Глава 30

Милана Прошло две недели, Мирон почти оправился. Но он очень упрямый мужчина. Волевой. Просто так лежать и восстанавливаться Мирон не смог. Он работал дома, даже устраивал деловой обед у нас в столовой. Мирон рвался в офис, но Арон обложил нас всех охраной и посоветовал пока сидеть дома. Мы обедали вместе. Его партнёры хвалили меня за интерьер дома и вкусную еду, называя прекрасной хозяйкой, не подозревая, что я вообще не имею к этому отношения. Так необычно ощущать себя настоящей женой. Нас навещала бабуля. Точнее, Мирон попросил пригласить ее на барбекю. Мы накрыли стол на улице и ужинали на свежем воздухе. О ранении Мирона бабуля не знала, этот факт вообще скрыт от общественности. Поэтому мы просто сказали, что у моего мужа прихватило спину. Мирон благодарил бабушку за мое прекрасное воспитание. Они вообще разговаривали обо мне в третьем лице, словно я не с ними. Бабуля по-прежнему смотрит на моего мужа строго и с подозрением, оценивая. Но мне уже не страшно. Стало легче после того, как моя ложь превратилась в правду. Я люблю Мирона и действительно замужем, а не понарошку, как раньше. Мы стали ближе. Много разговариваем, узнавая друг друга. По вечерам смотрим фильмы в спальне Мирона, валяясь на кровати. Он балует меня, заказывая любимое: фрукты, ягоды, шоколад. В общем, все, что откладывается на моих бедрах. И цветы. Моя комната вся в цветах. Каждый день свежие, разнообразные. Это случилось после того, как я сказала, что не знаю, какие цветы люблю. Теперь каждый день курьер приносит разные букеты. Мирон заявил, что так будет продолжаться до тех пор, пока я не определюсь. За прошедшие две недели меня ждало множество приятных сюрпризов. Несколько дней назад Мирон подарил мне комплект из белого золота и натурального жемчуга. Я просто засмотрелась на ювелирные украшения на экране ноутбука, и через пару дней они лежали на моей кровати. Не буду лукавить и говорить, что не люблю украшения и меня не порадовал подарок. Но… Это неимоверно дорого. Я понимаю, что Мирон не отдал последние деньги за украшения и его бюджет никак не пострадал. Но когда на дорогой подарок не можешь ответить тем же, чувствуешь себя неуютно. Не могу этого объяснить, просто чувствую себя в долгу. Мой муж не романтик, все подарки он дарит принудительно, не желая ничего слушать. Просто факт. Вот сережки, кольцо и колье, это теперь твое. Вот цветы, скажи спасибо и наслаждайся. Иногда это забавно. Ну вот такой характер, принимаете его таким, какой он есть, другим в своем возрасте он уже не станет. Близость… Он постоянно меня касается, иногда нежно и аккуратно, когда смотрим фильм и я лежу у Мирона груди. Приятно до мурашек, чувствовать его ласковые руки. Иногда грубо и резко, особенно с утра, словно всплеск тестостерона. Ловит меня в коридоре, прижимает к стене, хватает за подбородок, не позволяя увернуться и прийти в себя. Целует, целует, целует, лишая дыхания. Будоражит, сводит с ума, заставляет сгорать в своем огне. Но дальше прикосновений и диких поцелуев не заходит. Я не могу проявить инициативу, поскольку вообще не представляю, как это сделать, внутри барьер, который я не могу преодолеть, а Мирон держит дистанцию… Спустя три недели, мой муж почти здоров. Есть некоторые осложнения и последствия, как после любой операции, но они не столь критичны и корректируются питанием, своевременным приемом лекарств и витаминов. Мы летим в Берлин. У Мирона там дела, и он настоял, чтобы я составила ему копанию. За исключением Таллина, я никогда не была в Европе. Как-то не приходилось, да и не было средств на путешествия. Поездка деловая, как разъясняет Мирон, и поэтому нам некогда рассматривать достопримечательности и любоваться красотами. Из аэропорта мы сразу едем на встречу с немецким партнером. Я ничего не понимаю по-немецки, в отличие от Мирона, поэтому просто пью прохладительные напитки и рассматриваю центр Берлина в панорамное окно офиса. Около часа Мирон что-то бурно обсуждает с пожилым педантичным немцем, периодически изучая какие-то бумаги, а после меня отвозят в отель, оставляя одну. Мирон простит отдохнуть и набраться сил, а сам уезжает смотреть какие-то объекты. Я рада помочь мужу, поддержать, содействовать, но тут я ему совершенно не нужна, кажется, больше мешаю и не понимаю, что здесь делаю. Принимаю душ, заворачиваюсь в большое отельное полотенце, распахиваю окно, сажусь в кресло-качалку и просто смотрю в окно. Мне открывается вид на простую улицу: булочная, несколько кафетерий, «Макдональдс», аптека, супермаркет, стоянка и идущие мимо люди. Вот и все, что мне удается посмотреть в Берлине. На большее не рассчитываю, поскольку Мирон присылает сообщение, что через пару часов у нас самолет. Мы опять мчимся в аэропорт, опаздывая. Но когда начинается посадка, я понимаю, что летим мы далеко не в Россию, а в Италию. Молча соображаю, что происходит, и следую за мужем в самолет. – У нас еще одна встреча в Италии? – спрашиваю я, когда мы располагаемся в креслах. Мирон долго осматривает меня, загадочно улыбаясь. – У нас медовый месяц в Италии, – совершенно спокойно сообщает он мне. – Ну, не совсем месяц. Но неделя – точно, – отворачивается и удобнее располагается в кресле, а я так и продолжаю смотреть на него, хлопая ресницами, не смея задавать вопросов. Это было неожиданно. – Свадьба была фиктивная, а медовый месяц настоящий, – зачем-то произношу, находясь в растерянности. – Да, – уверенно кивает он. – Брачная ночь должна состояться в красивом месте. – У меня… – не знаю, как сказать об этом мужчине. Будет стыдно, если это выяснится в процессе. – Ну… такие дни… когда… – О боже, никогда не рассказывала о месячных мужчине! Особенно романтично это делать в самолете, направляющимся в Италию. Только со мной такое могло произойти. Кусаю губы… Зачем я вообще сейчас затеяла этот разговор?! – Какие дни? – прищуривается Мирон, не понимая меня. И я не нахожу ничего глупее, как начать выдавать идиотские сравнения. – Красные дни календаря… – Мирон хмурится. – Гости из Краснодара… – Боже, что я несу? На лице моего мужа недоумение. – Критические дни, – уже почти шепотом выдаю я и начинаю заливаться краской. – Что? – Мирон смотрит на меня, как на ненормальную. – Менструация? – наконец догадывается он. Лучше бы я сказала так, это не выглядело бы так глупо, как сейчас. – Да, – киваю, чувствуя, как щеки уже горят от стыда. Мирон сжимает губы, качает головой, а потом не выдерживает и начинает смеяться, запрокидывая голову на спинку кресла, а мне хочется провалиться сквозь землю. – Гости из Краснодара? Красные дни в календаре? – сквозь смех переспрашивает он. – Серьезно? Отворачиваюсь. Нелепей я себя еще не чувствовала. Злюсь, сама не знаю на кого. – Милана, – насмешливо зовет меня. Не оборачиваюсь. Тишина, берет меня за руку, целует пальцы. – Посмотри на меня. – Оборачиваюсь. – Не нужно ничего выдумывать, говори как есть. Это все естественно. Как ты себя чувствуешь? – Нормально, немного тянет живот, слабость, но завтра все пройдет, у меня всегда так. – Надо было раньше сказать, мы бы задержались в Берлине. – Я была не в курсе твоих планов. – Ну я же говорил, что романтик из меня так себе, – целует мою руку. – Может, обезболивающее? Воды? Откинь кресло, поспи, – уже заботливо произносит он. – Все нормально, давай не будем заострять на этом внимание. Мне неловко. – Нет, – качает головой Мирон. – На всем, что связано с тобой, мы будем заострять внимание. – Я должен знать о тебе все, даже твой цикл. – Это женские дела. – А ты моя женщина. *** Италия прекрасна. Мы не остановились на одном городе. Милан, Верона, Венеция, Пиза, Флоренция, Рим, Неаполь. Каждый день новый город и новые впечатления. Я влюбилась в эту страну, просто без ума от нее. Да, где-то Мирон не романтик, но он умеет дарить впечатления и удивлять. Мы остановились в Сорренто. Город, занимающий целый полуостров, омываемый теплым морем, с потрясающими видами на Неаполь и вулкан, с роскошными апельсиновыми и лимонными садами. Сорренто пахнет морем, апельсинами, пиццей, дорогим терпким вином и изысканным сыром. Пахнет солнцем и свободой, и все эти ароматы врываются на террасу нашего номера. В Сорренто мы просто отдыхаем. Тихо, неспешно, умиротворённо. Никогда не видела более потрясающего заката. Вид из отеля на скале над морем бесценен. Никогда вживую не видела ничего, более прекрасного. Мы сидим на террасе на небольшом плетеном диване с множеством подушек и пьем вино. Я в легком сарафане из приятного тонкого материала, который мы купили в местном бутике, а Мирон в бежевых штанах и футболке. Непривычно видеть его таким расслабленным, мягким и домашним, словно кот. Облокачиваюсь на его грудь, наслаждаясь близостью, и отпиваю терпкого вина, чувствуя, как кружится голова, то ли от алкоголя, то ли от воздуха и впечатлений, то ли от его наглой ладони, поглаживающей мой живот. – Спасибо, – произношу я. – Это самая прекрасная неделя в моей жизни. Незабываемо. – У нас будет еще много таких недель, котенок. – Улыбаюсь, отставляя бокал, устраиваясь поудобнее. – Я рад, что тебе понравилось. Как ты себя чувствуешь? – Очень хорошо. – Хм, – усмехается, берет меня за подбородок, поворачивая к себе, заглядывает в глаза. Огонь бывает черным. – Очень сложно быть с тобой рядом, спать в одной постели, прикасаться, целовать и не обладать тобой, – понижает тон, прекращая улыбаться. Я понимала, что наш медовый месяц подразумевает секс. И была готова… Нет, лгу, не готова… но… Страшно. Я боюсь любой боли. Сердце ускоряет ритм, бабочки трепещут, кидает в жар. – Хочу тебя, котенок, – произносит Мирон. – Никого так не хотел. – Я боюсь, – признаюсь я. – Тебе станет легче, если я скажу, что тоже боюсь? – Не верю, что ты чего-то боишься, – нервно усмехаюсь, начиная рвано дышать. – Я аккуратно, малышка. Невыносимо больше терпеть, – его голос тоже срывается. Он утыкается носом мне в волосы и глубоко вдыхает. – Не терпи, – сглатываю, не в силах больше говорить, сковывает. – Расслабься, – голос у него глубокий, хриплый, вызывает мурашки по коже. Он притягивает меня к своим губам, не целует. – Но сначала хочу твое удовольствие, ты ведь мне его подаришь? – Выдыхаю ему в губы, словно попадая под гипноз. От Мирона пахнет по-особенному. Такой аромат с легкой кофейной горчинкой. Изыскано, но далеко не сладко. Терпко. По-мужски. – Идем, – поднимает меня и тянет за собой в комнату, к большой двуспальной кровати. Останавливаемся. Мирон подхватывает подол моего сарафана и снимает платье через голову, отшвыривая в кресло. Остаюсь только в трусиках. Руки дергаются к груди в желании ее прикрыть. Я не специально, на рефлексах. – Не смей! – в приказном тоне говорит Мирон, и мои руки безвольно повисают вдоль тела. Рассматривает, словно трогает глазами, вынуждая тело гореть. – Красивая, – тянет он, втягивая воздух. Снимает с себя футболку, кидая ее к моему платью, и толкает, вынуждая упасть на кровать. Дух перехватывает от падения на мягкие подушки. Стискиваю простыни в ладонях и закрываю глаза, когда Мирон забирается на кровать и нависает надо мной. Все, что я знала о близости и интиме до этого, оказалось лишь холодной теорией, а на практике… Это сладко, это невыносимо хорошо, до дрожи, до замирания сердца, до потери сознания. Это больно и мучительно, я буду рваться и плакать, но никогда не пожалею, что в моей жизни случилась эта ночь. Поскольку этой ночью я узнала, насколько сильно принадлежу Мирону, и отдала ему все до последней капли. Мирон На моем счету сотни женщин, но ни одна не сравнится с этой чистой девочкой, настолько чистой, что не хочется пачкать. Но сдерживаться больше невыносимо. Пока приходил в себя после операции, она была рядом. Я думал, меня разорвет от желания. Одному богу известно, чего мне стоило сдержаться. Я засыпал и просыпался с самыми грязными мыслями о ней. Злился. Но состояние здоровья не позволяло сделать это полноценно… Нависаю над ней, пытаясь держать себя в руках и, как обещал, сделать все аккуратно. Оказывается, это чертовски сложно, словно у меня тоже все впервые, хотя, наверное, так и есть. У меня впервые такая нежная и красивая девочка. Девочка, которая запала куда-то очень глубоко, не хочется отпускать. Прикасаюсь к сладким дрожащим губам, но не целую, дышу с ней одним воздухом. Упругая грудь идеально ложится в мою руку. Милана хоть и дрожит, но все равно выгибается в моих руках, предлагая себя. Моя отзывчивая малышка. Сдерживает стон, а так хочется ее послушать. Тело не слушается, рвется сделать это грубее, резче, как привык. Кожу покалывает от возбуждения, дыхание вибрирует. Не разорвать бы ее, такую нежную. Продолжаю ласкать грудь. Слегка сжимая, потирая твёрдую вишенку соска, все-таки впиваясь в пухлые губы, глотая ее стон, съедая все, что она мне дает, предвкушая, что получу намного больше. Сплетаю языки, не позволяя ей вести в этом поцелуе, пуская ее нежный вкус по своим венам. Отпускаю грудь, исследуя хрупкое тело, бархатную кожу, сжимаю бедро сильнее, чем нужно, но устоять невозможно. Нет, так не пойдет. Так я долго не протяну. Италия, вид за окном, закат, вино и теплый бриз – все это создано мной только для этой ночи. Для этой девочки, ради того, чтобы ей навсегда запомнилась эта ночь, ради того, чтобы стереть боль, которую я причиню, замаскировав ее ярким впечатлением и обстановкой. Отрываюсь от ее губ, хватаюсь за трусики и тяну их вниз. Сопротивляется. Неосознанно, на инстинктах, но я непреклонен. Сдёргиваю с ее ножек ненужный сейчас нам кусок кружевной ткани, подношу к лицу, вдыхаю терпкий запах ее возбуждения. Усмехаюсь, когда Милана шокировано распахивает глаза. Моя неискушенная девочка, тебя еще ждет много открытий. Ох, чёрт, ничто так не возбуждает, как понимание того, что я стану тем, кто введет ее в мир греха. Встаю с кровати, осматривая Милану. Ножки сжимает, стискивает руками простыни, дышит рвано, прикрывая глаза. Я заставлю тебя смотреть и сгорать от желания. Снимаю боксеры. Беру девочку за руки, тяну на себя, вынуждая сесть. Смотрит куда угодно, только не на мой пах. Ох, девочка, все не так страшно, как ты предполагаешь. Мы еще с тобой такое вытворим, тебе и не снилось пока. Привыкай. Я ненасытный. А с тобой так вообще нереально сдерживаться. Сажусь позади нее, расставляя ноги. Тяну Милану на себя, помещая ее попку между своих ног. Напротив нас большое зеркало, встроенное в шкаф-купе, и мы в нем отражаемся. Впечатываю ее бедра в свой пах и втягиваю воздух. Член дергается, становясь каменным. Пульсирует настолько сильно, что девочка это чувствует. – Ляг на меня, откинь голову, расслабься. Мы пока поиграем, – убираю ее волосы в сторону, впечатываю губы в ее ушко, кусаю за мочку, обвиваю руками талию, веду к подрагивающему животику, поглаживаю. Милана зажмуривается, затаив дыхание. – Нет, открой немедленно глаза и смотри в зеркало! Тянусь к светильнику на тумбе, щелкаю кнопкой, освещая нас, чтобы ей стали видны детали. Красиво. Хочется запечатлеть этот момент. Особенно ее пьяные глаза, подрагивающие губы и нежное красивое тело. Подчиняется, смотрит, уже смелее разглядывая то, как я веду руками вверх, обхватываю грудь, сжимая, ласкаю сосочки, оттягиваю их. Вздрагивает, когда я сжимаю розовые бусинки, еще и еще, чередуя с лаской. Дышу ей на ушко, смотря, как по ее шее разбегаются мурашки. Даже в этой неспешной прелюдии есть свой кайф. Мучительный, мазохистский кайф для меня. Когда тело выламывает от перевозбуждения. – Раздвинь ножки и согни их в коленях, – прошу ей на ушко, проводя по раковине языком. Голос хриплый, грубый, но по-другому сейчас не могу. Медлит, чертовски долго решается раскрыться передо мной. Не выдерживаю, сам сгибаю ее ноги, разводя их в стороны как можно шире. А там центр нашего удовольствия. Такая гладенькая, розовая, невинная, красивая. Зажмуриваюсь на секунду, стискивая челюсть. Что я там хотел с ней сделать? Ах да, мы пока играем. – Очень красивая, – шепчу ей, веду одной рукой вниз, между ножек, накрывая промежность ладонью. – Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? М? – усмехаюсь, когда Милана, сдерживая стон, кусает губы и захлопывает глаза. – Открой глаза! – рычу, кусая мочку уха. Послушная, распахивает веки. – Это все сегодня станет окончательно только моим! Смотри! – на просьбы уже не способен, только приказы. Раскрываю двумя пальцами нижние губки, демонстрируя Милане, насколько она влажная и блестящая. Скольжу пальцами глубже, немного вхожу. Совсем чуть-чуть, натыкаясь на преграду. И меня кидает в пот. Возбуждение зашкаливает, член уже болезненно ноет. Мышцы ее лона сжимаются, стискивая мои пальцы, и меня сносит. В глазах искрит от разряда. Это что-то запредельное. – Какая мокрая, горячая и очень узкая девочка, – шепчу ей на ушко. Возбуждение и оргазм женщины в первую очередь зарождаются в голове. Женщину нужно подогревать визуально, словами, играя на ее стыде, и тактильно, чередуя нежность с грубостью, иногда с болью. Но это мы оставим на потом. Ох, как-нибудь я сладко отшлёпаю эту упругую попку, которая сейчас вжимается в мой пах. Она вся в моей власти, уже не боится, наблюдая за мной, медленно моргая, пальчики на ножках поджимает, опускает ладони на мои ноги, царапает от нетерпения. Скольжу пальцем по складочкам, собираю влагу, распределяю ее по клитору, массируя, смотря, как Милана прогибается, открывает рот, глотая воздух. – Стони, моя сладкая девочка, хочу тебя слышать. Послушная. Выдыхает, издавая стон, когда я играю с клитором, потирая его пальцами немного сбоку, в самой чувствительной точке. – Ты когда-нибудь делала это сама? – вкрадчиво спрашиваю, сжимая ее клитор. Молчит, закатывая глаза. – Отвечай! Ласкала себя? – Кивает. – Ммм, как интересно. Покажи мне, хочу это видеть. Распахивает глаза, смотря на меня в зеркало. Усмехаюсь, беру ее руку, тяну к нашему сладкому месту и прижимаю ее пальчики к клитору. – Вот так? – веду ее пальцы к входу, собираю влагу и возвращаю к клитору, массируя его. – Так?! – опускаю голову и кусаю кожу на ее шее. – Отвечай, – уже агрессивно вдавливаю ее пальцы. – Да-а-а-а, – со стоном выдает она, начиная содрогаться. Милане уже трудно контролировать себя и удержать глаза открытыми. Согласен. Очень возбуждающее зрелище, можно кончить только от вида. Член каменный, болезненно ноет, требуя разрядки. Девочка пытается сжать ножки, но я не позволю, удерживая их распахнутыми. – Продолжай сама, массируй, – голос предает, становясь стальным. Милана замирает, а потом начинает ласкать себя, растирая набухшую вершинку. Вашу мать! Выть хочется. В голове шумит, слышу только ее рваные стоны и гул собственной крови в ушах. Я сам на грани. Если она немного вильнёт бедрами, я кончу. И все, преграды между нами стираются. Девочка теряет стыд в погоне за наслаждением, сама шире разводит ноги, приподнимает бедра, лаская себя пальчиками, пока я терзаю ее соски, причиняя легкую боль, сжимая их. Грубо отталкиваю ее руку, кусаю за мочку и быстро массирую клитор. И все, девочка содрогается, кончая, хватаясь за мою кисть, призывая остановиться. Постанывает, хватая воздух ртом, закатывает глаза, запрокидывая голову. Не позволяю ей опомниться, переворачиваю, подминая под себя, вдавливая в матрас. Закидываю дрожащие ножки на свои бедра, упираюсь головкой члена в мокрое лоно и резко вхожу, одним грубым толчком прорывая плеву… Милана вскрикивает, широко распахивая глаза, начиная дрожать сильнее, и кусает меня за плечо. Мало соображаю, но каким-то чудом торможу себя, замирая в ней. В глазах темно, сердце отбивает грудную клетку. Бедра сами совершают плавный толчок, и из глаз девочки скатываются слезы. Мила начинает рваться, упирается руками в мою грудь, пытаясь оттолкнуть. Хнычет, мечется. Бл*дь! Это было слишком резко и слишком грубо! Я животное, мне просто крышу сорвало. Замираю. Больше не двигаюсь, хотя разрывает от перевозбуждения. Прижимаю, опускаюсь, утыкаюсь носом в ее шею, целую. – Тихо, тихо, все, я больше не двигаюсь. Прости, котенок. Девочка затихает, всхлипывая. – Я знаю, это больно. Попытайся расслабиться и впустить меня, ты сильно сжимаешься, – шепчу ей, уговаривая. Поднимаю голову, сглатываю, когда вижу слезы, текущие из-под закрытых век. Зацеловываю их, собирая губами. Целую соленые губы, всасывая, лаская. – Раскройся, расслабься, я выйду, и все закончится, – она так туго меня стискивает, что мне самому больно. Сам не верю в то, что говорю, но я собираюсь остановиться. Еще никто не умирал от неудовлетворенного желания. – Нет, не нужно, продолжай, пожалуйста, – просит, всхлипывая. Обвивает мою шею, тянется к губам, целует. – Ну как я продолжу, когда ты плачешь, котенок? – выдыхаю в ее губы, отвечая на соленый поцелуй. – Я тебя так люблю, – вдруг признается она. Мне еще никогда не говорили о любви со слезами на глазах. Что творит со мной эта девочка? Я и так не молод. До инфаркта недалеко. Такой спектр эмоций мы сейчас выдали. – Я хочу быть твоей по-настоящему, – хнычет, царапая мою шею. – Пожалуйста, продолжай, – раскрывается, расслабляет мышцы, виляет бедрами, призывая меня двигаться. – Моя любимая девочка, – приподнимаюсь, упираясь руками в матрас, и начинаю медленно двигаться, внимательно наблюдаю за ее эмоциями. – Теперь моя. Она такая горячая, тугая, бархатная. Прекращает плакать, внимательно смотрит на меня, поглаживая перекатывающиеся мышцы на моих руках, плечах. Всхлипывает, когда ускоряюсь, уже не сдерживаясь. А ведь я тоже безумно ее люблю. Нас словно вскрывает. Это не просто секс, это гораздо глубже, как ритуал принадлежности друг другу, тону в ее глазах с хрустальными слезинками, так быстро приходя к пику наслаждения. Последние точки снова грубые, глубокие. Это опять слишком, и Милана вскрикивает. Но я плохо соображаю, резко выхожу из нее, опускаю глаза вниз, смотрю, как кончаю на ее живот. Запрокидываю голову, хватаю воздух, ища равновесие. Я много чего пробовал и практиковал, от классики до легкого доминирования, но никогда мне не было так хорошо, глубоко и проникновенно. Чтобы пробивало до самого сердца. Я пропал. Нет меня. Есть только всепоглощающее чувство к этой маленькой девочке. Мне кажется, если она сейчас попросит меня убиться на хрен, я убьюсь, только чтобы ей было хорошо. Ах, вот как ты выглядишь, любовь. Жестко. Но парадокс в том, что идешь на это добровольно и с удовольствием.