете вы, что Наталья Артеменко имела отношение к махинациям мужа? Она просто рабочая и…
– Да о чем вы говорите, Журавко, – возмущенно встреваю я. – Любая жена все знает о делах мужа. Кстати, а почему причастность жены к убийству Артеменко не проверили?
– Как это не проверили? – кукарекает Журавко. – Наталья была дома, когда мужа убили. Его тело вообще обнаружили утром… Рабочие, которые пришли в цех.
– А вот и зацепка! – вскрикивает Эдуард. – Почему она не переживала за мужа ночью? Он не пришел ночевать, ведь так? Вы проверили входящие звонки на телефон Артеменко? Почему любящая жена не позвонила и не побеспокоилась о местонахождении мужа?
– Хм… А я не знаю, указали ли эту информацию в материалах? – тушуется Журавко. – Следователь, который вел дело до меня, об этом ничего не написал. Кстати, вы правы, Эдуард – это подозрительно…
– Известно, когда Наталья вышла замуж за Николая Артеменко? – листая страницы дела, спрашивает Эдуард. Поправляет очечки и сверлит бедного Журавко взглядом.
– Господи, нет, – чуть не плачет он. – И зачем мне эта информация для расследования?
– Если вам не важна личная жизнь фигурантов, вы занимаетесь не своим делом.
– Прекратите, пожалуйста, – взмаливается Караваев. – Признаться честно, я тоже так глубоко не копал. Но мы вас вызвали не для осуждения наших действий, а для помощи. Мы сами не справляемся, Эдуард Эдуардович. Помогите нам, направьте… Без издевок и насмешек.
Молодец, Егор Львович! Надо было давно поставить на место этого очкастого выскочку. Хоть он и умный, как оказалось…
– Степан, мне нужны сведения от сотового оператора, – смягчившись, произносит Эдуард. – Кто звонил Артеменко в день смерти? И кому звонила его жена в этот день. Записывайте.
– Пишу, ага, – расслабившись, строчит в блокноте Журавко. – Что-то еще?
– У семейства Артеменко взрослый сын. Почему я не вижу в материалах дела протокола о его допросе? – интересуется Эдуард.
– Я получил дело после неудачного расследования. Не могу нести за это ответственность. Там и вскрытия не было, – вытирает лоб бедолага Журавко.
Надо бы нам прерваться… Прошу Вадима Михайловича накрыть на стол и объявляю перерыв. Какое бы не производил впечатление частный детектив, я вижу, что работает он на качество. И мои деньги, перечисленные на счет его агентства, он тратит не на болтовню. И Журавко мне жаль… Он ведь действительно получил бесперспективный висяк.
– Наталья родила сына в семнадцать лет. Сейчас ему двадцать. Журавко, завтра же вызовите его на допрос. Или нет… Как бы не спугнуть парня? Если он причастен к делу или что-то знает о смерти отца, может сбежать. У кого какие мысли? – он обводит взглядом гостиную, задержавшись на Михалыче, застывшим в проеме с подносом в руках.
– Можно вызвать его на завод. Получить компенсацию, например, – произносит Караваев. – И Наталью заодно.
– Кстати, надо бы Полине Атамановой показать фотографию этого парня. Она могла его где-то видеть. На заводе, например…
– А когда вы к ней поедите? – произношу взволнованно.
Тревога просыпается в душе, заставляя сердце болезненно сжаться. Переживаю за нее… И до ужаса скучаю, хоть и не видел всего пару часов.
– Родион, мы собираемся устроить засаду возле ее дома. Надо пустить слух, что преступник что-то забыл в ее доме. Только мы не знаем как… – почесывает затылок Караваев. – Нужно его выманить.
– Черт… Опасность ведь может угрожать Полине. А моему брату говорили о пузырьке и… прочих уликах?
– Конечно, – спохватывается Журавко. – Я провел обыск и в его доме. И даже в комнате Петра Жукова.
– Но пузырек нашли у Полины? Степан, позвоните Кириллу и скажите, что преступник оставил следы на решетке или…
– Вы думаете, к делу причастен ваш брат? – хмурится Эдуард. – Это… вполне рабочая версия. Ему выгодно посадить вашу жену, а вас признать недееспособным. Уж извините…
– Вы правы, не надо сантиментов. Я отгоняю от себя мысли о причастности брата… Неужели, он способен на такое?
– Журавко, мне нужны все сведения о Кирилле Богородицком. Кому звонил, где и с кем живет, куда ездит, где работает? Если его финансовые дела идут плохо, то… Мне жаль, но люди и не такое способны в отчаянном положении.
Полина.
Маринка громко помешивает чай, сосредоточенно разглядывая меня и Фиску. Хотя нет, вру… Скорее, меня. Что она хочет увидеть? Темные от слез круги или припухшие от ночных поцелуев мужа губы?
– Мда… – многозначительно протягивает она, прихлебывая напиток. – Ты выглядишь, как…
– Несчастная женщина, да? – дрожащим шепотом спрашиваю я.
– Зацелованная женщина. Разве у него… Эм… Родион же парализован, насколько я понимаю, так как…
– Там у него все в порядке, не сомневайся, – всхлипываю я. – У него частичный паралич. Он ноги чувствует… Боль, тепло или холод. Врач говорит, скоро все восстановится. Но я… Наверное, я уже не увижу этого. Я устала, Марин. Устала бороться. Мне все они надоели. В печенках сидят. Альбиночка эта… Кирилл, мечтающий только об одном – отжать наследство. Мне кажется, если я не откажусь от всего этого, моя жизнь будет в опасности. Или жизнь Родиона…
– Я думаю, ты преувеличиваешь, Поль, – откусывая печенье, произносит Мариша. – Я бы гнала эту Альбиночку поганой метлой. Запретила переступать порог квартиры Родиона. Что она там забыла? Вот что? Ты законная жена и хозяйка дома.
– А любит он ее… – отвечаю пылко. Прижимаю Фиску к груди, вдыхая нежный запах, целую в щеки, словно эта ласка способна прогнать тоску из моего сердца. – Он не помнит меня, Марин. А ее помнит… Свои чувства к ней. Он ведь ночью ее имя шептал… Целовал меня, делал своей, а после – когда уснул – бормотал протяжно: «Альбина, Альбина…». Я с трудом сдерживала слезы. Уснуть не могла…
– Полька, ты нежная и хрупкая, ранимая душа… Я другая. Я бы скрутила этих мужиков в бараний рог. Женился – так будь любезен жить и воспитывать дочь. А помню, не помню… Люблю и самолет куплю – этого нам не надо! Есть ответственность, вот и все, – словно в подтверждение своих слов, Марина откусывает щедрый ломтик печенья. – А ты добровольно избавила его от ответственности. Пошла на поводу у них. На тебе, Родя, свободу. А тебе, Кирюша – наследство. Держите, мальчики, не уроните! Тебе же Максим Игоревич доверил завод. Тебе, а не им! Как ты им управляешь?
– После смерти Максима Игоревича я поставила управляющим его доверенное лицо. Слава богу, Алексей хорошо справляется с руководством, но я согласна – наведываться мне туда стоит чаще… Завтра собираюсь заявление писать и выходить на работу. Не нужны мне подачки Родиона! Я даже с Галиной Серафимовной договорилась, она продолжит присматривать за Фисой.
– Ох, Полька. Как я тебе сочувствую, – вздыхает Марина. – Казалось, только все у вас наладилось. И тут такое…
Маринка помогает мне до вечера. Мы готовим обед и пересаживаем засохшие фиалки. Я стираю шторы, пока она играет с Фиской на ковре. Отвлекаю себя бытовыми делами, потому что, если их не будет – умру от тоски… Может, она права? Надо все брать нахрапом? А не так, как я…
Наутро приходит тетя Галя. Лишних вопросов не задает, подхватывает Анфиску на руки и несет в кухню. Кормит рисовой кашей и ставит на плиту компот, наблюдая за моими сборами.
– Глянь, Анфисушка, какая у нас мама красивая. На работу собирается, да?
– На работу, – вымученно отвечаю я. – Теперь мама будет дома нечто появляться. Хочу включиться в руководство с головой.
– Ты не спеши, Поль, – отвечает Галина Серафимовна. – Все-таки ты инженер. Занимайся любимым делом, начни с малого. Тяжело после длительного отпуска впрягаться в такое дело. Присмотрись к людям, отчеты изучи и…
– Вам бы в мою команду, теть Галь, – улыбаюсь я.
Пальто, купленное мужем, идеально на мне сидит… Как и красивые теплые сапоги, шапка, шарф, тоненькое шерстяное платье. Ничего, Полинка, ты справишься. Никто теперь тебя не бьет и зарплату не отнимает – уже легче.
По дороге к автобусной остановке вспоминаю о Петре. Он обещал рассказать Журавко о вечере, когда убили Артеменко. Прыгаю на ступень автобуса и усаживаюсь на задний ряд. Вынимаю смартфон, собираясь позвонить Пете, и замечаю сообщение от мужа. Зачем он мне пишет, все же решили?
«Поля, как ваши дела? Очень переживаю. Ты сменила замки в квартире? Может, установить камеры возле двери? Напиши, как там малышка?»
«Спасибо. Мы вроде бы все решили. Что тебя беспокоит? Я ни на что не обижаюсь, Родион. Живи счастливо».
Вот же дурища… Зачем я это пишу? Не обижаюсь, как же! Да я задыхаюсь вот обиды и боли, но не должна этого показывать. Только не сейчас.
«Ты меня беспокоишь, Поль. Я не знаю, как объяснить – что-то во мне тебя помнит. Я спать не могу, есть… Мне тревожно за вас. Но и защитник из меня никудышный».
«Все у нас нормально. Спасибо за беспокойство».
«Поль, не спеши подавать на развод. Прошу тебя. Я все равно ничего не подпишу».
«Ты же сам предлагал мне разводиться? Каждый день. Что изменилось?».
«Наверное, все, Поль. Я многого не помню, но одно знаю точно – я не из тех, кто отказывается от ответственности».
"Мне нужно время, Родион. Я хочу подумать. Пожалуйста, не заставляй меня делать опрометчивый выбор".
"Хорошо, пока. Звони, если что".
Подъезжаю к заводу и бреду по заснеженной тропинке к знакомому до боли входу. Поднимаюсь на второй этаж и распахиваю дверь своего кабинета. Он так и остался свободным – кому нужна каморка с крошечным окном? Моя маленькая обитель, уютный мирок, где я создавала чертежи кораблей. Черта с два я откажусь от наследства! Я слишком люблю то, что делала, чтобы позволить Кириллу распродать завод и промотать деньги. Он будет работать. Мы будем строить яхты и парусники, корабли и лодки.
– Анжела? – произношу в динамик внутреннего телефона, вызывая секретаршу.
– Полина Романовна, вы решили к нам наведаться? Ура! Кого позвать? Я и не заметила, как вы прошмыгнули.
– Так тебя и не было на рабочем месте, – улыбаюсь я. – Алексей у себя? На третьем?
– Да, позвать?
– Да. И главного бухгалтера тоже.