Глава 17. Стоп-слово

Фил

Усмехаюсь и щёлкаю разбитыми пальцами по оплётке руля.

— Это единственное, что тебя сейчас волнует, Румянцева?

Совершенно точно — я влип! Под натиском эмоций глупой рыбёшкой попался на крючок.

— Соколов! — не унимается Пуговица. — Где ты научился водить?

Аня опять включает в себе строгую учительницу и буравит меня взглядом. Ну вот и что я должен ответить? Здесь и сейчас не самое время для правды, а врать уже осточертело. А потом вспоминаю, что по легенде я всё ещё страдаю от амнезии.

— Не знаю. Наверно, в автошколе, как и все, — мотаю головой, изо всех сил стараясь не рассмеяться, а сам начинаю вихлять по дороге, мол, не так уж хорошо и вожу.

— Автошкола? В Дряхлово? — Недоумение с лица Румянцевой можно есть ложкой, и она, чёрт возьми, права!

Вечно я забываю, что Соколов — простой деревенский мальчик, да ещё и моложе меня на пару-тройку лет.

— Я понял! — Хлопаю по рулю и от волнения проезжаю очередной перекрёсток на красный. — Нас наверняка учили водить трактор или комбайн. Знаешь, профориентация там всякая!

Выдыхаю с облегчением: отговорка получилась вполне себе сносной. Правда, Румянцева, похоже, не верит. Можно подумать, она хоть раз сидела в тракторе!

— Не переживай, Анют, — небрежно отмахиваюсь и снова нарушаю ПДД, на сей раз едва не сбив дворнягу на пешеходном. — Здесь всего две педали — это проще пареной репы!

Хотя по количеству штрафов, которые в скором времени, я уверен, прилетят почтовым приветом на адрес Царёва, уже и сам начинаю сомневаться в способности управлять тачкой.

— Так ты ещё и тракторист? — Вынырнув из размышлений, Аня морщит свой аккуратный носик, а потом как давай хохотать на весь салон. — Господи, Соколов, с тобой час от часу не легче!

— А что, трактористы нынче не в почёте? — глупо, конечно, но становится обидно за Илюху. Хороший же парень! Ну да, заблудшая овца! Не пропади он, разве угнал бы я тачку? Да и оправдываться перед Румянцевой сейчас не пришлось бы! Впрочем, я ему благодарен: за девчонку напротив, за жизнь, что гейзером бьёт изнутри, за новый опыт и бесценные воспоминания. И мне, честно говоря, неприятно, что Аня сейчас судит по обложке…

— Илья, остановись! — Вмиг перестав смеяться, Румянцева отворачивается к окну. Неужели я угадал?

В ушах начинает неистово шуметь от накатывающего разочарования, а нога сама вдавливает в пол педаль газа.

— Соколов, ты чокнутый?! — вскрикивает Аня, сильнее хватаясь за поручень над головой. — Остановись немедленно!

— И не подумаю! — бросаю в ответ и резко перестраиваюсь сначала в левый ряд, потом в правый. И так по кругу. — Давай скажи, девочка, что никогда не посмотришь на такого бесперспективного парня, как я. Зачем тебе нищий баянист-неудачник с корочками тракториста, верно?

Но Аня словно не слышит. Крутит головой по сторонам и теребит подол короткой юбки.

— Идиот! — верещит Анька, продолжая озираться. — О чём ты вообще думаешь?!

— О тебе, Румянцева! С утра до ночи — об одной тебе!

— Илья, я прошу тебя, остановись! — кричит в запале и закрывает лицо руками.

Бью по рулю, словно тот виноват во всех смертных грехах, а потом съезжаю на обочину — резко, поднимая клубы придорожной пыли. Мимо пролетают автомобили. В лобовое бьёт свет от фонаря. Но я вижу только Аню — перепуганную, взволнованную и, видимо, всё-таки не мою. Вжавшись спиной в кресло, она продолжает прятаться от меня за хрупкими ладошками и дрожать всем телом.

Отлично! В качестве простого парня я гожусь разве что на роль друга. Такие, как Румянцева, в баянистов не влюбляются, а трактористам не признаются в любви.

Я снова стучу по рулю. Меня распирает от любопытства: интересно, скажи я сейчас Пуговице, что никакой не нищеброд, как быстро её принципы полетят ко всем чертям? Впрочем, это я сейчас и проверю!

— Знаешь, Ань… — Голос мой, охрипший от чужой нелюбви, звучит негромко и заглушается беспокойным, шумным дыханием Пуговицы, а ещё сиянием за окном — ярким, с примесью красного и синего, которое я его почти не замечаю. — Мне так хотелось, чтобы ты полюбила меня. Не из-за денег или положения…

— Соколов! — перебивает Румянцева и отстёгивается. Жадно смотрит по сторонам. Что она все время пытается разглядеть в ночи? Пути к отступлению?

— Не перебивай! — Сердце сводит от боли. Ещё пара слов, капля правды, и мы разбежимся навсегда. Румянцева поймёт, кого упустила, а я… наверно, окончательно разочаруюсь в этой долбаной жизни.

— Не перебивать? Ты серьёзно? — Она машет своим длиннющим хвостом, продолжая с опаской вглядываться то в одно окно, то в другое, а потом поворачивается ко мне. Знает, как безнадёжно тону в её глазах, видит, как схожу с ума от желания прикоснуться, и удивляет. Снова.

— Какой же ты дурак, Соколов! — Она хватает меня за ворот футболки и тянет к себе. — Другого времени поговорить по душам не нашёл, да?

Я теряюсь в аромате её духов. Завожусь, как гоночный болид, от её близости. Хрен с ними, с принципами, я хочу эту девочку себе, и плевать, под каким предлогом.

— Анька… — выдыхаю её имя, пропадая навсегда.

— Да замолчи ты уже! — Под бешеный стук сердца Румянцева жадно впивается в мои губы. Это даже не поцелуй — скорее крик души, страстное отчаяние, шаг в бездну… вместе.

Аня проделывает с моими губами что-то неимоверное: бесстыдно проникает глубже, сладкими стонами парализуя слух. Я, и правда, больше ничего не слышу — только её голос, только биение наших сердец. Последнее, к слову, приобретает странное звучание — неритмичное, слишком громкое, отстранённое.

— Не отвлекайся, Соколов! — продолжая ласкать мои губы, прерывисто бормочет Пуговица. — Лучше сиденье отодвинь!

— Аня, — пытаюсь возразить, остановить её безумие, но Румянцева идёт ва-банк. Лишь на мгновение отстранившись, она скидывает с себя плащ и не раздумывая расстёгивает пуговицы на блузке. Боже! Пламя внутри меня приобретает нешуточные масштабы, а мозг…Хотя какой, к мухоморам, мозг?! Он давно растёкся лужицей у ног девчонки.

В два счёта сиденье отъезжает назад, и полуголая Пуговица садится на меня верхом. Снова целует, шаловливо запускает руки под мою футболку. Гладит тело, стонами лаская слух, а ещё извивается на мне в диком танце страсти. Неужели не понимает, что обратного пути нет?

И только дурацкий стук никак не даёт покоя. Так бьётся не сердце — так дубасят в стекло автомобиля, желая привлечь внимание водителя.

— Сделай вид, что не слышишь. Ну же! — прикрыв глаза, командует Аня и начинает бесстыдно скакать на мне, извиваясь при этом всем телом.

Здесь что-то не то! Слишком откровенные движения Пуговицы. Да что там — они явно опережают события!

— Аня! — Хватаю её за плечи и пытаюсь сконцентрировать свой помутнённый взгляд на её лице. — Что ты делаешь?

— Как обычно, — стонет, запрокинув голову. — Спасаю тебя, Соколов!

Хмурюсь. И только сейчас краем глаза замечаю автомобиль дорожно-патрульной службы в паре десятков метров от нас и ошарашенную физиономию одного из властелинов обочин. Молодой инспектор старательно прячет взгляд, но продолжает, скорее на автомате, стучать костяшкой указательного пальца в водительское окно.

— Не тормози, Соколов! — Аня страстно хватается за мои плечи и, продолжая создавать иллюзию близости, губами касается мочки уха. — Иначе нас сейчас арестуют. Точнее, сначала захотят выписать штраф за все твои закидоны на дороге, потом спохватятся, что у тебя вместо прав корочки комбайнера, а следом всплывёт, что мы разъезжаем на угнанной тачке, пока её владелец зализывает раны. Подыграй мне, Илюш! Вот увидишь, на нас плюнут и поедут дальше.

— Подыграть? Тебе? — Меня распирает от желания придушить чертовку прямо на глазах любопытного «дэпээсника», но я вовремя беру себя в руки, а потом понимаю: в этой игре правила придумывают оба.

— С удовольствием! — рычу, через плотную джинсовую ткань безжалостно нанизывая лгунью на своё нешуточное желание. — Только помни: ты сама об этом попросила.

— Думаешь, испугаюсь? — Моя наивная девочка даже не догадывается, какого ненасытного монстра разбудила во мне своей игрой.

— Проверим, Пуговица! — Оставляю на тонкой коже Аниной шеи следы жадных губ. — Если что, запомни стоп-слово…

— Какое? — прерывисто стонет мне прямо в ухо.

— Я люблю тебя.

Позабыв о непрошеном госте за окном царёвской тачки, Аня на мгновение замирает. Широко распахнув глаза, ждёт, что я всё обращу в шутку, но, видимо, ещё слишком плохо меня знает.

— Вообще-то, это целое предложение! — ворчит она, так и не дождавшись поблажки, и забавно хмурит бровки — этакое сочетание невинной наивности и откровенного вожделения!

— Зато, смотри, работает, — усмехаюсь ей в губы.

— Ага, — игриво облизывается Аня, а меня окончательно ведёт от её близости. И Румянцева это чувствует. Проводит язычком от одного уголка моих губ к другому и, пока мурлычу от удовольствия, спрашивает:

— А какое стоп-слово у тебя?

У девчонки явный талант сводить с ума одним только взглядом. Вот и сейчас, растрёпанная, и разрумянившаяся, с припухлшими от поцелуев губами, она смотрит на меня своими нереальными, кристально чистыми океанами, не подозревая даже, что тону в своей любви к ней безвозвратно. Какое, к чёрту, стоп-слово, когда мне до дрожи её мало?!

— У меня его нет! — хмыкаю, прикусывая язык. Наверно, не стоит сейчас ещё больше пугать Пуговку заявлением, что того никогда и не будет. Никаких остановок! Только не с ней! Не сейчас, когда я, кажется, научился летать.

— Тогда давай его тебе придумаем, — моя настырная девочка не умеет отступать.

— Я его тут же забуду, — честно признаюсь, расплываясь в блаженной улыбке. Крепче сжимаю Румянцеву в своих жадных руках и чувствую, как из её головы одно за другим вылетают не только стоп-слова, но и остатки здравых мыслей, уступая место томным вздохам и тихим стонам.

Кончиками пальцев вывожу узоры на бархатной коже и проклинаю упёртого гаишника с напрочь отбитой совестью. Неужели мужик не понимает, что сейчас он третий лишний?! А я так хочу потерять контроль. На волне страсти наделать нескромных глупостей, чтобы потом долго и счастливо их разгребать на пару с Аней.

— Твоя взяла, — несвязно бормочет она, растворяясь в моих руках, податливая, как пластилин, отзывчивая, желанная. И провалиться мне на этом месте, если Румянцева снова играет!

— Неужели сдаёшься, Пуговка? — Оставляю дорожку влажных поцелуев на тонких ключицах. Пожалуй, зря я отказался от стоп-слова! Вкус Анькиной нежности дурманит голову, а от аромата её кожи всё плывёт перед глазами.

— Меньше слов, комбайнер! Не забывайся! — Она царапает меня ноготками и запрокидывает голову, освобождая путь моим ненасытным губам.

Игра, смешанная с неподдельным желанием, выливается в горючую смесь. Наши беспрерывные стоны раскаляют воздух внутри салона, скрывая смущённую фигуру «дэпээсника» за пеленой запотевших стёкол. Нескромные движения раскачивают тачку и требуют все больше свободы и пространства, но внутри слишком тесно. Мы не замечаем, как остаёмся одни, как тают в темноте проблесковые огни патрульной машины (точнее, мы оба делаем вид: ни мне, ни Румянцевой не хочется делать паузу, да и, видит Бог, оторвать меня сейчас от моей Пуговицы не в силах будет даже всемирный потоп). И только стук девичьего сердечка, с каждой секундой набирающий обороты, мягко намекает: не о таком первом разе, не здесь, не в тачке, пропитанной запахом Царёва, она грезила по ночам. А то, что я буду первым, уже не сомневаюсь. Горящие от стыда щёки, несмелые касания, неловкие поцелуи — всё это выдаёт мою Аню с головой, и от того я ощущаю себя до безобразия счастливым! Мне не терпится растянуть каждое мгновение, медленно, мучительно нежно открыть для своей девочки новый мир, в котором будем только мы вдвоём, а потому останавливаюсь первым. Через силу отключаю в себе мужика и, тяжело дыша, лбом упираюсь в обнажённое плечо Ани.

— Я тебя хочу. — Дикое напряжение никак не отпускает. — Неистово. До дрожи, Анька! Только тебя одну.

— А как же Яна? — добавляет ложку дёгтя в бочку мёда.

— Нет никакой Яны. Только ты. Одна. Повсюду. Слышишь?

— Да, — шёпотом касается моей души.

— У меня крыша едет от тебя, понимаешь? — Ладонями скольжу вверх по её шее, пока пальцами не зарываюсь в волосах.

— С этим я бы поспорила, — смущённо хихикает Румянцева. — Крыша твоя получила непоправимые повреждения ещё до меня!

— А ты забрала моё сердце!

— И не отдам больше никому! — кивает Аня, а потом, слегка отстранившись, кусает распухшие от поцелуев губы.

— Глупое стоп-слово! — Она отводит взгляд, а я глупо улыбаюсь. Понимаю, что хочет произнести Пуговица, но не решается, поскольку, как и я, не желает останавливаться.

Заправляю за ухо её спутанные волосы и не могу налюбоваться тонким профилем. Какая же она красивая! Идеальная для меня. Девочка-мечта, девочка-сказка! И теперь знаю, что только моя. Любовь настолько глубоко пускает корни в моём сердце, что в нём не остаётся места для обид, сомнений, страхов. Мир, окутанный ночной тьмой, рядом с Пуговкой взрывается миллиардами звёзд и ярких красок.

— Я отвезу тебя домой. — Простая фраза, но сейчас она даётся мне с трудом. По доброй воле отказаться от любимых объятий дорогого стоит. Но Румянцева достойна большего! Как минимум — правды!

— Ладно. — Аня неловко возвращается на соседнее кресло и начинает суетливо застёгивать блузку, совершенно точно придумывая в своей дурной голове очередные бредовые подозрения.

— Ты меня так и не услышала. — Усмехаясь, бью по рулю. — Я с ума схожу, когда ты рядом. Но, чёрт побери, это тачка Царёва!

— Тогда поехали ко мне, — заливаясь краской, несмело произносит Аня и путается в пуговицах, не решаясь на меня взглянуть. Она утопает в смущении, но всё же добавляет: — Папа к бабушке уехал на все выходные.

Прикрываю глаза и с улыбкой киваю. Шах и мат! Разве я могу отказать? Не сейчас, когда всё внутри разрывается от желания, а алеющие от смущения щёки Румянцевой выдают её с головой. А потому откладываю в дальний ящик свою правду, завожу мотор и мчу по пустынным ночным улицам города м навстречу нашему безумию.

Как заядлая угонщица, Румянцева предлагает бросить чужую тачку в квартале от её дома. Дальше — пешком. Получается медленно, несмотря на прохладу сентябрьской ночи. Согреваемся жаркими поцелуями, горячими фразами, бесстыжими объятиями. Мы, как малые дети, только-только научившиеся ходить, никак не можем остановиться. Подъём на пятый этаж и вовсе кажется нереальным. Мы зависаем на каждом пролёте, спинами протирая стены и оглушая соседей невнятными звуками. С сотого раза попадаем ключом в замочную скважину и едва не лишаем хвоста настырного котейку. На ходу скидываем обувь и надоевшую за ночь одежду. Не включая света, спотыкаемся обо всё, что можно. Смеёмся в губы друг другу, но продолжаем тонуть в нежности и задыхаться от желания.

— Ты же помнишь про стоп-слово? — Наши раскалённые до предела тела касаются прохладной простыни на небольшой кровати.

— Да. — Аня даже не думает останавливаться. Жадная, смелая, податливая, она тает в моих руках без остатка.

— Это не игра, Пуговица! — отчаянно рычу, нависая сверху. Я не хочу, чтобы завтра Румянцева пожалела о случившемся.

— Я знаю. — Она скользит ладонями по моей напряжённой спине, а сама подаётся навстречу и дразнит губами мочку уха. — Замолчи уже и не смей тормозить!

Уже в следующую секунду мы окончательно теряем над собой контроль. Жадно изучаем тела друг друга, дрожим от удовольствия каждой клеточкой и позволяем желанию одержать верх. Внутри у меня всё горит от ярой потребности обладать моей девочкой, дико, бешено, неукротимо, но я из последних сил сдерживаюсь, с незыблемой нежностью неспешно продвигаясь к цели.

Спутанное дыхание, одно на двоих… Рваные стоны… Бессвязные мысли… Тонкая преграда на моём пути и крышесносное ощущение эйфории от того, что эта девочка подо мной только моя. Глаза в глаза, душа в душу. Я губами собираю с лица Ани все страхи. Она забывает о боли.

— Я люблю тебя, комбайнер Соколов! — шепчет заветное стоп-слово, когда тормозить уже поздно.

— Я люблю тебя, Пуговка, — укутываю словами, как тёплым одеялом, и до утра пропадаю в своей девочке.

Меня будит шум дождя за окном — монотонный, мягкий, убаюкивающий. Стоит вынырнуть из сна, как ощущение безграничного счастья накрывает меня с головой. Чуть крепче прижимаю к груди спящую Румянцеву и не могу на неё налюбоваться. Вдыхаю чарующий аромат её тела, носом путаюсь в мягких длинных волосах. В памяти моментально вспыхивают искрами яркие мгновения минувшей ночи. Острое желание повторить колючими иголками пробегает по телу, решительно отключая мозг. Мотаю головой, скидывая морок неуёмного влечения. Не всё сразу! Чтобы ненароком не разбудить свою девочку, аккуратно встаю с кровати и решаю приготовить Пуговке завтрак, а заодно во всём признаться.

Под недовольное мурлыканье Хвоста плетусь на кухню, попутно собирая с пола раскиданные в порыве страсти вещи. На кухонном столе замечаю записку от Анькиного папы и пару купюр.

«Нюра, я уехал! Буду в воскресенье. Есть захочешь — сходи в магазин. Целую, папа! P.S. И да, дочь, будь хорошей девочкой!»

От последней фразы мои губы невольно растягиваются в улыбке. Да уж, дяде Роме лучше не знать, насколько хорошей была его дочка этой ночью! А вот то, что в магазин в любом случае придётся идти, понимаю буквально сразу, стоит лишь заглянуть в пустой холодильник.

Хватаю с вешалки куртку главы семейства Румянцевых, с тумбочки — ключи, и пока Пуговка наслаждается сладкими сновидениями, метеором несусь в продуктовый. Яйца, молоко, хлеб — ничего сверхъестественного, но мне нестерпимо хочется приготовить сюрприз для моей спящей царевны. Вот только у судьбы на меня иные планы…

— Соколов Илья Семёнович? — Грубый голос сотрудника полиции врывается в сознание в двух шагах от подъезда.

Не выспавшийся, с одутловатым лицом, блюститель порядка измеряет меня равнодушным взглядом, сравнивая мою физиономию с ориентировкой в руках.

— Нет, вы ошиблись, — уверенно заявляю и пытаюсь протиснуться мимо него. — Я — Филатов. Филатов Александр Игоревич.

— Странно. — Полицейский потирает подбородок и будто специально перегораживает проход своей грузной фигурой. — А разрешите ваши документы.

— Было бы странно носить их с собой в магазин, не находите? — И в подтверждение своих слов поднимаю пакет с продуктами.

— И всё же… — ведёт бровями мужик и смотрит куда-то вдаль, за мою спину.

— Дайте две минуты, я поднимусь за паспортом. — Стараюсь. Чтобы мой голос звучал равнодушно, хоть и понимаю, что влип по полной. Но я просто обязан предупредить Румянцеву о моём внезапном исчезновении, иначе одному Богу известно, что та насочиняет в своей голове.

И, вроде, полицейский не против, хоть и собирается подняться со мной до квартиры. Вот уже и от домофона отошёл. До цели всего шаг, который обрывается мерзким голосом Царёва:

— Этот! Этот меня избил! И тачку угнал!

Вместо романтического завтрака на двоих меня встречает одиночная камера, вместо откровений с Аней — долгая задушевная беседа со следователем. Однообразные вопросы сжирают время с адской скоростью. Монотонный дождь продолжает безразлично биться в окно, намекая, что дело близится к вечеру. Я даже не пытаюсь отрицать свою вину, да и какой смысл? Знаю, что всего один звонок Шахову или матери решит все мои проблемы на раз-два. Вот только следователь не спешит со звонками, будто специально затягивая время. Когда же в руки попадает простецкий мобильник, я понимаю, что позвонить должен совсем другому человеку, а потому по памяти набираю Анькин номер.