За год и один день до … Часть вторая.

– Господи, поверить не могу, что все закончилось. – Адетт зябко куталась в меховой палантин. – Я ужасно замерзла, неужели нельзя было сделать все побыстрее? Погода просто кошмар! Не удивлюсь, если это Алан постарался испортить мне день.

– Алан умер. – Осторожно заметил Серж, пытаясь понять: шутит Адетт, или и вправду считает, что покойный супруг способен делать гадости и с того света.

– Конечно, я знаю, что Алан умер. Ему давным-давно следовало умереть, будь в нем хоть капля мужества, он бы не опустился до такой смерти. Господи, а если я заболею? Это ужасно! Почему Мика и Франц остались дома, а я вынуждена была тащится на кладбище! Они же дети Алана, такое неуважение к отцу…

– А ты – жена.

– Вдова. – Поправила Адетт. – К счастью, уже вдова. Надеюсь, они догадались растопить камин… впрочем, о чем это я, даже если и догадаются, то не сделают. Они меня ненавидят. Скажи, Серж, что я им сделала, чтобы заслужить эту ненависть?

– Ну… Вышла замуж за Алана и прибрала к рукам его деньги, заставив бедных деток самим зарабатывать на пропитание.

– Брось, – Адетт поднесла руки ко рту и дыханием попыталась согреть их. В салоне автомобиля было ненамного теплее, чем на кладбище, пожалуй, даже холоднее, к тому же воняло бензином, маслом и мокрым мехом. В такую погоду следует одевать плащ, а не меха. – Они уже взрослые, могут и поработать. К тому же Алан время от времени подбрасывал им пару франков.

– Пару, милая. В том-то и дело, что Мике со своим братцем приходилось выпрашивать деньги, унижаться, каждый раз выслушивать долгие нотации и упреки в транжирстве, тогда как ты жила ни в чем себе не отказывая. Думаешь, Мика не мечтала о такой шубке?

Адетт нервно дернула плечом и, проведя пальцами по меху – слипшиеся волоски, капельки воды и редкие проплешины бледной шкуры, там где палантин особенно вымок – заявила.

– Мика навещала Алана лишь тогда, когда хотела попросить денег. Мика не сидела у его постели, когда началась… болезнь. Мика заявляла о безумии отца, когда тот изъявил желание сочетаться с браком. Мика… Мика – глупышка, которая только и способна, что клянчить, клянчить и клянчить. Ей давно пора было выйти замуж и пользоваться деньгами супруга, а не терроризировать бедного папочку. Впрочем, так и быть, палантин я отдам, пусть радуется.

– Ты так уверена? А завещание? Если Алан оставил все детям, то не ты будешь одаривать Мику, а она тебя.

Адетт фыркнула. Адетт улыбнулась. Адетт подарила такой взгляд, что Серж ощутил, как кровь прилила к голове. Адетт уверена в своих силах, она и думать не желает о проигрыше. Адетт Адетти не умеет и не желает проигрывать, и скорее небо упадет на землю, чем она выпустит из нежных рук состояние покойного супруга. Пусть земля ему будет пухом.

В доме было сумеречно, тихо и по-осеннему сыро, пахло цветами и сердечными каплями. Адетт поморщилась, после долгой агонии Алана, при которой она была вынуждена присутствовать, Адетт ненавидела любое проявление болезни. Шуба влажным меховым комом упала на руки служанки.

– Почему камин не горит?

– Мадемуазель Реми запретили.

– Слышишь, Серж, Мика уже распоряжается в моем доме! – Адетт не сердилась, скорее мелкие укусы падчерицы ее забавляли. Впрочем, Серж не сомневался, что при ближайшем удобном случае Адетт поставит не ко времени зазнавшуюся девчонку на место. Для себя Серж определил позицию стороннего наблюдателя, пожалуй, так будет спокойнее для всех, Адетт и сама справится. Она всегда справлялась.

– И с каких это пор дом стал твоим? – Мика не поленилась спустится в вестибюль, на бледном личике застыло выражение злорадства, паршивка чуяла победу и не пыталась скрыть свое торжество. Адетт ответила не сразу. Сначала она стянула одну перчатку, затем вторую, поправила кольцо, единственно украшение, которое она позволила себе одеть сегодня, и, осенив себя крестным знамением – жест получился строгим и изящным – произнесла.

– Я считаю этот дом своим с тех пор, как Алан, мой бедный супруг, привел меня сюда.

Мику взбесили не только и не столько слова, сколько спокойствие мачехи.

– Отец сошел с ума, когда решил жениться на тебе!

– Решил и женился. Алан был достаточно разумен, чтобы не обращать внимания на истеричные выходки капризной девчонки, которая даже в день похорон не способна проявить ни капли выдержки и сочувствия к чужому горю.

– Это был мой отец и я скорблю. А ты – притворщица! Ты выгодно устроилась… ты довела его до смерти… ты… ты его отравила! Гадина!

– Софи, разожги огонь в камине. – Адетт повернулась к вопящей падчерице спиной.

– Софи, не смей!

– Господи, Мика, нельзя же быть настолько злой! От этого цвет лица портится, да и морщины раньше времени возникают. Посмотри на себя, ты выглядишь лет на пять старше, чем есть.

Сущая правда, и Адетт, и Мика, которая была значительно моложе мачехи, выглядели одногодками. В лучшем случае одногодками. Мика не в меру худощава, фигура субтильная, как у подростка, а черты лица мелкие и какие-то нервные, словно Мика постоянно чего-то боится. Короткая стрижка совершенно ей не идет, как и ярко-красный лак на ногтях. Платье модное, дорогое, но фасон выбран неудачно, и наряд, вместо того, чтобы скрадывать недостатки, их подчеркивает. В глаза лезла Микина безгрудость, коротковатые ноги и чересчур полные для такой фигуры руки. А помада, вкупе с длинной, ниже пояса, ниткой жемчуга – гадкая девчонка успела залезть в шкатулку с драгоценностями! – смотрелись забавно.

Серж отвернулся, чтобы не видеть этот позор. Когда-то Мика пыталась соблазнить его, он почти поддался, но был остановлен Адетт. Не из ревности – Адетт не умеет ревновать – из соображений здравого смысла. Алан не потерпел бы мелкой интрижки со своей дочерью, а идти с Микой под венец… нет уж, лучше петлю на шею.

– Скоро явится мсье Жерар, чтобы огласить завещание Алана, не думаю, что ему доставит удовольствие находится в темном сыром склепе, в который вы с братцем умудрились превратить дом…

– Думаешь, что тебе все позволено?

– Мика, милая моя девочка, ну зачем тебе знать, о чем я думаю? Поверь, в моих мыслях нет ничего интересного, ровным счетом ничего. Итак, во-первых, вели растопить камин, во-вторых, позаботься, чтобы в кабинет принесли закуски и коньяк. Мсье Жерар пьет только коньяк.

Мика подчинилась. Мике и в голову не пришла мысль о неподчинении. Серж хорошо знал эти фокусы Адетт: ласковая улыбка, нежный, слегка виноватый – ей очень неудобно просить об одолжении – голос, в котором, однако, хватит твердости на сотню гвоздей, и печальный взгляд Девы Марии, чистой и непорочной.

Смешно.

Мсье Жерар явился в четверть пятого. Адетт вошла в кабинет ровно в половину.

– Добрый вечер, – она смотрела только на нотариуса, она улыбалась только ему, и прощения просила лишь у него. – Умоляю извинить меня. Я так замерзла на кладбище, что просто умерла бы без горячей ванны…

Звучит, как обещание. Обещание же читается во влажном взгляде, скользит по приоткрытым губам, капелькой духов таится меж ключиц. Это бесстыдное обещание видно всем. Мсье Жерар изо всех сил втягивает круглое брюшко и пальцами приглаживает усы. Франц не сводит с мачехи темных, как у отца, глаз, и кажется, будто он совершенно равнодушен к прелестям Адетт. Мика… Мика понимает все и щетинится ненавистью. Но Мике хватает ума и выдержки, она справляется с ненавистью, загоняя ее вглубь, только глаза подозрительно поблескивают.

– Итак, господа. – Мсье Жерару удается взять себя в руки. – Если нет возражений, то, пожалуй, начнем.

– Пусть он выйдет! – Мика тычет пальцем, Серж не сразу понимает, что под расплывчатым «он» Мика понимает его, Сержа.

– Нет.

– Пусть…

– Нет, Реми, Серж останется, надеюсь, мьсе Жерар понимает, что в эту тяжелую минуту мне как никогда требуется поддержка родного человека. – Ресницы Адетт дрогнули, и мсье Жерар моментально согласился. Никто не может отказать Адетт.

Впрочем, никто и не пытается.

Сама процедура оказалась нудной, мсье Жерар нарочно тянул время, мсье Жерар взглядом облизывал вдову Алана Демпье, и порой, забывая, где и зачем находится, начинал глупо улыбаться. В эти моменты Адетт стыдливо опускала глаза, а Мика краснела. Потом бледнела, и снова краснела, ее способностям позавидовал бы хамелеон, Сержу доставляло удовольствие наблюдать за этим зоопарком. Старый орангутанг-нотариус, трусоватый шакал-Франц, хамелеон-Мика и королевская кобра Адетт. А он кто? Наверное, тоже шакал.

– Таким образом, моему сыну Франциску я завещаю поместье в провинции Шампань, стоимостью… И двадцать процентов акций компании «Нуво».

– Спасибо, папа, – пробурчал Франц. По его голосу невозможно было понять: доволен Франц или разочарован. Скорее всего, разочарован, наверное, рассчитывал на большее. Мика совсем расстроена, не из-за брата – она слишком эгоистична, чтобы переживать из-за Франца, небось, прикидывает собственные шансы.

– Моей дочери Реми завещаю квартиру в Париже, десять процентов акций компании «Нуво», которые перейдут в полное распоряжение Реми после ее замужества, а так же…

– Как после замужества? – Мика вскочила. – Почему после замужества?

– Мадемуазель, такова была воля вашего отца, – спокойно ответил мсье Жерар, – будьте любезны дослушать. А так же содержание в размере десяти тысяч франков ежемесячно, которое сохраняется и после замужества. Моя супруга Адетт, которой я благодарен за терпение и красоту, скрасившие мои последние дни, получает в полное владение дом, поместье в провинции Коньяк, право распоряжаться десятью процентами акций и ежемесячное содержание в размере двадцати тысяч франков. В случае повторного замужества содержание не сохраняется.

– Почему ей больше? – Возмущению Микки не было предела. – Почему ей двадцать тысяч, а мне только десять? Почему ей дом, а мне всего-навсего квартира?! И почему она может распоряжаться акциями сейчас, а я только после вступления в брак?! И куда девалось все остальное? Или вы хотите сказать, что она успела пустить на ветер все состояние?!

– Мадемуазель Реми, умоляю, наберитесь терпения. Таково было желание вашего отца, а я лишь исполняю его волю.

Серж отметил, что Адетт нервничает, с чего бы? Добыча не так и плоха: дом, поместье, оно наверняка стоит немало, а еще акции и содержание, с чего ей нервничать? Но улыбка холодна, а на лице застыло приторно-вежливое выражение.

Странно.

– Прошу внимания. – Мсье Жерар откашлялся. – Осталось немного. Не сохраняется… Кроме вышеперечисленного имущества, я завещаю Франциску, Реми и Адетт ключи.

– Какие ключи?

Мсье Жерар сделал вид, будто не услышал вопроса, и продолжил чтение.

– Воспользоваться которыми Франциск и Реми могут немедленно. Адетт получит ключ через полгода после оглашения завещания, при условии, что эти полгода она, как и положено супруге, будет соблюдать траур.

Адетт фыркнула.

– Данный ключ следует предъявить в банк «Нуво-Паризьен». Остальное же имущество, список прилагается, отходит в специальный фонд под управлением Совета директоров и в последствии будет разделено между моими внуками…

– Какими внуками? – Ледяной тон Адетт на сей раз никого не покоробил, и Франц, и Мика желали бы задать такой же вопрос, впрочем, и Сержу было любопытно: какие такие внуки объявились у старика Алана?

– Минуту спокойствия, господа, минуту спокойствия… Итак, между внуками, по достижении последними двадцатилетнего возраста. При появлении на свет ребенка, вне зависимости, был ли он рожден в браке либо же является незаконнорожденным, из фонда будет выделяться один миллион франков, который надлежит потратить на воспитание ребенка. Образование также будет оплачиваться из вышеупомянутого фонда.

– Но у меня нет детей, – растеряно произнесла Мика, – и у Франца…

– Именно это обстоятельство вынудило месье Алана внести в завещание данный пункт, его весьма заботило будущее рода.

– Но это же нелепица!

– Это – данность, которую вам надлежит принять. Единственное, что могу посоветовать: как можно скорее обзавестись семьей и детьми.

– А она?

– Мадам Адетт получит имущество, оговоренное в завещании.

Серж наклонил голову, чтобы никто не увидел улыбки. Надо же, как забавно получилось, Адетт проиграла, впервые в жизни проиграла, а они не понимают. Мика разрывается между радостью – в перспективе она может получить миллион и не один – и жадностью – дом, содержание и поместье в провинции Коньяк уплывают из рук. Франц как всегда, отрешен, а Адетт улыбается, вежливо, почти счастливо, но…

Ложь. Адетт мастерица в искусстве лицемерия. Встает, нежно обнимает Мику, касается губами щеки и шепчет.

– Я так рада, дорогая. Алан поступил разумно… Желаю счастья…И детей побольше…

Химера

«Человек из милиции», о визите которого заблаговременно предупредил Лехин, объявился вечером. Нельзя сказать, чтобы я сильно нервничала, но к предстоящему визиту относилась с некоторой опаской, мало ли как дело повернется, да и настроение ни к черту.

Айшу убили. Вчера, когда об убийстве говорил Шерев, мне не было страшно, я была слишком занята собственными проблемами, чтобы осознать всю серьезность ситуации, но прошло время и…

Шантажист отошел в тень, уступая место убийце. А ведь Айша говорила, что умрет, но я не поверила, не захотела верить даже после того, как она сказала про письма. А мне что делать? Рассказывать или нет?

Лехин непрозрачно намекнул, что скандал очень невыгоден «л’Этуали» и моя карьера может завершиться, так и не начавшись, поэтому я должна думать, что говорю. Вот я и старалась думать. Правда, додумалась лишь до того, что меня вполне могут обвинить в убийстве. Мы ведь ссорились с Айшей, про тот, давешний скандал обязательно вспомнят.

Еще и Иван ушел куда-то, а я не знаю, что говорить. Или вообще ничего не говорить? Вдруг ему повезло и никто Ивана не видел, тогда о нем не спросят и мне не придется врать. Плохо, плохо, плохо… Совершенно не способна думать ни о чем, кроме Айши и ее предупреждения. Ник-Ник приведет новенькую и тогда… Заранее ее ненавижу. В квартире никого, серые стены давят, скорее бы уехать отсюда. Куда? Да куда-нибудь.

Рядом никого. Доверяют? Или просто думают, что достаточно напугали? Хотят создать видимость сотрудничества с милицией и потому позволили допросить меня наедине? Пускай. Честно говоря, мне уже все равно.

Человек из милиции мне понравился: вежливый и очень серьезный, а еще очень похож на Айшу, почти как родной брат. То же круглое лицо с характерными узкими глазами, та же яркая, маслянистая смуглость кожи, те же полные губы и редкие ресницы.

Кэнчээри Ивакович, вот как его звали. Эгинеев Кэнчээри Ивакович. А я и не удивилась: у необычного человека и имя должно быть необычным, так говорил Аронов, и кажется, я начинаю понимать его правоту.

Моя квартира капитану не понравилась. Эгинеев хмурился, морщился и долго устраивался на дорогом и жутко неудобном дизайнерском кресле. Смешно: недавно я сама думала, что в квартире чересчур мрачновато, а теперь до слез обидно, что здесь кому-то не нравится.

– Как давно вы работаете в «л’Этуали»? – капитан Эгинеев рассматривал меня с нескрываемым интересом, взгляд у него пытливый, настойчивый и очень-очень неприятный. Кажется, что еще немного и этот, похожий на убитую Айшу, милиционер сумеет заглянуть под маску. Еще чуть-чуть и ему удастся увидеть… Не удастся, это все ерунда и нервное напряжение, нужно успокоится, в конце концов, я ни в чем не виновата. Вымученно улыбаюсь.

– Не очень давно, месяц-два, может, немного меньше.

– А с Николаем Петровичем Ароновым давно знакомы?

– Примерно столько же. Нет, чуть больше, простите, точно не помню.

– Понятно. – Некоторое время молчим. Наверное, следует предложить кофе или чай, сыграть в гостеприимную хозяйку, поболтать, изобразить недалекую и испуганную случившимся модельку, благо, бытует мнение, что все модели – дуры. Я согласна на дуру, лишь бы узнать, какие мысли прячутся в круглой голове капитана Эгинеева. Ну же, это совсем просто, он ведь мужчина, а я… а я не могу пошевелиться, ноги-руки словно из ваты.

– Вам нравится ваша работа? – Спрашивает Эгинеев, когда молчание становится невыносимым.

– Нравится.

– А неприятности случались? – Вот добрались до сути его визита, сейчас начнет расспрашивать про скандал, про Айшу, про то, что мне выгодна ее смерть… но ничего, к этим вопросам я готова, справлюсь.

– А какая работа обходится без неприятностей?

– Верно подмечено, – кивает он. – То начальство, то коллеги… Вы ведь были знакомы с Марией Кузнецовой? Кажется, она значилась у вас как Айша… Необычное имя, не знаете, что оно означает?

– Не знаю. Просто имя и все. Сами подумайте, какая радость от модели с именем Мария Кузнецова, таких на каждом углу навалом, а Айша одна. Была одна. Ее ведь убили?

– Убили.

– Ужасно. – В данном случае я совершенно искренна, ибо испытываю даже не страх, а откровенный ужас, не перед милицией или мифическим правосудием – я Айшу не убивала, значит и бояться нечего – а перед своей собственной судьбой.

– Дикое преступление, совершенно необъяснимое, ее буквально искромсали на куски. Так вы были знакомы?

– Шапочно. Нас представили друг другу, вот, пожалуй, и все знакомство.

– Да, понимаю, у вас не принято дружить.

– Почему не принято? Некоторые девчонки дружат. – Правда, я не стала уточнять, что длится эта дружба ровным счетом до первого контракта, который достался одной из подруг в обход другой, или до перспективного поклонника, уведенного самым подлым образом, или… в общем, этих «или» имелось огромное количество, так что Эгинеев прав, дружить у нас невыгодно. Совершенно не к месту добавляю. – Айша была очень красивой.

– Согласен. Совершенно с вами согласен. Знаете, я раньше думал, что красота – это что-то очень правильное, и даже «Мисс Мира» не смотрел, потому что те девицы похожи друг на друга, как капли воды. Ну и модели все на одно лицо казались, откроешь журнал и не понятно, то ли она волосы перекрасила, то ли это вообще другая девушка, прям беда. А ваша сотрудница – индивидуальность, такую, если увидишь, в жизни не забудешь. У нее, наверное, было много поклонников.

– Не знаю. Мы не настолько близко были знакомы, чтобы обсуждать поклонников. А вообще красота – в индивидуальности. – Повторяю любимую фразу Аронова и чувствую себя при этом полной дурой. А капитан кивает, соглашаясь, настоящий китайский болванчик.

– Айша была красива, но вы… вы гораздо красивее. – Он краснеет и нервно ерзает на кресле, видно, что говорить комплименты не привык.

– Спасибо.

– Да… Это… Ну, я хочу сказать, что понимаю, отчего выбрали именно вас, но простите, если что не так скажу, Кузнецова вряд ли обрадовалась вашему появлению. Женщины не любят соперниц, тем более таких… красивых. – Капитан краснеет еще сильнее, на его коже румянец проступает отдельными пятнами темно-кирпичного цвета, отчего кажется, будто Эгинеев страдает от страшного, неизвестного науке недуга. Я, пожалев беднягу, решила помочь.

– Вы правы, моему появлению Айша не обрадовалась, более того, устроила безобразный скандал… Знаете, она вообще была очень вспыльчивым человеком, истероидный тип личности, вечное стремление быть в центре и тут появляется кто-то, кто вытесняет ее из этого центра. Тот скандал, признаться, выбил меня из колеи, я даже подумывала на тем, чтобы отказаться от предложения Аронова, но он уговорил. – Надо же, оказывается, врать легко, главное потом не забыть, чего я тут наговорила. – Из-за характера Айши, Николай Петрович и не хотел с ней работать. Знаете, у модели должны быть очень крепкие нервы, на ней лежит ответственность за удачный показ, часто модель демонстрирует не только и не столько одежду, сколько дух, настроение, идею модельера. Понимаете?

– Она мстила?

– Пыталась. Была одна неприятная история… думаю, вам уже рассказали.

– Про стекло?

– Про стекло. – Поневоле морщусь, очень уж неприятные воспоминания. Стоит рассказывать подробнее? Наверное, стоит, пусть видит во мне не злую соперницу, вытеснившую бедняжку-Айшу с законного места, а жертву, такую же жертву, как она, только пока еще живую. Вот именно, пока еще… думать об этом было страшно и я стала рассказывать о белом-белом подиуме, об обжигающе ярком свете, от которого становится не по себе, о публике, живущей где-то по другую сторону этого света, о собственном страхе и боли… Не знаю почему, но я рассказала ему все, в малейших деталях, и про гнев Аронова, и про свою обиду – потому как Ник-Ник злился на меня за испорченную обувь и не желал понимать, что мне больно. И про Ивана, который помог. Эгинеев слушал внимательно, не перебивая рассказ вопросами, он вообще, как я заметила, умел слушать.

– И часто у вас так… делают?

– Не знаю. Я… не очень давно моделью работаю.

– Недавно, значит.

– Ага.

– А вы не похожи на модель. – Капитан Эгинеев позволил себе улыбнуться. А он симпатичный, не красавец, как Иван, не стильный, как Аронов или Лехин, просто симпатичный. Обыкновенный. Одет просто: джинсы и свитер, но ему идет.

Господи, о чем я думаю?

Дневник одного безумца.

Я должен рассказать о том, как это случилось в первый раз. Воспоминания тяготят, взламывают голову и дурманят болью, быть может, на бумаге она утихнет. Пишу и вижу не чернила, но кровь, сочащуюся из пальцев.

Кровь первой жертвы.

Та ночь пахла жасмином и развратом. Тяжелые, навязчивые ароматы липли к коже, просачиваясь в кровь, дурманили мозг, заставляя совершать дикие поступки.

Я раскаиваюсь, что поддался на уговоры этого запаха, я был слаб, немощен и труслив, и она это видела. Она смеялась надо мной, обзывая последними словами, говорила, что такие, как я – позор рода мужского. Что утопившись, я окажу услугу всем женщинам. Она была пьяна, эта маленькая нимфоманка, и алкоголь, развязавший язык, заставлял ее выплескивать свой собственный страх. В какой момент я понял, что она смеется над собой? Не знаю. Наверное когда увидел всклоченные серые волосики, похожие на пучок сухой травы, выбеленные стоматологом зубы и блеклые пьяные глазенки. Представляешь, Августа, у нее зубы были ярче, чем глаза. Блеклая ночная бабочка, притворявшаяся махаоном. Я помню ее старательность: долгие танцы перед зеркалом, многочисленные кисточки, пуховки, пудреницы, тени, румяна, белила… Она боялась собственной серости и, спрятавшись под толстым цветным панцирем, дрожа от мысли, что кто-нибудь догадается. И теперь, когда Арамис отправил ее в отставку, растерялась. Глупая моль, она все-таки понимала, что без его поддержки быстро скатится в привычную серость, и теперь искала, на ком бы сорвать злость. Она пришла ко мне сама, за помощью и поддержкой, но вместо этого вывалила на мои плечи вагон собственных грехов. Если бы она молчала…

Впрочем, что толку гадать. Она потребовала проводить ее до такси, а такси не приехало, еще одна маленькая случайность, которая замечательно вписывается в общую картину. Сначала мы шли пешком – она то плакала, то смеялась, то начинала проклинать нас с Арамисом, то наоборот, умоляла простить. Потом вдруг захотела получить очередное подтверждение собственной привлекательности и стала ловить машину. Никто не останавливался, очень хорошо помню запах бензина, рокот проносящихся мимо автомобилей и горьковатый от бензина воздух.

Я убил ее. Это было просто: легкий толчок в спину, ослепительно яркий желтый свет, визг тормозов и удар. Звук был настолько отвратителен, что я решил больше никогда не использовать этот способ. Водитель скрылся и таким образом превратился в соучастника.

Разбирательство в ее смерти было коротким. Знаешь, Августа, все вокруг решили, что она сама виновата. Ты хоть понимаешь, что это означает? Конечно, понимаешь, ты всегда понимала меня. Я был прав. Я сделал то, что хотели сделать другие, но не решались. На бумаге все выглядело до безобразия уныло: пьяная "звезда" – даже в этом я оказал ей услугу, лучше ведь умереть звездой, чем доживать свой век, питаясь воспоминаниями о былой славе – решила прогуляться по обочине дороги, но угодила под колеса автомобиля. Ничего особенного, так, новость на пять минут.

А я понял в чем состоит мой долг перед Ним.

Я – Спаситель, я тот, кто способен стряхнуть с души толстую броню тщеславия.

Я должен помогать им и тогда спасусь сам.

Аз есмъ.

Якут

У нее был очень красивый голос, мягкий, глубокий, опасный, как река в половодье. Впрочем, Эгинеев охотно утонул бы в водах этой реки. Он вообще не понимал, каким чудом ему удавалось сохранять некоторое подобие спокойствия. Он задавал вопросы, вроде бы правильные и уместные, но вместо того, чтобы выслушивать ответы, любовался ею. Леди Маска, леди Химера, недоступная звезда, внезапно оказавшаяся на расстоянии вытянутой руки. Кэнчээри дышал ароматом ее духов, глядел в желтые, одуванчиковые глаза и подумывал о том, как бы прикоснуться к маске.

Как бы заглянуть под маску…

Святотатство.

Его звезда улыбалась, и Эгинеев от этой улыбки таял. Нельзя, невозможно, следует взять себя в руки и работать. Она, его безумная любовь, находится под подозрением.

Господи, какая чушь! Женщину, сидящую напротив, невозможно подозревать в преступлении столь кровавом. Дураку понятно, что она невиновна. Но увы, в глазах начальства единственным дураком был капитан Эгинеев, который отчего-то вдруг разом потерял все былые навыки и характерное для него здравомыслие. Вернее, начальство об этом даже не догадывалось, ибо при малейшем подозрении на нечто подобное, моментально отправило бы капитана Эгинеева в заслуженный отпуск. А то и куда подальше.

Так уж вышло, что начальство ничего не понимает в любви. Да и сам Эгинеев сомневался, что это его внезапное чувство можно назвать любовью, скорее уж оно походило на полноценное умопомешательство.

Вот только умопомешательства ему сейчас не хватало, но Кэнчээри ничего не мог с собой поделать: он страдал, он жаждал прикоснуться с этой женщине, завладеть ею, целиком, вместе с желтыми глазами, волосами невообразимого цвета, хрупкой живой улыбкой и черной проказницей-маской… А она? Зачем она смотрит так, будто уже все знает и на все согласна? Ведьма. Черная леди.

Кстати, она весьма и весьма подходит под описание. Пресловутое зеркало, про которое так долго рассказывала Инга, не произвело впечатления на Эгинеева. Ну зеркало, ну большое, ну дорогое до безумия, он бы в жизни не выбросил столько денег за старую вещь, да и какой с нее толк, ежели в зеркале не отражения, а смутные тени? Что за радость любоваться на собственную кривую тень, а?

– Зеркало? – Химера на секунду задумалась. – Да, у Николая Петровича есть зеркало, старинное и очень дорогое. И очень капризное, к тому же.

– Капризное?

– Как бы объяснить… у него есть характер. Оно показывает лишь то, что ему нравится, понимаете?

– Не понимаю. – Эгинеев и в самом деле не понимал, как это, чтобы у вещи характер был? И как зеркало может показывать то, что нравится зеркалу? Это абсурд. Отражение либо есть, либо его нету.

– За все время я лишь единожды видела свое отражение, четкое, детальное, как в обыкновенном зеркале, а потом, сколько ни смотрелась – ничего, только звездочки и тени… Ник-Ник… Николай Петрович сказал, что оно капризничает, и знаете, я поверила.

А Эгинеев нет. Не в том смысле, что он подвергал сомнению слова Химеры, нет, ее нельзя было заподозрить во вранье. Врут люди, Химеры же… Кэнчээри не знал, что делают Химеры, но чувствовал – врать они точно не станут. А вот господин Аронов вполне способен. Только зачем? Для поддержания легенды о Черной леди? Или цель гораздо более практична? И как это все связано с Августой Подберезинской?

От вопросов голова раскалывалась. И с Химерой разговаривать больше не о чем, все уже обговорено, по второму кругу пошли, но Эгинеев и на третий готов отправится, лишь бы подольше с ней… наедине? Пожалуй, именно из-за этого призрачного «наедине», он готов терпеть и головную боль, и вопросы, и даже то, что Химера, его Химера, называет Аронова Ник-Ником. Да, она сразу поправилась на официального «Николая Петровича», но Эгинеев заметил и сразу разозлился. Прежде всего на собственную глупость, потом уже на Аронова, допускающего подобную фамильярность, и на Химеру, которая…

Подозревать любимую женщину больно и некрасиво. Любимой женщине нужно читать стихи, а не с мазохистским удовольствием расспрашивать о том, в каких отношениях она состоит с «гражданином Ароновым». Стыдно, Кэнчээри Ивакович. А она поняла, что вопрос задан неспроста, вон как улыбнулась, будто все-все про Эгинеева знает, про страсти его, про мыслишки подлые, про фантазии непотребные. Знает и нисколько не сердится.

Определенно, пора завязывать с этой беседой, пока он не ляпнул чего-нибудь этакого, после чего либо головой в петлю, либо в отпуск по состоянию здоровья.

– Вы заходите, если что… – Приглашает она и Эгинеев сразу понимает, что зайдет. Просто так зайдет, может быть даже цветы купит. Или торт. Наверное, лучше цветы, манекенщицы, они ведь постоянно на диетах…

– До свидания.

– До свидания, – улыбается она и Эгинеев чувствует себя самым счастливым человеком на планете. А почему бы и нет? Чем он хуже того же Шерева?

Верочка бы моментально ответила: «Всем». Но к счастью, Верочка сидела дома и Эгинеев позволил себе помечтать. Мечтать ведь не запрещено.

Химера

Разговор со следователем – или этот, вчерашний был не следователем а кем-то другим? я не слишком разбираюсь в должностях – странным образом успокоил меня. Я как-то сразу поверила, что Эгинеев обязательно во всем разберется, очень уж у него вид был уверенный, даже не вида, а… не знаю, аура, что ли? Хотя какая разница, главное, спала я спокойно. Кстати, утром и Шерев объявился, позвонил с извинениями, дескать, его Лехин в какую-то важную командировку отправил.

Ага, так я и поверила, чтобы практичный и правильный до зубной боли Лехин отправил алконавта Ивана решать денежные вопросы. Да Лехин Ивану и пятидесяти рублей не доверит, а тут Шерев про целый контракт плел. Врет, небось, запил, а теперь Лехиным прикрывается. Вот такой, как Эгинеев, в жизни не стал бы врать. Интересно, какая у него жена? Наверное, маленькая, пухленькая и суетливая, замечательно варит борщ, утюжит брюки так, чтобы стрелки были острыми и ровными, и не зло ворчит, если супруг позволяет себе после работы кружку пива. Мне вдруг стало завидно. Наверное, эта случайная зависть к чужой жизни, в которую мне вообще не следовало совать нос, и испортила день.

В утренних новостях рассказали о смерти «молодой, талантливой модели, убитой в собственной квартире», сразу стало тошно и страшно. На фотографии – к счастью, не с места преступления – Айша выглядела красивой и счастливой… Черт, не хочу даже думать.

Ближе к одиннадцати позвонил Лехин с требованием немедленно прибыть в офис, никак будет проводить душеспасительную беседу, знать бы, в чем еще провинилась. Оказывается, ни в чем, просто попросил «оказывать следствию всяческую помощь», а потом намекнул, дескать, менты – тоже люди, и умная красивая женщина просто обязана воспользоваться ситуацией… Старый сводник. Девчонки меня игнорируют, будто и нету вовсе, а за спиной перемигиваются. Неприятно. Сразу как-то Славка вспомнился, такой же мерзкий, скользкий и двуличный. Господи, как я вообще в этот гадюшник попала?

Уйти не разрешили, пришлось сидеть, делая вид, будто работаю за компьютером, хотя все понимали, что никакой такой работы у меня нету – пасьянс не в счет, тем более, что из десяти раз только два и сложился. Не везет мне сегодня.

Всю глубину невезения я прочувствовала после обеда, когда произошло сразу два неприятных события. Во-первых, я поругалась с Ник-Ником, громко так, напоследок Аронов запустил в меня тяжеленной металлической пепельницей. К счастью, не попал. Пепельница немного отрезвила нас обоих, но…

Но неприятный осадок остался. Особенно обидно, что причиной ссоры стало испорченное платье, подумаешь дыра в подоле, этакая аккуратная, круглая дырочка от сигареты, вроде бы пустяк, а Аронов обвинил меня в небрежном отношении к его труду, легкомыслии и неосмотрительности. В общем, все получилось донельзя глупо, зато готова поспорить на это чертово платье, что девицы, слушая наши вопли, пищали от радости…

Во-вторых… Во-вторых, я едва не погибла. Странно, правда? Офис сторожат мордовороты в камуфляже, внутрь здания проход строго по пропускам, на каждом углу по видиокамере, а на меня свалился обыкновенный кирпич. Он оранжевой гранатой взорвался прямо под ногами, еще шаг и… Даже думать не хочется, что бы было. К тому моменту, как подбежала охрана, я уже достаточно испугалась и могла только икать со страха. Начальник пообещал разобраться, но… честно говоря, не верится, что кто-то будет разбираться с упавшим кирпичом. Никого же не убило и даже не ранило, а значит все в порядке. Максимум, что сделает охрана – накостыляет по шее завхозу – если таковой имеется – за беспорядок. А мои слабые нервы – это моя собственная проблема. Правда, один из ребят сочувственно предложил валерьянки, но я отказалась.

Зря, кстати, отказалась, потом всю дорогу до дома нервно озиралась, все чудилось, будто за мной следят. С развивающейся паранойей я боролась логикой, но убойный аргумент "кому ты на фиг нужна, чтобы тебя убивать", почему-то не действовал. В квартире стало еще страшнее. Честно говоря, я даже пожалела, что Иван уехал, в его присутствии было бы спокойнее… наверное. Серые стены давили на мозг, пол хитро поскрипывал, точно зная, что каждый звук заставлял меня вздрагивать со страху, а тени в углах казались живыми.

Ну уж нет, я не позволю запугать себя. Для начала я открыла все окна – плевать на инструкции, у меня крыша едет в этом склепе – потом врубила на полную мощность магнитофон – тени не выносят шума, тени живут в ночи, когда тихо и спокойно…

Спокойно… покойно… смерть… убить… От подобного ассоциативного ряда веяло самым настоящим могильным холодом.

Позвонить… Кому? Ивану? Так не известно где он сейчас и когда появится. Лехину? Этот только посмеется и посоветует «не паниковать раньше времени, тем паче из-за таких пустяков». Для него, может, и пустяки, а меня чуть не убили. Аронов? Ну вообще мертвый номер, этот еще и послать может, он же у нас личность творческая, а я сегодня драгоценное платье испортила.

Вот так и получается, что никому-то до меня нет дела. Может, напиться с горя? А чем не идея? Хорошая, других все равно нет. Где-то там у Ивана заначка имелась, точно знаю, он в тахте «стратегический запас» хранит, Лехин раз в два-три дня приходит, собирает все спиртное в доме и выносит вон, только наш Иван хитрый, знает, что в мебель Лехин не полезет, ибо брезгует, вот и пользуется.

В тахте обнаружилась знакомая фляжка, странно, что Иван ее с собой не взял. Ну да мне же на руку, что не взял. По запаху, вроде коньяк, хотя не поручусь, хотя какая разница, что там, лишь бы с градусом… Господи, в кого я превращаюсь? Еще пару недель такой жизни и стану как Иван. Ну и пусть. Как там коньяк пьют? Из бокалов, наслаждаясь ароматом, вкусом и послевкусием? Черт с ним, послевкусием, наливаю полную, до краев рюмку, и одним глотком выпиваю… чай.

Чай? Холодный, сдобренный для запаха коньяком, чай.

Я окончательно перестала что-либо понимать.