Глава 32

– Антон хороший парень. И что тебя не устроило? – цокает языком мама. – Может быть, то, что он вообще не должен был знать о фиктивности брака? Господи, мама! Это была тайна! Я вам сказала, чтобы вы меня поняли, чтобы не считали предательницей, а теперь об этом знает сколько человек? Антон, его родители, соседи? Кто, мама? Я впервые позволяю себе так разговаривать с мамой. Не потому, что вдруг набралась смелости, а потому что сейчас, как никогда прежде, есть ощущение, что все идет коту под хвост. Я ни на шаг не приблизилась к Кириллу. Точнее, приблизилась я, конечно, очень сильно. Максимально, я бы даже сказала, но с разоблачением имеются проблемы. Он не соответствует образу того монстра, который может напиться перед операцией и забить болт на пациента, его обожают все, кого он оперировал, к нему тянется персонал, и его уважает начальство. Когда я устраивалась в клинику, где работает Саенко, ожидала увидеть другое. Например, что его ненавидят, что он держится в больнице благодаря связям отца, но по факту… по факту он незаменим. И сказать об этом маме у меня не поворачивается язык. – Ты тянешь время, милая… неужели эта мразь насколько ответственна? Может, он что-то подозревает? – Я… не знаю. Я ни разу не видела его пьяным на работе. – Ладно, не пьяным, у него что, других нарушений нет? Я уверена, можно… – Ничего, мам… я успела найти нарушения у многих, но не у него. Мама прищуривается, смотрит на меня подозрительно, будто я могу ей соврать. – Ты, часом, не влюбилась? – Мам… – Люда! – восклицает отец. – А что? Она делает все спустя рукава. Ей будто и не надо сажать его за решетку. – Она не обязана. – Не обязана, но сама заварила кашу. Замуж вышла за Билецкого же не просто так? Или ты сказала нам, что будешь мстить, лишь бы мы отстали? – Люда! Мама, конечно, не реагирует на отца. Не помню, чтобы у него хоть когда-то получалось ее остудить, тем более сейчас, когда я вижу в ее глазах столько боли и ненависти. Она не услышит, даже если я попытаюсь сказать. Поговорить можно с отцом. Он с ситуацией давно смирился, не пытался мстить или требовать справедливости, потому что Сонечку все это не вернет, даже если все получится. Папа отпустил свою младшую дочку. Ему тоже было больно и тяжело, но он не жаждет мстить, я вижу это по его взгляду и молчаливости. Ему еще в прошлый раз не понравилась моя идея, но противоречить он не решается из-за матери. – Скажи мне! – Я стараюсь, мама, но я не вижу ничего, что можно использовать. Мама нервничает. Поднимается из-за стола, включает чайник, засыпает кофе в чашку и со звоном бросает туда ложку. Развернувшись, смотрит на меня так пристально, что хочется раствориться в воздухе. – А муженек твой почему не приехал? Испугался? – Он… работает. – Выгораживает, небось, преступников. Я чувствую себя злодейкой, виновной во всех смертных грехах. Особенно сейчас, когда мама смотрит на меня так же, как когда-то в детстве, стоило мне провиниться или что-то сделать не так. Она цокает языком, корчит гримасу “снова ничего без меня не можете” и начинает рассказывать свое видение. Планировать, когда исполнитель не ты, а кто-то другой, всегда очень удобно. Я слушаю шикарный план, исполнителем которого мама предлагает мне стать. Все просто. Нужно подсыпать ему в кофе или чай специальный препарат. Наркотик. У него нет вкуса и запаха, поэтому он ничего не поймет, а мне останется только снять итог выполненной работы. – Люда! – ошарашенно произносит папа. – Ты в своем уме? Предлагаешь сделать дочку соучастницей? – А что ты предлагаешь?! – тут же восклицает она. – Может, оставим все, как есть? Или ты придумаешь план, Степа? Я хочу его посадить, ясно вам?! Он должен сидеть. Обязан! Гнить в камере за то, что сделал с нашей девочкой. Мама бросается в слезы, папа начинает ее утешать, я еще больше хочу исчезнуть. Жаль, что такой возможности у меня нет, потому что видеть, как мама страдает, я не могу. И сделать тоже ничего не могу. То, что мама предлагает – бесчеловечно по отношению к Кириллу и по отношению к пациенту, которого он будет оперировать. У меня не поднимется рука, но видеть страдания матери мне тоже не под силу. – Я бы сама это сделала, – голосит без остановки. – Подсыпала бы этой мрази то, что он заслуживает, но я не так близко к нему, как ты. – А другие пациенты, мама? Если он не сможет провести операцию, ты думала, что будет с ними? – Сделай так, чтобы это была не срочная операция, ты же можешь, – мама вытирает слезы и оживляется. – Ты можешь, малыш… Ужасно то, что я действительно начинаю об этом думать. Прикидываю в голове, как можно провернуть предложенную схему. – Вась… – мама обхватывает мои ладони своими, растирает их. – Ты умная девочка у меня. Справедливость не восторжествует. Иногда зло можно победить только злом. – Ты совершаешь ошибку, Люда, – резко говорит отец и покидает кухню, громко хлопнув дверью. – Папа не понимает, малыш… никогда не понимал. Он не любит вас так, как люблю я. Он вас не вынашивал, не страдал всю беременность. Такое может понять только мама. Но ему тоже станет легче, когда он увидит виновника за решеткой. – А если он не виноват? Я ляпаю то, что крутится в моей голове с момента, как я устроилась работать в клинику. Я не знаю точно, что произошло в день смерти сестренки, потому что мне многого не говорили, но я вижу, что Кирилл дорожит своими пациентами. На свадьбе он предстал в невыгодном свете, я верила, что он виновен, но сейчас мне очень трудно с этим смириться, потому что я работаю с ним бок о бок, я разговариваю с ним, я учусь у него и с уверенностью могу сказать, что он – хороший врач. – Что ты такое говоришь? Мама отбрасывает мои ладони и смотрит, как на прокаженную. – Невиновен? Тебе промыли мозги? Ты говорила с кем-то из них об этом? Они и не такое расскажут! Тебе в больнице любой скажет, кто был на смене и кто не смог прооперировать нашу малышку, Василиса! Я опускаю взгляд, борюсь с собой, лишь бы не согласиться. Сколько я себя помню, я всегда пыталась стать любимой дочкой. Той, которой будут гордиться и восхищаться так же, как и Соней. Я любила сестру, обожала ее. Соню нельзя было не любить. Она была лучиком света в серых буднях. Я знала, что родители относятся к ней лучше, чем ко мне. Красивая одежда всегда в первую очередь Соне, новое украшение тоже сестре. Даже сладости нам иногда покупали не поровну. Нет, конечно, вручали их нам вместе, но потом Сонька приходила в комнату и молча протягивала мне конфеты, шоколад или фрукты. Она со мной делилась, когда мама втихаря давала ей что-то. Папа не давал, я знаю, потому что любил нас одинаково. Он не делал исключений, в отличие от мамы. Мне всегда хотелось быть маминой гордостью, и сейчас у меня вроде как есть шанс. – Так, хватит! – на кухню влетает отец. Берет меня за руку и буквально силой вытаскивает в коридор, в приказном тоне просит обуваться и на требования мамы объясниться не реагирует. – Идем… Папа выталкивает меня на лестничную площадку, следом вниз на улицу. Мама за нами не идет, но кричит вслед папе, что он может не возвращаться. – Даже не думай, поняла меня? – папа останавливается на улице, встряхивает меня за плечи. – Не смей! Мама одумается и сама жалеть будет, но ты на себя возьмешь непоправимое, поэтому даже не думай. Взяв с меня обещание, что я не стану ничего предпринимать, папа выдыхает и провожает меня до остановки транспорта, откуда я доберусь до автобуса, которым поеду домой. Марк настаивал на самолете, но я отказалась. Дорожные путешествия всегда приносили мне особое удовольствие. Уже на своем месте в салоне я снимаю пальто и вешаю его на крючок, а когда лезу в карман, чтобы достать наушники, нахожу там небольшой сверток, который я туда точно не клала. Мне не нужно думать, что это, я сразу же все понимаю. Мама не побежала за нами, потому что уже передала мне то, что должна была. Я прячу сверток в карман и откидываюсь на спинку сиденья. Дорога за мыслями пройдет незаметно.