За год и один день до…

Похороны – событие печальное, а похороны осенью печальнее вдвойне. Сизое, низкое небо, холодный дождь и темные полумертвые скелеты деревьев. И кладбище. Мокрые вороны, топорща оперение, молчат. Мокрая земля липнет к обуви, мокрые надгробия, мокрые зонты, мокрые плащи, мокрые лица. Дождь с успехом заменял непролитые слезы. На этих похоронах плакал только дождь.

Гроб закрыт, прощание состоялось в доме, и теперь люди, не скрывая нетерпения, переминались с ноги на ногу да поглядывали на небо. На лицах: ожидание и скука. В руках – букеты цветов. Впрочем, людей немного: от силы человек десять. На Адетт приличествующее моменту строгое платье, непременная шляпка с густой вуалью и палантин из черной норки. Шофер держит зонт, ограждая мадам Адетт от дождя, но, по ощущениям Сержа, зонт здесь – скорее дань формальности, такая же, как скорбь на лицах присутствующих при погребении. Сыростью дышит воздух, сырость пробирается под плащи, пиджаки, платья и сорочки. Сырость заставляет неприлично переступать с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреется, и оседает мелкими, прозрачными каплями на меху.

Адетт не замечает ни дождя, ни сырости, ни грязи под ногами. Адетт внимательно слушает священника, который, словно нарочно, растягивает слова, превращая молитву в долгое заунывное пение. Скорей бы закончилось это лицедейство, домой, к горящему камину, сигарам и коньяку. Свой долг этому человеку Серж отдал давно, так давно, что уже и не упомнишь.

Гроб опустили в яму, и могильщики с молчаливого одобрения собравшихся, принялись поспешно засыпать яму землей.

– Как печально… – Произнес за спиной тихий, точно шелест дождя, голос. Сырость разъедала фразы, подобно кислоте, но некоторые слова долетали даже сквозь серую, дрожащую пелену воды. – Семейный склеп разрушен… В земле… Неуважение… Предки…

Это Магдалена, экономка, старуха одного возраста с Аланом, она невзлюбила Адетт с первого взгляда. Пожалуй, Магдалена – единственный во всей Франции человек, который не скрывал своей ненависти к Адетт. И ей прощалось, ибо преданность, тупая, собачья преданность Алану искупала все, начиная с презрительных взглядов, заканчивая игнорированием прямых распоряжений хозяйки.

Адетт терпела, она даже уважала старуху, но теперь, после смерти Алана, дни власти Магдалены подошли к концу. Пансион, комната в одном из многочисленных доходных домов, и ежегодная открытка на Рождество.

А, может, и нет, действия Адетт невозможно предугадать. Кроме его и Адетт на кладбище соизволили явиться только слуги да компаньоны мсье Алана. Мика и Франц предпочли остаться дома, в тепле и уюте.

Наконец, наступила последняя часть церемонии: Возложение Цветов На Свежую Могилу. Если бы не было так сыро, Серж здорово повеселился бы, глядя на эти скорбные физиономии – можно подумать, кто-то и вправду скорбит об усопшем – и саму церемонию. Адетт первой возложила букет из двух белоснежных роз, обернутых в черное кружево.

– Скоро на этом месте будет стоять великолепный памятник, чтобы каждый, кто явится на кладбище, знал, где находится могила одного из величайших людей современности. – Она говорила тихо, но каждый из присутствующих – в этом Серж был готов поклясться на чем угодно – слышал речь от первого до последнего слова.

– Алан много сделал для Франции и до войны, и во время войны, и после нее. До войны Алан работал на благо родины…

Серж хмыкнул, Алан всегда работал на себя и свой кошелек, но звучало красиво.

– Во время войны он, в отличие от многих, не сбежал, бросив французский народ, но деньгами и оружием, что производилось на его фабриках, помогал выстоять в кровавой схватке. А после того, как наступил долгожданный мир, Алан наряду со многими патриотами приложил все возможные усилия, чтобы возродить Францию в ее величии.

И на строительных подрядах заработал еще несколько миллионов франков. В глазах компаньонов Алана, Серж читал отражение собственных мыслей.

– Я сделаю все, чтобы увековечить подвиг моего супруга. Надгробие заказано у лучших итальянских мастеров и будет освящено в Ватикане самим Папой.

Магдалена сзади сдавленно всхлипнула и пробормотала:

– Святая!

Надо же, еще один враг повержен.

Якут

Из беседы с Ароновым капитан Эгинеев не узнал ничего нового, теперь, когда разговор уже состоялся, Кэнчээри чувствовал, что поспешил. Подождать следовало, пускай бы этот святой от моды расслабился или наоборот, нервничать начал, ожидая, когда ж к нему придут с вопросами. Тогда, глядишь, и толк был бы. Хотя, какой к лешему толк, да звезду с неба достать проще, чем такого, как Аронов, к ответственности привлечь. Еще Верочка со своими вопросами, все-то ей знать нужно, а потом за это знание, выплывшее в какой-нибудь «Сплетнице», начальство Эгинеева по голове не погладит.

Странное это было дело. Сумочкина отравили, Кузнецову зарезали, но зачем? Ладно, Сумочкин, он вроде бы как на конкурентов работал, поэтому и убрать его могли, как свои, так и конкуренты, которым не хотелось выполнять обещание. Но эта, прости господи, звезда подиума? Кому понадобилось ее резать? Аронов, Лехин да и все остальные, кого удалось опросить, в один голос утверждают, будто бы девица ушла из «л’Этуали», что она вообще из страны уехать собиралась и даже почти подписала контракт с одной солидной немецкой фирмой, которую уж точно невозможно было заподозрить в преступлении. Вот и выходит: с одной стороны, зачем «л’Этуали» избавляться от Кузнецовой, если они уже и так избавились, причем способом куда менее кровавым и более цивилизованным, с другой, если Кузнецова не устраивала немцев, то им достаточно было просто отказаться от ее услуг. С третьей… вот с третьей стороны вырисовывалось и вовсе нечто непотребное, навроде маньяка-психопата.

Маньяков Кэнчээри не любил.

– А это правда, что ей голову отрезали? – Поинтересовалась тощая, темноволосая девица. Девицу звали Ингой и она была яркой представительницей племени моделей – уверенная в себе, наглая, чуть хамоватая и очень-очень любопытная. Инга считала себя неотразимой и с Эгинеевым держалась примерно так, как принцесса с привезенным ко двору для развлечения туземцем. Быть туземцем Эгинеев привык, но вот необходимость допрашивать этих дамочек… сколько ж их здесь… раздражала. Да что от них услышишь – сплетни, выдумки и дурацкие вопросы навроде этого. Надо было уступить сию честь Олегу, но поздно…

– Простите, что вы сказали?

Принцесса-Инга сморщила хорошенький носик, выражая недовольство тупостью туземца.

– Айше вправду отрезали голову?

– Нет.

В ярко-голубых глазах – линзы, решил про себя Эгинеев, слишком уж глаза яркие, слишком голубые – мелькнуло разочарование. Закинув ногу за ногу, отчего короткая юбчонка задралась совсем уж неприлично, Инга поинтересовалась.

– Вы не против, если я закурю?

– Пожалуйста. – Разрешил Эгинеев. В данный момент его несказанно радовал тот факт, что в череде допрашиваемых Инга значилась последней, значит, потом можно будет выпить кофе, или даже перехватить чего в пельменной, а если повезет, то и домой заехать. Курила Инга тонкие длинные палочки «Вог», ну а что еще может курить модель, если не «Вог».

– Расскажите мне об Айше.

– Айша, Айша, Айша… только и слышно было, какая она замечательная. И что теперь? Где эта замечательная? У Аронова всегда так: притащит новенькую, носится с ней, как дурак с писаной торбой, а потом интерес пропадает, а вместе с ним и девочка. Знаете, я ведь раньше пыталась понять, чего он в этой толстой дуре нашел, а потом, как узнала от девчонок все, так обрадовалась, что в основном составе, но не впереди. Понимаете?

– Нет.

– Неужели не донесли? – Голубые глаза Инги радостно вспыхнули. – Никто не рассказал про Черную леди? В самом деле не рассказали? В смысле, серьезно?

– Серьезно.

– Ой, ну тут такое дело… – Инга засмущалась, на бледных щеках вспыхнул натуральный, ненарисованный румянец. – Я сначала сама не верила, да и… не принято у нас тут об этом распространятся, Лехин, если услышит, выгонит к чертовой матери, но это же в интересах дела? Ведь убийство произошло, значит, молчать нельзя?

Инге очень хотелось посплетничать, причем посплетничать на законном основании, чтобы никто не упрекнул потом.

– Вот, значит, как было. Айша появилась с год назад, ну это не так, чтобы долго, но я уже работала. Раньше в другой конторе пахала, ведущей была, но потом Лехин сам предложил в «л’Этуаль» перейти, а я-то не дура, я-то понимала, что «л’Этуаль» – это совершенно другой уровень, и шанс такой один раз в жизни выпадает. Рассчитывала, что сначала на общих основаниях буду, а уже потом снова в первые выбьюсь, я ж работать умею и вообще способная, здесь таких ценят. А тут, прикиньте, в ведущие берут какую-то совершенно постороннюю девицу, наглую, уродливую, тупую, как бревно. Это ж против правил! – Инга возмутилась искренне, будто бы сие событие произошло не год назад, а вчера.

– У нас Айшу сразу невзлюбили. Другие как: пришли в коллектив, значит, проставится должны, и вообще, тех кто давно работает, уважать, советы слушать, а Айша у нас особенная, она только Аронову да Лехину подчиняется, ну а Маратка для нее, соответственно, и расстарался. Выгодные контракты – все ей, на показы тоже ее, на демонстрации-презентации и прочие мероприятия тоже Айшу. Она ведь лицо «л’Этуали», а все остальные так, для антуражу. Да и вела она себя с нами, как боярыня с холопками, давала почувствовать, что мы с ней на разных условиях работаем. Ну вот скажите, чего в ней такого было, чего во мне нет?! – Инга потянулась всем телом, по замыслу это должно было выглядеть сексуально, но у Эгинеева вид тощей шеи, ключиц-крючочков и длинных мосластых ног вызывал лишь жалость. Подобная красота смотрится на расстоянии.

– А потом девчонки, те кто постарше, рассказали, что Ник-Ник всегда так делает: берет приму со стороны, раскручивает по максиму и пока народ ведется, отбивает денежку. А как интерес у населения к новой звезде падает, так и до свидания. С одной стороны, конечно, свинство полное, зато с другой – шанс, каких мало, подумаешь, Аронов, да с его раскруткой потом куда хочешь устроится можно, или вообще заграницу свалить. Да только она не отпустит…

– Кто она.

– Черная леди. – Инга перешла на шепот. – Говорят, будто у Аронова зеркало есть старинное… я конечно, в эту чушь не слишком-то верю, но… это зеркало вроде бы как одной красавице принадлежала, жуткой стервозине и вообще натуральной ведьме, которая с помощью зеркала вообще не старела. Вот сто лет жила и сто лет красавицей оставалась, причем такой, что ни один мужик устоять не мог, да весь Париж у ног ее ползал и пятки лизал. А потом красавицу эту отравили.

– Кто? – Эгинеев тоже перешел на шепот, чтобы не разрушить очарование страшной истории.

– Соперница, которая хотела это зеркало заполучить, да только ведьма сокровище свое даже после смерти никому отдавать не желает, потому и мстит. Вот, не верила, честное слово не верила, а только поглядите сами: сколько у Аронова звезд было? Да с десяток, а то и больше. Ну и где они все? Нету, никого нету. Ник-Ник с ведьмой договорился, пока Айша у него работала, в зеркало смотрелась, ведьма ей красоту и наколдовала, а стоило уйти – и пожалуйста, зарезали. Кому понадобилось убивать эту дуру? Кому, скажите? А я знаю, – ведьма за ней явилась, та, что в зеркале живет. И в тот день, когда Аронов предложит мне стать ведущей, я сбегу.

Творец

Аронов отмывал Зеркало, тщательно, аккуратно, стараясь не испортить стекло, он спешил, потому как совсем скоро этот капитан недоделанный вернется и попросит показать Зеркало, и кровь увидит…

Сука. Какая же сука его так подставила? И ведь никто ничего не слышал, впору продавать дом и переселятся в квартиру, лучше однокомнатную, а Зеркало в банк… в ячейку, под круглосуточное наблюдение. Будь проклят тот день, когда Аронов решился оставить его у себя. Память… какая к черту память, такие воспоминания нужно изгонять, выбивать, стирать.

Да, стирать, сначала теплой водой с мылом – Ник-Ник где-то, он уже не помнил, где именно, вычитал, что кровь лучше всего замывать хозяйственным мылом – потом просто водой, потом растворителем, потому что мыльная вода не оказала на краску ровным счетом никакого внимания, и снова водой. Хорошо бы лезвием поддеть, но есть риск поцарапать Зеркало, а этого оно не простит.

Интересно, кто расскажет про Черную леди? Сказка гуляла по фирме давно, так давно, что и не припомнишь, когда она появилась впервые – пять лет назад или все десять. Аронова эта страшилка даже забавляла, но сегодня было совершенно не до смеха.

Что решит милиция, обнаружив на Зеркале кровь Айши? Почему-то Ник-Ник не сомневался в том, что кровь принадлежала именно ей. Правильно, они решат, что Аронов – убийца. А у него алиби нет, со всех требуют алиби, а у него нет. Вчера он напился, с самого утра проснулся с головной болью и мыслью о том, что неплохо было бы напиться до потери пульса, а ближе к обеду принялся осуществлять желание. Эльвирку, конечно, зря домой отправил, хоть какой-то свидетель, а теперь что?

Плохо. Все плохо, ужасно, отвратительно… Может, Лехина позвать? Пусть найдет приличного адвоката. Хотя, нет, рано, еще решат, будто Ник-Ник испугался. А чего ему бояться? Правильно, ему бояться нечего, он законопослушный гражданин, уважаемый человек и ничего плохого не сделал. Более того, как он мог забыть – его ведь тоже пытались убить! Пусть Лехин утверждает, что та попытка – неприятная случайность, что стреляли в Аронова гоп-стопники или наркоманы, которые хотели разжиться деньгами, но ведь был факт покушения. Был! Жаль, только не зафиксировали…

Аронов вылил мутную воду в умывальник и тщательно протер его тряпкой, вот теперь в Мастерской полный порядок. Да и Зеркало показывать не стыдно.

Поднявшись наверх, Ник-Ник налил себе коньяку, нервный сегодня день, очень нервный… Скорей бы вся эта беготня закончилась.

Повторный визит капитана Эгинеева прошел примерно так, как и предполагал Ник-Ник: вежливые извинения и не менее вежливая просьба показать зеркало. Пожалуйста, пусть смотрит, Аронову не жалко. Зеркало Химеры к вниманию милиции отнеслось с полнейшим равнодушием, оно выглядело тусклым и старым, о чем капитан Эгинеев ни преминул сообщить вслух. Он также поинтересовался стоимостью «этой штуковины». Ник-Ник охотно озвучил цифру, стоящую в страховом полисе, чем окончательно убедил мента в полной законопослушности Зеркала. Волшебные вещи и страховка как-то слабо увязывались между собой, кроме всего прочего, капитан Эгинеев в мистику не верил. Ну и Господь с ним.

Гораздо больше Аронова удивила просьба мента о «беседе в частном порядке» с Химерой. Зачем ему Ксана? Ну да пусть беседует, все равно она ничего не знает, а Шерева Лехин уберет на время. Шерев куда опаснее, алкоголик и трепло, насочиняет сказок, а им с Лехиным потом расхлебывай. Нет, к менту Шерева пускать нельзя, во всяком случае пока. А Химера… ну если этому Эгинееву хочется поговорить с Химерой, то почему бы и нет.

Ксана – девочка смекалистая, сообразит, как надо себя вести, да и с ментом дружить надо, а то мало ли что… у нее богатая фантазия.

Что до зеркала… Аронов уже почти решился продать его. Только портрет допишет и продаст.