Два с половиной года до…

Встречу Адетт назначила в кафе и, как водится, опоздала. Ну, конечно, теперь она могла позволить себе опаздывать куда угодно. Мадам Демпье будут ждать, трепетно надеясь, что она не передумала. Серж не нервничал: он заказал себе коньяку и сидел, наблюдая за суетой. Люди вечно куда-то спешат, что в Санкт-Петербурге, что в Москве, что в Париже. Все крупные города похожи друг на друга: постоянная спешка, постоянная нехватка времени и каменные стены. В Париже, правда, не в пример чище. А Москва? Что с ней стало? Слухи о большевиках ходили самые разные, русскую революцию то сравнивали с французской, то, напротив, клялись, что в годы правления Конвента не проливалось столько крови.

Хорошо, что они успели уехать прежде, чем большевики закрыли границы. Мечтатели продолжают бороться, надеясь образумить чернь, но вести, долетающие до Парижа, свидетельствовали об одном: русский бунт подавить не удастся. Он уже давно перестал быть просто бунтом и превратился в нечто большее. Поговаривали про новый строй, идеальное общество без знати – боже мой, неужели кто-то верит, что такое возможно – без угнетенных и обиженных.

Свобода. Равенство. Братство.

Сидя в кафе думать о громких словах было забавно. Толпа при любых правителях останется толпой. Нет, правильно они сделали, уехав из России. А остальное? Неужели все остальное тоже правильно?

Лучше размышлять о революции и большевиках, чем о собственном прошлом. Не так больно.

Адетт идет, точнее летит над мостовой, эта походка – такое же чудо, как сама Адетт.

– Ты уже здесь? Здравствуй. – Садится за столик, поправляет шляпку – настоящее произведение искусства, стоит, должно быть, немало.

– Соскучился? Ну, поцелуй сестричку. – Адетт с готовностью подставляет щеку. Ноздри щекочет запах лимона и гортензии, кожа мягкая, бархатистая… Она отстраняется и с легким укором замечает.

– А ты все никак не успокоишься. Веди себя прилично, Серж.

Это все, что она хочет сказать. Веди себя прилично. Но как? Откуда взять силы на приличие, когда запах ее духов парализует, когда земля качается под ногами, словно палуба того дряхлого судна, на котором они вместе убегали из России, когда знаешь, что ее губы, ее волосы, ее глаза, ее тело принадлежит другому только потому, что у этого другого есть чем заплатить за внимание Адетт.

Хитрая продажная стерва. Предательница.

Убийца.

Улыбается, нежно, с легкой укоризной и запахом корицы. Раньше от ее губ всегда пахло корицей. А теперь? Заметил ли Алан этот запах?

– Закажи мне кофе. – Требует Адетт. Серж заказывает. Зачем он сюда пришел? В поисках утраченной надежды или для того, чтобы в очередной раз убедится, что надежда утрачена окончательно и бесповоротно? Серж молчит. Специально молчит: она пригласила его в это кафе, пусть она первой и начнет беседу. Принесли кофе, горячий, ароматный, но Серж в последнее время предпочитает коньяк. Тоже благородный напиток.

– Он совершенно измучил меня своей беспочвенной ревностью. – Адетт пригубила кофе. – У меня от постоянных скандалов мигрени. И бессонница, а нервные потрясения, между прочим, дурно сказываются на внешности. Если Алан и дальше будет продолжать в том же духе, я превращусь в старуху раньше, чем он умрет. Господи, скорее бы! Ты не представляешь, насколько я измучена. Ни минуты покоя, ни секунды одиночества, ни дня без его домогательств.

– Сама виновата.

Выпитый коньяк действовал умиротворяюще, Серж не ощутил ни злорадства, ни сожаления. Адетт сама захотела стать мадам Демпье, позабыв, что за все в этой жизни приходится платить. Правда, несмотря на жалобы, выглядела она великолепно. Дорогой костюм – бедный жадный Алан, не знал, небось, что молодая супруга – дорогое удовольствие – подчеркивал изящество фигуры, кожа сияла здоровьем, а в глазах чудилось сытое удовлетворение. Красивая маска, обманет кого угодно, но Серж давно научился читать Адетт по взглядам, жестам, улыбкам и полуулыбкам, взмахам ресниц и нервному подрагиванию пальчиков. Для посторонних Адетт – воплощенное спокойствие, а для него… Кто она для него? Бывшая сообщница, бывшая любовница, сестра? Все сразу? Адетт отказалась встречаться с ним после свадьбы. Слишком опасно, слишком много врагов, жаждущих убрать новоявленную мадам Демпье с великосветской сцены.

– Это из-за Мики. Паршивка повадилась рассказывать Алану о неверных женах и обманутых мужьях, причем делает это в моем присутствии! – Теперь Адетт злилась по-настоящему: глаза прищурены и цвет изменили с умиротворенно-голубого на тревожный серый. Опасный признак.

– Мика совершенно распоясалась, каждое мое слово, каждое предложение встречает в штыки, ей кажется, будто я претендую на состояние Алана.

– А разве это не так?

– Конечно так, но нельзя же вести себя подобным образом! Я говорила Алану, что Мике давно пора жить отдельно, как делают современные девушки. Он даже согласился приобрести для нее квартиру. Собственную квартиру! Мне в ее годы о подобном приходилось лишь мечтать, а Мика устроила истерику: дескать, я ее из дому выживаю.

– Тебе не удастся избавиться от Мики.

– Это мы еще посмотрим. Но Мика меня не волнует, в конце концов, она – всего-навсего глупая девчонка, и Алан это знает. Ревнует он не столько из-за ее рассказов, сколько из-за того, что скоро умрет.

– Что?

– Тише, Серж, тише. Недавно я имела интересную беседу с мсье Дювандалем, который предупредил, что Алан болен…

– С чего такая болтливость? – Серж имел честь быть знакомым с мсье Дювандалем, и знакомство это оставило в памяти неприятный осадок: мсье Дювандаль, безусловно, профессионал своего дела, во всей Франции не сыскать врача лучше, но характер…

Мсье Дювандаль делил людей на две категории: здоровые и больные, причем вторая категория интересовала его не в пример больше первой. А больные делились на интересные случаи и заурядные. За лечение заурядных болезней, вроде инфлюэнцы, мсье Дювандаль брал непотребно большие, по мнению Сержа, суммы, но мог взяться за лечение бесплатно, если случай представлялся интересным. Было еще кое-что: мсье Дювандаль ни при каких условиях, ни за какие гонорары не распространялся о заболеваниях своих пациентов, чем снискал славу врача не только умелого, но и надежного. Но отчего же он рассказал Адетт о болезни мужа?

– Мсье Дювандаль здраво смотрит на вещи, в будущем он рассчитывает на ответную благодарность, – пояснила Адетт. – Время Алана прошло, правда, сам он об этом не знает. И не должен узнать, пока… Боюсь, если Алан узнает, что ему осталось недолго, мсье Дювандаль прочит от года до полутора, то он способен изменить завещание в пользу Мики и Франца.

– Почему?

– Господи, Серж, ну как ты не понимаешь! Я – жена, а они – дети, будущее. Кроме того, Алан не дурак, понимает, что меня привлекла не большая любовь, а его состояние. Это была сделка: он пользуется мной, а я – его деньгами. Но болезнь Алана – достаточно веский повод, чтобы сделку расторгнуть. Я не сомневаюсь: он либо подаст на развод, либо просто изменит завещание таким образом, что я останусь ни с чем. А я не готова жить без денег.

– Выйдешь замуж еще раз.

– Серж, не глупи. Не так-то просто выйти замуж за миллионера. С Аланам нам повезло, но после его смерти максимум, на что я могу рассчитывать – роль содержанки. А я не хочу быть содержанкой!

– Можешь стать честной женщиной, переехать из Парижа, скажем, в Тулуз, поселится в маленьком домике, найти работу…

– Ты все еще сердишься, – печально заметила Адетт. – Сереженька, милый, ты до сих пор не простил меня за Алана? Мы же говорили, мы обсуждали этот вопрос много-много раз, Сережа, ну нельзя же быть таким эгоистичным.

– Разговариваешь со мной, как с ребенком!

– А ты и есть ребенок, мой единственный любимый ребенок, которого я никогда не брошу. Никогда-никогда, Сережа. Алан умрет, и мы снова будем вместе.

– Врешь.

– Разве я когда-либо обманывала тебя?

– Разве нет?

– Если ты о прошлом… – Адетт нахмурилась, она тоже не любила вспоминать о прошлом, более того – она ненавидела свое прошлое с неистовой яростью бродячей кошки, которой повезло вырваться с загаженных отбросами и вонью дворов в приличный дом. Ради того, чтобы не возвращаться в прошлое, Адетт сделает все.

– Серж, мой милый Серж, смотри. – Из крохотной сумочки Адетт извлекла белый батистовый платок. Что она еще придумала? И куда ему смотреть?

– Разверни, – подсказала Адетт. Серж развернул, в руке оказалось медное сердечко. Обыкновенное, простое, копеечное сердечко из меди, то самое, которое он некогда подарил стеснительной девушке Аде, надеясь заслужить ее благосклонность.

– Я храню его.

– Зачем? – Украшение жгло пальцы, но расстаться с ним было выше сил: медное сердечко помнило благословенные времена любви и мира, и клятвы. Господи, до чего же он был невоздержан на клятвы, раздавал, не думая, что когда-либо придется исполнять. Впрочем, Ада не требовала, она ничего не требовала до тех пор, пока… Сколько всего скрывает прошлое.

– На память. Иногда приятно вспомнить молодость, правда, Серж? Мы так хотели убежать, далеко-далеко, и жить вместе долго-долго и счастливо, и умереть в один день. Или это только я мечтала? Ты обманул меня, Сережа, но я простила. И ты меня прости. Не так много прошу: помоги и мы сможем осуществить мечту, нашу мечту, Серж.

– Чего ты хочешь?

– Ты ведь сохранил его, правда?

– Кого?

– Мои… духи. – Адетт нервничает, Адетт позволяет прикоснуться к руке: ее пальцы холодны и оттого дрожат, раньше руки пахли ромашкой, теперь… Вряд ли теперь мадам Демпье использует дешевый настой из ромашки, в ее распоряжении лучшие аптекари, и лучшие крема, и кожа ее, должно быть, источает изысканный аромат роз. А Серж все бы отдал за ромашку. Поздно, прошлого не вернуть, но можно попытаться склеить будущее.

– Никто не заподозрит. Если правильно рассчитать дозу, то Алан не умрет, но и жить не будет. Все сочтут его беспомощность проявлением болезни, а доктор Дювандаль подтвердит.

– Гильотина.

– Господи, Серж, ну почему ты постоянно думаешь о худшем? Гильотина… На гильотину отправляют убийц, а я не собираюсь убивать. Алан в любом случае мертв, он не доживет до следующего дня рождения, я лишь пытаюсь сделать так, чтобы он не утащил меня с собой. В тот раз все получилось, чего ты боишься сейчас? Чего, Серж.

Тебя Адетт, тебя, милая хозяйка медного сердца, тебя и твоей настойчивости.

Но вслух Серж произнес другое:

– Завтра, здесь же. И еще, Ада, я переезжаю к вам.

– Алан… Он не согласится…

– А ты уговори, ты ведь умеешь уговаривать.

Творец

Тишина угнетала. Тишина и скорбные взгляды окружающих, Аронову чудилось невозможное: его жалели. Его, Николаса Аронова, успешного и гениального, жалели. Да по какому праву они вынуждают его видеть эту унизительную жалость? Пусть лучше завидуют, злословят, сплетничают, но не жалеют…

А может, только кажется? Может, нет никакой жалости? Конечно, же нету… зачем его жалеть? Чего ради? Подумаешь, убили Айшу, ну и что с того? Не он же ее зарезал. Плохо, конечно, что алиби нету, и кровь на Зеркале… больше всего Аронова смущала именно кровь, откуда она взялась? Вернее, вопрос следовало сформулировать иначе: кто вымазал кровью его зеркало?

Она? Августа? Мысль бредовая, но Ник-Ник, как ни силился, не мог отделаться от нее. Августа… да она бы никогда и ни за что… она была слабой, беспомощной и умерла именно потому, что была слабой. Что может доказать слабость человека, как ни самоубийство? Если тебе не хватает смелости и сил жить дальше, значит, ты слаб.

Слаба.

И ведь его, Аронова вины в том, что случилось нету, а совесть все никак не уймется. Ну да, он был когда-то влюблен, все когда-то в кого-то были влюблены, так что теперь?

Зеркало улыбается. Ну зачем нужно было покупать его? Зачем? Первые реальные деньги, заработанные в стройотряде, Казахстан, работа по десять-двенадцать часов в день, вечное ощущение грязи, потные девицы и бесконечные разговоры про то, какое великое дело вершат студенты. К черту дело, главное деньги. И на что он их потратил? На этот ехидный, своевольный кусок стекла, который не желает признавать Аронова хозяином? И портрет не дописан. Это плохо, Аронов терпеть не мог недоделанной работы, надо будет позвонить Ксане, пусть завтра придет.

И вообще следует взять себя в руки, то, что произошло с Айшей, не имеет отношения к «л’Этуали». Она заводила странные знакомства, дразнила многих серьезных людей, была неуравновешенной и эгоистичной, к тому же эти ее беспорядочные связи… конечно, ее убил кто-то из любовников.

Ник-Ник погладил Химеру. Зеркало – всего лишь зеркало, старинная дорогая игрушка, не более того, вещь, не способная к самостоятельным действиям. Но кровь, откуда она взялась?

А ниоткуда. Аронов вообще не уверен, была ли кровь, вполне вероятно, что он принял за кровь обыкновенную краску. Сам же вымазал, сам же потом удивился. Определенно, пора завязывать с алкоголем. Да и вообще пора жизнь менять.

Купить в Италии поместье, чтобы большой светлый дом, деревянная мебель, легкая пыль и легкий воздух, лабиринты виноградника и соломенная шляпа… далекое итальянское будущее убаюкивало, успокаивало, обещало мир и долгую, беззаботную жизнь.

Да, так он и сделает, продаст зеркало, долю в фирме и уедет к чертовой матери.

Якут

Ночь подарила бессонницу. В принципе, Эгинеев ожидал чего-то подобного, он хорошо знал эту особенность организма – с самого раннего детства, стоило ему немного переволноваться и, пожалуйста, ночь без сна гарантирована. С возрастом Кэнчээри Ивакович начал находить в этом особое, немного болезненное, но все же удовольствие. Часы тикают, за стеной – черт бы побрал эти картонные перегородки – ворочается Верочка, ее супруг сладко, с присвистом похрапывает, а Эгинеев думает, и мысли, все до одной, в этот поздний час кажутся правильными и красивыми. Еще можно наблюдать, как медленно, робко ползет к кровати лунная дорожка. Сначала белесая линия доберется до ног, потом ненавязчиво переселится на одеяло и уже под утро, когда Эгинеев все-таки заснет, погладит его по голове.

Бабушка уверяла, что луна приносит беспокойные сны, но сейчас Кэнчээри Иваковичу точно не до снов. Сегодня у него было свидание с самой замечательной женщиной в Москве. Да что там Москва, во всем мире второй такой не сыскать. Они гуляли по парку, потом сидели в кафе, в самом обыкновенном кафе, каких тысячи, но она делала вид, будто все хорошо. На самом деле привыкла-то она к другому, но…

Ее духи имели острый привкус мороза, а еще корицы и лимона. С корицей пекут булочки, а лимон кладут в чай. Чай в кафе был невкусный, из пакетиков, но она пила и не морщилась. Она рассказала ему о своих проблемах, ему, простому капитану, и с ним же целый вечер говорила о разных пустяках. Кажется, он рассказывал ей о Верочке… это ж надо было тратить драгоценное время на пустую болтовню? Почему было не сказать ей о том, какая она на самом деле особенная, замечательная, чудесная… женщины любят комплементы.

«Женщины любят деньги», – заявляла Верочка. Хотя сама почему-то вышла замуж за Выхляева, у которого ни денег, ни квартиры отдельной, всего-то богатства, что комп да самомнение. Интересно, а Ксане Выхляев понравился бы?

Почему-то сразу припомнился красавчик-Шерев, живущий с Ксаной под одной крышей. Про Шерева говорят, будто он алкоголик и бабник, ни одной юбки мимо не пропустит, к тому же женат на какой-то там актрисе, но жена ушла, хотя на развод не подавала… Кстати, а вот с Шеревым он не разговаривал. Эгинеев попытался понять, как так вышло. С Ароновым разговор был, с Лехиным тоже, с Ксаной, с моделями, с дизайнерами, художниками и прочей братией тоже, но не с Шеревым… Странно.

Хотя, почему странно, просто прямой связи между Кузнецовой и Шеревым нет. А косвенная? Спросить бы Ксану, но неудобно, еще решит, что Эгинеев – мелочный и хочет, пользуясь служебным положением, создать сопернику проблемы. Нет, Ксану спрашивать он не станет, пусть это и непрофессионально, но в данном случае Эгинееву меньше всего хотелось оставаться профессионалом.

Лунная дорожка добралась до рук, в призрачном свете собственные ладони казались мертвенно-бледными, как у трупа.

Десять трупов. И одиннадцатой, если Эгинеев не найдет ублюдка, станет Ксана. Но кто? Кто? Рафинированный, изысканный Аронов? Унылый, погрязший в бухгалтерии Лехин? Или кто-то третий, кто бродит рядом, близко, но не настолько близко, чтобы попасть в сферу интереса.

Во время последней встречи, когда Эгинеев попросил показать зеркало, Николай Петрович Аронов волновался. Вернее, не совсем, чтобы волновался, скорее это походило на тень волнения: суетливые, немного неловкие жесты, излишняя разговорчивость и демонстративное веселье. Аронов рассмеялся, услышав историю о Черной леди.

– О да, слышал, слышал… В этой сказке есть доля истины, Зеркало Химеры действительно когда-то обитало в Париже, принадлежало одной даме, по слухам, очень красивой даме, хотя дело не в красоте, совсем не в красоте… – Аронов задумчиво рассматривал зеркало, словно увидел его впервые. – Бедняжка покончила с собой… Ванна, шампанское, яд… Весьма романтично, хотя и глупо. Вроде бы как она предпочла смерть нищете, а ее брат потом продал имущество с аукциона. Зеркало уехало в Германию, а уже оттуда в качестве трофея, попало в Россию. Подобные вещи любят путешествовать. Но Черная леди… глупости.

Может, и глупости, но капитана Эгинеева в этой истории кое-что зацепило. Как там выразился Аронов? Ванна, шампанское, яд? Романтично, но глупо? Совпадение? Или кто-то сознательно добивался сходства? Тогда все началось с Сумочкина?

Или гораздо раньше, с Августы Подберезинской?

Или еще раньше, с несчастной француженки и зеркала? Но до француженки вряд ли удастся добраться. Эгинеев представил выражение лица начальника, услышавшего просьбу о командировке в Париж… Точно решат, что Якут с ума сошел.

Лунная дорожка переползла на грудь. Быстро она, почти так же быстро, как убийца. Нужно найти его раньше, чем он доберется до Ксаны. С этой мыслью капитан Эгинеев Кэнчээри Ивакович уснул.

Дневник одного безумца.

Знаешь, Августа, а у меня появился союзник, вернее союзница. Это так странно, я уже свыкся с мыслью о своем одиночестве, я принимал его и как награду, и как наказание. Она сама пришла ко мне и предложила помощь. Стерва, она всегда была стервой, ты ведь помнишь Машку? Естественно, помнишь. Машка отобрала у тебя Арамиса, Машка испытывала наслаждение, унижая тебя, Машка все это время была рядом. Это не случайно. Судьба тугим узлом связала нас троих, и только теперь становится понятно: зачем.

У Машки свои резоны: она хочет денег и красивой жизни и ради этого готова на все. Я же просто использую подвернувшуюся возможность. Она получит деньги, но вряд ли сумеет ими воспользоваться, ее смерть станет последним штрихом, последней жертвой во искупление.

На твоих похоронах Машка шла сразу за гробом и рыдала, прижимая к груди белые гвоздики. В этих слезах не было искренности – она просто привлекала внимание к себе, заставляя всех бегать вокруг ее драгоценной особы. Как же, Машеньке плохо, она такая эмоциональная, чувствительная, дайте воздуха, дайте нашатыря, дайте валерианки, дайте присесть… Она и теперь такая же. У нее холодная, тщательно выверенная красота и глаза стервы. Знаешь, что она сказала?

– Понятия не имею, чем эти дуры тебе не угодили, но сейчас или ты действуешь так, как я скажу, или отправляешься за решетку.

Как тебе подобный ультиматум? Я согласился, пока наши планы совпадают, но только пока. Пусть она думает, что я испугался, пусть помогает, а дальше увидим, кто кого.

Знаешь, Августа, ее визит оставил странное впечатление: я ненавижу эту женщину и в то же время восхищаюсь ею. Машка всегда умела быть царицей, причем ни у кого никогда не возникало даже тени сомнения в ее правах на этот титул. Она жила с уверенностью, что весь мир создан специально для нее, и до сих пор так думает, что ж, тем приятнее будет убивать ее. Самонадеянность должна быть наказана. А еще, я знаю, что именно она убила тебя.

Машина мама работала в лаборатории бухгалтером, и сама Машка почти все детство провела там, ей не представляло труда вынести из лаборатории что угодно. А возможно, она и не выносила. Машка вполне сумела бы получить нужный настой и вне лаборатории, она ведь умная, и хладнокровная, она точно знает, чего хочет, и во исполнение своих желаний готова на все. Замечательные черты характера для убийцы.

Что она тебе сказала? Наверное, утешала, уговаривала не расстраиваться, и возможно даже пообещала порвать с Арамисом. Машка умела казаться доброй и понимающей, а ты всегда готова была поверить в лучшее. Потом она напоила тебя чаем… В термосе принесла или в гости пригласила? Ставлю на термос – Машка уже тогда была достаточно осторожна, чтобы не показываться с тобой на людях. Ты выпила и пошла домой, а когда почувствовала себя плохо, догадалась обо всем и попыталась дозвониться до меня. Ты хотела рассказать правду, хотела, чтобы я помог, пришел, спас. Ты надеялась на меня, а я подвел.

После твоей смерти лабораторию прикрыли – комиссия обнаружила огромное количество нарушений в работе, но Машка, истинная виновница произошедшего, осталась ненаказанной. Она боялась. Теперь я четко вспоминаю, что сразу после похорон Машка поспешно уехала в деревню к тетке. В деревню. Машка. Более несопоставимых понятий не существует. Мне бы уже тогда задуматься, но я был слишком занят собственным горем, чтобы обращать внимание на подобные странности. Знаешь, что я думаю? Ее мать что-то заподозрила, поэтому поспешила спрятать любимую девочку, а тебя обозвали самоубийцей.

Я рассказывал тебе о Сумочкине? Не помню, а перечитывать все записи нет желания. Сумочкин – глупец и предатель, я давно наблюдал за ним, просто из любопытства: при всем желании Ромочка вряд ли сумел бы причинить существенный вред "л'Этуали", но мелкие подлости забавляли. И вот, когда Арамису становится известно про Сумочкина, тот вдруг умирает.

Снова самоубийство.

Снова тиатонин.

Снова Машка. На этот раз она правильно рассчитала дозу и бедолага Сумочкин умер быстро. Опыт сказывается.

Химера

Иван явился под утро, холодный, веселый, хмельной. От него привычно несло водкой, но теперь этот запах казался мне столь же притворным, как искусственные цветы. Водкой пахла одежда, но готова поклясться, сам Иван был трезв.

– Привет, дорогая, скучала? – дежурный поцелуй в щеку, ни дать, ни взять – супруг, возвратившийся из командировки. А мне, следовательно, полагается изображать жену, которая безумно соскучилась по мужу.

– Ну, рассказывай, чего тут натворить успели?

– Ничего. – Я рассматривала Ивана, выискивая косвенные доказательства своей правоты. Спокойный чуть насмешливый взгляд, уверенные движения и руки не дрожат, и суждения у него всегда здравые. Я ведь раньше обращала на это внимание, но потом решила, что артисты, тем более такие знаменитые, спиваются как-то иначе, чем простые люди.

– Что, совсем ничего? – Иван огорчился. – И милиция не приходила?

– Приходила.

– И как?

– И никак. Успокойся, про тебя не спрашивали.

– А про кого спрашивали?

– Про Аронова.

– Тогда ладно. Сфаргань кофейку, а то прям голова раскалывается. Туда лететь, назад лететь, а я самолетов на дух не переношу. И вообще непонятно, за каким Лехин туда отправил именно меня. Я ж не менеджер, не финансист, я вообще выполняю эти… представительские функции. – Иван раздраженно – никогда еще не видела его раздраженным – швырнул плащ на пол. – Нет, ну вот скажи, зачем отправлять меня туда, зная, что я в этих цифрах ни бельмеса не понимаю? Да Лехину все равно ехать придется, только время потеряли. И главное, с такой срочностью… «Иван, ты должен понимать степень возложенной на тебя ответственности… ты столько лет ограничивал свое участие в делах фирмы…».

Получилось у него похоже, я прямо увидела перед собой тихого, занудливого Марата, читающего очередную нотацию. Сморщенный нос, брезгливо поджатые губы и печальные собачьи брыли.

– И в результате я оказываюсь в каком-то заштатном городке, в гостинице, где нет горячей воды, зато есть параллельная цивилизация клопов, настроенных весьма агрессивно, и некая местная шишка, которая изнемогает от желания подписать с нами контракт. Но только есть некоторые спорные вопросы, которые мне нужно решить. Решал. Весь день решал. Сначала в ресторане, потом в бане с местными гетерами, потом в номере. Водка у них паленая, голова теперь болит.

– Так свою надо было брать. – Кофе я сделала, просто, чтобы руки занять, а то возникло сильное желание запустить в этого героя-любовника чем-нибудь потяжелее. Водка, видите ли, паленая… баня, девочки…

– Свою?

– Или скажешь, что случайно фляжку забыл?

Иван захохотал.

– А ведь правду говорят, что женщины и кошки дьявольски любопытны…

– Я не…

– Да ладно, Ксан, не оправдывайся. Запомни на будущее, что бы ты ни сделала, никогда не оправдывайся. Человек, бормочущий оправдания, выглядит жалким и виноватым.

– А ты у нас гордый и невиновный. Забирай свой кофе.

– Спасибо, милая. – Этот негодяй не испытывал ни тени раскаяния. Столько времени водил меня за нос, притворяясь алкоголиком, а теперь хохочет, словно сумасшедший. Да ладно я, но ведь и Аронов, и Лехин, и другие тоже считают Ивана пропащим. Сколько раз за это время я слышала притворно-печальное «Шерев перегорел, больше не снимается, а ведь раньше-то, раньше…»

Обманщик. Обманщик пил кофе и выглядел весьма довольным жизнью.

– Ну, спрашивай, ты же хочешь спросить. – поддел он, серые глаза искрились смехом, а чуть влажная от растаявшего снега челка придавала Ивану вид лихой и совершенно несерьезный. Мальчишка, решивший поиграть в казаков-разбойников, Питер Пен, застрявший в детстве, и не понимающий, чем чреваты подобные игры во взрослом мире. И эта его улыбка… Думаю, точно так же змей-искуситель улыбался Еве, предлагая яблоко. И прародительница не устояла перед улыбкой, взяла яблоко, а я задала вопрос, которого от меня ждали.

– Зачем?

– Ах, зачем, зачем, зачем… Вечный вопрос, ты не находишь? – Он нарочно тянул время. – Да ты садись, а то стоишь над душой, как ревнивая супруга. Понимаешь, Ксана, однажды я понял, что все вокруг врут. Вот мы с тобой живем в одной квартире, выходим в свет вместе, и люди думают, что у нас с тобой роман. Это ложь. Моя жена в своих интервью рассказывает о душевных терзаниях и бессонных ночах, на которые обрек ее, несчастную, муж-бабник. Это тоже ложь. У нее имеется любовник да и не живем мы вместе уже года два, но скандал способствует карьере, вот она и изгаляется. Аронов с Лехиным делают вид, будто обожают друг друга и партнерство их скреплено дружбой, это тоже ложь. Скорее два скорпиона подружатся, чем эти двое.

– Но ты-то при чем?

– Сложно объяснить. Это случайно получилось. Просто однажды я понял, что от пьяницы меньше требуют, а чем меньше с тебя требуют, тем меньше подлостей ты совершаешь. Там, где я был, нельзя без подлости, а добровольно не отпустили бы, во всяком случае, пока деньги зарабатывал. А с пьяницы что взять. Вот и все. Хотя нет, не все. Это игра, интересная, забавная, сумасшедшая игра. Если хочешь, роль всей жизни, и мне она, черт побери, нравится.

Я молчала. Я просто не знала, что ответить. Роль? Игра? Побег в себя и от себя? Я не философ, не судья, я – Химера, а он – Иван Шерев. У меня своя тайна, у него своя.

– Жалеешь убогого? – Поинтересовался Иван.

– Ни капли.

– И правильно, – Иван улыбнулся. – Чего меня жалеть, я живу, как хочу, и могу позволить себе гораздо больше, чем вы все вместе взятые. Вот ты можешь сказать Аронову, что он козел? Нет, потому как зависишь от него, и я завишу, только мне на эту зависимость глубоко насрать. Я знаю, что нужен ему не меньше, а то и больше, чем он мне, поэтому и говорю, что хочу, а Аронов слушает и списывает на белую горячку. Ладно, красавица, не бери в голову, но запомни: у каждого свои секреты, большие и маленькие, некрасивые и порой смертельные… не спеши узнать то, что знать не нужно.

– Ты серьезно?

– Более чем. Ты же у нас любопытна, а знаешь, к чему порой приводит ненужное любопытство? К смерти, Ксана. Ладно, ты как хочешь, а я спать пошел… устал, знаешь ли, эти самолеты, я их жутко не люблю. А все, что я тут наболтал… не бери в голову, у каждого свои тараканы.

Свои тараканы и свои секреты, маленькие, большие и порой смертельные. Это прозвучало как… предупреждение. Иван и в самом деле спать лег, даже похрапывал бодро, но я ему не верила. Вот не верила и все тут. Столько времени прожить рядом и врать, нагло, беспардонно врать.

Обидно.

Вот возьму и расскажу все Эгинееву, тот поймет. Единственный нормальный человек в моем окружении. Интересно, зайдет сегодня, как обещал, или нет? Может, позвонить? Но самой как-то неудобно… Тем паче, не знаю, во сколько освобожусь, сначала Аронов с его картиной, потом какие-то съемки… квартира, Иван, которому я больше не верю…

Вернусь, тогда и позвоню.