За год и десять месяцев до…
Известие о внезапной болезни Алана Демпье потрясло Париж. Это тоже самое, как если бы в газетах напечатали о болезни Святого Петра, или, паче того, повторной казни Иисуса. Алан Демпье существовал всегда, вместе со своими заводами, фабриками, поместьями, что работали на благо Великой Франции и своего хозяина. А теперь?
Что будет теперь?
– Бедные дети! – Вздыхали дамы из благотворительного комитета, решая, что уместнее послать больному: белые розы или хризантемы.
Особенно сочувствовали Мике, которая вынуждена жить в одном доме с мачехой. Несомненно, наглая самозванка, которую Алан взял в жены, воспользуется его немощью и приберет состояние к рукам.
Ужасно, ужасно!
И случайна ли болезнь? Совсем недавно Алан выглядел вполне здоровым, бодрым и довольным жизнью, так откуда же взяться недугу? Здесь что-то нечисто. Возможно… Да, конечно, возможно, что именно ОНА виновата.
В жадном шепоте, во взглядах и улыбках читалось одно единственное слово: ПРЕСТУПЛЕНИЕ. Этакий алмаз, в окружении более мелких камней. Яд, отравление, убийство, смерть… слова будоражили воображение, слова требовали внимания и новых порций сплетен, слова дикими пчелами вились вокруг красавицы Адетт, которую некоторые особы спешили сравнивать с Лукрецией Борджиа.
Да, да, той самой Лукрецией.
Полиция странным образом слухи игнорировала, что, впрочем, никого не удивляло: кто дерзнет обвинить мадам Демпье в преступлении? Да и доктор Дювандаль уверял, что болезнь Алана носит характер естественный и ни о каком отравлении и речи быть не может.
А слухи ходили. Сплетницы, игнорируя полицию и экспертное заключение доктора Дювандаля, обсуждали последние новости:
– Эта выскочка Адетт приобрела авто…
– Эта выскочка Адетт носит меха, несмотря на жару… Меха… Летом… Какое вопиющее отсутствие вкуса…
– Эта выскочка Адетт появилась в почти прозрачном платье! А месье Лютон заявил, будто она похожа на Венеру.
Венера в мехах, Венера в кружеве, Венера страдающая и Венера золотая, ибо меха, кружево и золото стали неотъемлемыми спутниками Адетт. Она одевалась так, как хотелось ей, шла наперекор моде и нарушала правила, не задумываясь о последствиях. Непостижимым образом с рук сходило все: и непристойно-прозрачные платья, и меха в летнюю жару, и отсутствие макияжа, и прическа не по моде…
Адетт сама делала моду, и за ней следовали, за ней шли, даже не за ней, а за славой Лукреции Борджиа, которая манила, дразнила, но не давалась в руки.
Алан болел, Адетт тратила его деньги, Мика жаловалась, но слушать жалобы было не интересно, гораздо интереснее беседовать с Адетт. ТОЙ САМОЙ Адетт, КОТОРАЯ ОТРАВИЛА СОБСТВЕННОГО МУЖА!
И Сержу досталось, он ведь брат, человек, кровными узами связанный со знаменитой Адетт. Наверняка, он знает многое, но молчит. Хранит тайну?
Хранит. Серж хранил много тайн, и порой они весьма тяготили душу. Но не в этот раз, сейчас он наслаждался, наблюдая за страданиями человека, который осмелился посягнуть на Адетт. Его Адетт, его Адочку, его любовь и его проклятье.
Серж добровольно проводил у постели больного часы, чем снискал славу почти святого, помогал сиделкам кормить и купать Алана, читал ему вслух и постоянно, каждую минуту, каждую секунду, наслаждался. Серж и не предполагал, что месть может быть такой непередаваемо сладкой.
Сегодня Алан спал благословенным опиумным сном, в который не продраться боли, а Серж привычно дежурил у постели страдальца, гадая, сколько еще тот протянет. Адетт снова удалось, когда она предложила… поучаствовать, Серж согласился. Не из-за ненависти к старику Демпье, а из-за любви Адетт, он хотел попасть в этот дом, где жила она, хотел видеть ее каждое утро за завтраком, и каждый вечер за ужином, хотел разговаривать, хотел печалится и радоваться вместе с ней. Хотел ее. Чтобы как раньше. Только двое, только страсть, только ночь и ничего больше…
Здесь по ночам тихо, изредка поскрипывают половицы, да стонет Алан. У Адетт свои покои на втором этаже: будуар, куда он не был допущен, ванная комната – святая из святых прекраснейшей Венеры – гардеробная, спальня, комната для приема гостей, кабинет… В доме Алана чересчур много комнат, зачем столько? И людей много. Слуги следят за Адетт, Мика – наглая девчонка с замашками прожженной шлюхи и амбициями Цезаря – следит за Адетт, Франц, толстый увалень, следит за Адетт. Это из-за них, жадных, завистливых людишек, Адетт отказала ему в любви.
«Слишком опасно, Серж. Не здесь, Серж.
Подожди, Серж, вот Алан умрет и тогда…»
А Алан жил и жил, дышал, кашлял, стонал от боли, мочился на дорогие шелковые простыни с монограммой и блевал в фарфоровый таз. Простыни и таз особенно умиляли Сержа, а еще серебряная ложка, с которой следовало кормить мсье Алана, и кружевной платок, и ночной колпак, и многое, многое другое. Вещи тщетно пытались создать иллюзию нормальной жизни.
В этом доме не осталось ничего нормального.
Дверь заскрипела, звук крайне неприятный, особенно ночью, когда вокруг покой и тишина.
– Серж? Вы здесь?
Мика, сейчас станет плакать, жалуясь на бессонницу, мигрень, сквозняки и дурной характер Адетт, которая настаивает на том, чтобы Мика покинула отцовский дом. Мика постоянно жаловалась, и нытье раздражало гораздо больше, чем ее неуклюжая фигура, бесцветное лицо и детская привычка грызть ногти.
– Серж, вы не спите?
– Нет.
Глупо надеяться, что Мика уйдет, вот она садится рядом. В темноте – Алана раздражает свет – ее не видно, зато ночь не в состоянии скрыть вязкий аромат духов. Сержу казалось, что он тонет в этом аромате, как в болоте, бескрайнем сахарном болоте.
– Как вы думаете, папа поправится? – Вопрос-ловушка, доктор Дювандаль выразился однозначно: надежды нет, и Мике об этом хорошо известно. Более того, Мика, презрев приличия, осмелилась заговорить о похоронах. Сержа тот разговор позабавил, но вот остальным домочадцам подобная заботливость пришлась не по нраву.
– Мне так хочется, чтобы он поправился. – Горячее бедро прижимается к ноге, горячее дыхание лезет в ухо, горячая ладонь касается шеи. – Серж, не молчите, мне так страшно…
– В доме безопасно.
– Не знаю… Ваше сестра… Она так странно себя ведет. Ею из полиции интересовались.
– Разве?
– Да-да, – спешит уверить Мика, – интересовались. Спрашивали, кому папа завещал состояние, ей или нам. А я не знаю, что ответить, а вы, Серж, знаете?
– Нет.
– Ложь. – Микина ладошка сползает на грудь, коготки игриво царапают кожу, а дыхание становится тяжелым. Мика трется о бедро, словно загулявшая кошка о спинку стула, влажные губы, влажное, вспотевшее тело, влажные от похоти глаза. А, пожалуй, в этом что-то есть.
Алан пользовался Адетт, а Серж воспользуется Микой. Она тонко взвизгивает и, понимая, где находится, сама закрывает рот, а еще пыхтит и пытается разыграть невинность.
Дура.
Серж не испытал ни облегчения, ни удовольствия, ничего. Еще один маленький эпизод в большую книгу мести. Жаль только: Алан спит, ему бы понравилось. Он бы понял, каково это жить, зная, что твоя женщина принадлежит другому.
Мика стыдливо кутается в пеньюар и шепчет что-то относительно завещания. Вдвойне дура. Серж понятия не имеет, что в завещании, об этом надо спрашивать Адетт, но она не расскажет, она никогда не выдает чужих тайн. И Мика, отчаявшись, уходит.
Снова тишина, слабое дыхания Алана, и скрип открывающейся двери.
– Серж?
Адетт? Ей тоже не спится? Или Адетт соскучилась? Может, взревновала? Сержу хотелось бы почувствовать на себе ее ревность, к тому же ревность означала бы возрождение чувств. Адетт садится рядом, на то же место, где еще минуту назад сидела Мика. Это совпадение будоражило.
– Чего она хотела?
– Кто?
– Серж, не притворяйся, будто не понимаешь, о ком спрашиваю. Мика. Чего она хотела?
– Догадайся сама.
– Маленькая шлюха, – беззлобно отмечает Адетт, – дрянь похотливая, вся в папочку. А еще чего?
– Тебе мало?
Ее спокойный, даже равнодушный тон, разочаровывает. В голосе нет ни ревности, ни раздражения, ничего. Адетт хорошо научилась скрывать чувства.
Да и остались ли они, чувства?
– Серж, милый Серж, неужели думаешь, что Мика в восторге от твоих мужских качеств? Не надо обольщаться. – Адетт ласково треплет по щеке, у нее рука холодная, но кровь все равно загорается. Больно. Приятно. Адетт умеет сочетать одно с другим. Адетт многое умеет.
– Мика пользуется тобой, а ты и рад, глупенький. Хотела узнать про завещание?
– Да.
– Значит, девочку волнует будущее… Серж, почему он так долго живет?
– Разве долго?
– А ты не заметил? – Удивляется Адетт. – Слишком долго. Весна, лето, осень уже… Скоро зима и Рождественские праздники. А он болеет, но продолжает жить.
Адетт подошла к кровати и, наклонившись к самому уху супруга, прошептала:
– Ну почему ты не умираешь?
На следующий день ее желание исполнилось. У Адетт был хороший ангел-хранитель.
Якут
Якут пребывал в смятении. С одной стороны, неумолимая статистика – семь трупов, с другой – столь же железная непричастность Аронова к смертям. Его проверяли, перепроверяли и снова проверяли и каждый раз с тем же результатом – не виновен.
Это как в американском суде, когда двенадцать человек, не имеющих отношения к юриспруденции, выносят приговор, решая, виновен обвиняемый или нет. Не виновен.
Нет, ну как такое возможно, а? Семь трупов, стыкующихся в одной точке, имя которой Николас Аронов, и в результате пустота. Да пусть его Дьявол сожрет, если это совпадение. И трупов не семь, а восемь, даже девять, считая Романа Сумочкина, а с Августой Подберезинской и все десять. Тут уж впору поверить в существование таинственной Черной леди, которая живет в старинном зеркале и убивает всех, осмелившихся в это зеркало заглянуть.
В призраков Кэнчээри не верил, равно как и в подобные совпадения, потому и сидел, пытаясь разобраться в происходящем. Итак, Сурькова Анна, блондинка-Элиз, первая, с кем был заключен официальный контракт, погибла в автокатастрофе, Аронов в это время находился в Италии, то есть вроде бы как ни при чем. Такмыш Анну убила банда не то националистов, не то неофашистов, подонков нашли, судили и осудили. Аронов снова ни при чем. Виктория, она же Валентина Стигова, попала под колеса автомобиля… была пьяна, к тому же под кайфом, умерла не приходя в сознание… Далее по очереди – купание с летальным исходом, передоз, два самоубийства и одно откровенное убийство, главное, во всех случаях Аронов ни при чем.
Эта непричастность бесила. Эгинеев готов был спорить на все, что угодно – да хоть на квартиру, которую все никак не получалось разменять – что за всеми этими смертями стоит Великолепный, Умный и Очаровательный Ник-Ник.
Когда зазвенел-зачирикал сотовый, Кэнчээри был уже в той стадии, когда хочется послать все и вся на три буквы да напиться.
– Слушаю.
– Кэнчээри Ивакович? Извините, за беспокойство… – она замолчала.
Она позвонила! Сама! Вчера он заставил ее записать номер телефона, но надеяться, что она позвонит…
– Кэнчээри Ивакович…
– Да, добрый вечер. – Эгинеев постарался говорить спокойно, хотя видит Бог, сердце от волнения из груди выпрыгивало.
– Добрый.
– Что-то случилось?
– Да, вернее, нет. Просто… Ну… Я не знаю, как сказать.
Эгинеев каким-то шестым чувством понял, она уже жалеет, что позвонила, и сейчас, извинившись за беспокойство, просто положит трубку. А это будет катастрофа. Нет, катастрофы он не допустит.
– Если вам неудобно говорить по телефону, стоит встретиться?
– Встретиться? – Она удивилась, но сразу не отказала. – А где?
Где? Черт побери, а это проблема. Такую женщину не пригласишь в «Макдоналдс» или «Чебуречную», она привыкла к шикарным ресторанам, а капитан Эгинеев на шикарные рестораны не зарабатывает. Домой вести? Там Верочка и этот ее… супруг. Да и не согласится она ехать в гости к малознакомому мужчине. К ней напрашиваться тоже неудобно.
– А давайте в парке? Погуляем, воздухом подышим.
– Давайте. – Согласилась она. – А какой парк?
– На ваш выбор. А еще лучше, я за вами заеду и вместе решим.
– Хорошо.
Ее согласие окрыляло, Эгинеев в жизни себя таким смелым не чувствовал. Лишь бы не передумала…
Она не передумала. Спустя час – каких-то шестьдесят минут после разговора – Эгинеев гулял по парку с самой прекрасной женщиной в мире. У сегодняшнего вечера оттенок черного винограда и запах Ее духов. Длинная шуба, тонкие шпильки, черная маска… Сегодня Она выглядит опасной, хищной и своевольной, хотя на самом деле Она – хрупкая и нежная. Эгинееву хотелось думать о ней, как об обычной женщине, но разве у обычных женщин бывают желтые глаза?
– Здесь красиво, – она, задрав голову вверх, любуется звездами, а Эгинеев – белоснежной кожей и сережкой-капелькой в полукруглой раковине уха.
– Звездная ночь – к морозу. – Он ответил невпопад, хотел сказать что-то совершенно другое, умное, своевременное, а вместо этого дурацкая примета.
– Куда уж больше, – она демонстративно ежится. – И так прохладно.
– Предложить даме куртку?
– О нет, что вы… дама не допустит, чтобы храбрый рыцарь замерз.
Она смеется и Эгинеев смеется вместе с ней. С ней вообще легко разговаривать, легко смеяться, легко гулять по темным аллеям, рассматривая небо в паутине голых веток, и не думать о том, что будет завтра. Завтра она и не вспомнит о таком несерьезном поклоннике, как капитан Эгинеев, завтра появятся другие, богатые и знаменитые. Как Шерев.
Настроение сразу испортилось. К чему эта прогулка, парк, смех?
– Знаете, мне всегда казалось, что в милиции работают одни чурбаны.
– Чурбаны?
– Да, этакие толстокожие, зацикленные на уголовном кодексе роботы, которые в каждом человеке видят потенциального правонарушителя. А вы выглядите нормальным человеком.
– А вы – нет. – Эгинеев ожидал, что сейчас она разозлится или обидится, но она снова рассмеялась. Смех у нее замечательный, хрипловатый, глубокий, чудесный смех чудесной женщины.
– Может, перейдем на «ты»? Или вам со свидетельницей положено исключительно на «вы»?
Химера
Я не знаю, почему позвонила именно ему, наверное, просто больше некому. Аронов, Лехин, Шерев, я больше не верила им, но молчать тоже не могла, как и оставаться в квартире. А вчерашний капитан выглядел нормальным человеком, обычным и уютным в этой своей обычности.
Я позвонила, я согласилась на встречу и теперь наслаждалась каждой минутой этого нечаянного свидания. Свидания? А ведь, пожалуй, верная мысль, у нас именно свидание, в противном случае мы бы беседовали о моих проблемах в каком-нибудь кабинете с обшарпанными стенами и портретом президента на стене, а не гуляли бы в парке.
А он забавный, этот капитан, пытается ухаживать – руку подложил, шутит – но делает это как-то неумело, словно бы в первый раз. Ну и пусть, главное, что мне здесь с ним уютнее, чем на всех званых вечерах сразу: не рассказывает пошлые анекдоты, руками за задницу не хватается и на толстый кошелек не намекает. Вечер чудесный, звезды, небо и все такое… не хватает лишь стихов, вздохов и робких поцелуев. Нет, пожалуй, с поцелуями я поспешила.
Зато выяснилось, что капитан Эгинеев не женат, во всяком случае, обручального кольца я не заметила, а Эгинеев не тот человек, чтобы выходя на прогулку… свидание, прятать кольцо в ящике стола. Не знаю, как так получилось, вроде бы разговор вертелся вокруг совершенно отвлеченных вещей, вроде погоды и приближающегося Рождества, но слово за слово, и я рассказала все. Вернее, почти все, моя жизнь, мое прошлое, мое лицо не имеют отношения к этой истории, они принадлежат мне одной и больше никому. А все остальное… ранение Аронова, его странное предложение, золотое общество, обитающее в золотом мире, стекло в туфлях, письма, камень, предупреждение, чай вместо коньяка…
Нет, про чай я тоже не сказала ни слова, уж не знаю, почему.
Эгинеев, как и в прошлый раз, слушал молча, лишь изредка задавал уточняющие вопросы, а когда я закончила, поинтересовался:
– Замерзла? Тут недалеко кафе есть, можно чаю горячего выпить или кофе… правда, там просто все.
– Пусть будет просто. – Свидание продолжалось. Джентельмен-Эгинеев предложил мне руку. Парочка получилась забавная – я почти на полголовы выше, в шикарном манто, дурацких сапогах на пятнадцатисантиметровой шпильке, а он – в китайском пуховике и туфлях из кожзама. Ник-Ник бы умер, Иван сочинил очередной непонятный стих, а Лехин… что сделал бы Лехин я не придумала, мы пришли в кафе, такое же маленькое и аккуратное, как парк. Пластиковая мебель, пластиковая посуда, закатанное в пластик меню. Чай имел привкус пыли, зато круглые, обсыпанные сахарной пудрой пончики выглядели аппетитно.
Аронов строго-настрого запретил мне есть «всякую гадость», а заодно выходить из дома, назначать свидания и столоваться в затрапезном кафе. Кафе, свидания и милицейские капитаны совершенно не вязались с образом Химеры.
– Все, что вы… ты… рассказала, очень серьезно. – Эгинеев хмурился, то ли для того, чтобы выглядеть серьезней, то ли потому, что думал. Он некрасивый, но обаятельный, куда обаятельнее харизматичного Ивана. А еще видит во мне не приз и подтверждение собственной крутизны, а обыкновенную женщину, которую можно вот так просто взять и пригласить в кафе.
– Тебя могут убить.
– Могут.
– Я не допущу. – Он сказал это так серьезно, что я поверила. Взяла и поверила в то, что этот маленький милиционер, похожий на Айшу, как родной брат, не допустит, чтобы меня убили.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы еще долго сидели и разговаривали, о нем, о его сестре, которая мечтает сделать карьеру репортера и обожает скандалы, о ее муже, обо мне, об Аронове… И черт побери, мне нравился этот вечер и эти разговоры.