За год до…

Адетт была пьяна. Коньяк, шампанское, густое красное вино и тягучий ликер. Адетт пила, словно матрос, сошедший на берег после годового плавания, а Серж не мешал. Она очнется, переживет проигрыш и выберется из алкогольного болота. Адетт сильная, переживет и неудачу, и позор, и все, что угодно переживет.

– Ну почему… – Она скулила и выглядела жалкой. Волосы-водоросли, иссушенные солнцем, серая кожа, опухшие веки, и апофеозом паденья грязный халат. Адетт никогда не позволяла себе появляться на людях в грязной одежде.

В доме не осталось людей, все ушли, и Магдалена, получившая от любимого хозяина домик в пригороде Парижа, и Пьер, и Жак, и даже слеповатый, глуховатый старик Луи, подрабатывавший при доме садовником. Впрочем, садовник, итальянец Марио, остался, садовник не был привязан к покойному месье Алану и не видел разницы, кому служить: вдове или детям. Марио служил саду, а, раз уж сад достался вдове, значит, и Марио надлежит поступить точно так же. Прочие же слуги в один день явились за расчетом. Дескать, их долг – служить детям месье Алана, а мадам Адетт несомненно управится сама.

Унизительно. Адетт никто никогда не бросал, ее насильно вернули в прошлое, с головой окунув в неприятные воспоминания. Там, в прошлом, Ада уже бывала в шкуре брошенной и ненужной.

Ада, но не Адетт.

– Когда он успел? Серж, я же все время была рядом, а он изменил завещание… Внуки… Мика моментально родит ребенка, о, если за каждого ребенка она будет получать по миллиону, то Мика наплодит целый выводок… И Франц… Они ничего не делали, а получили все!

– Еще не получили.

– Но получат, Серж, непременно получат. А мне что? Дом? Вшивое поместье на окраине вселенной и содержание! Убогое содержание за то, что я ночи проводила у его постели, дышала этой вонью, слушала стоны, промывала раны, от одного вида которых становилось дурно… Где были его дети? Где, Серж?

– Но двадцать тысяч франков в месяц…

– Заткнись! Двадцать тысяч против миллиона! Миллионов, которые достанутся каким-то внукам! Позор. Господи, почему так несправедлив мир?! Зачем эти ключи, знаешь?

Надо же, вспомнила, вчера мсье Жерар торжественно вручил Мике и Францу запечатанные белые конверты, в которых, по-видимому, хранились упомянутые в завещании ключи.

– Они ходили в банк?

– Ходили.

Адетт проглотила пирожное и вытерла руки о халат.

– И что?

– Францу досталась Библия и перстень Алана.

– А Мике? – Ревниво поинтересовалась Адетт.

– Мике – драгоценности ее матери и матери Алана.

– Паршивка.

Другой оценки Серж и не ожидал. А Мика и в самом деле паршивка, как она радовалась, планы строила и даже вместе с братцем заявилась в дом, чтобы продемонстрировать добычу. Желала встретиться с Адетт, но та, сказавшись больной, заперлась в комнате.

Подумать только: Адетт Адетти пряталась от какой-то маленькой стервы, у которой самомнения больше, чем сил. Адетт Адетти напилась с горя.

– Ей, значит, драгоценности и немедленно, а мне неизвестно что и через полгода… Траур… Я в трауре, Серж! Я в трауре!

Адетт пьяно захохотала.

– Я буду самой скорбной вдовой Парижа. Завтра же… Завтра же мы начинаем печалится о безвременно ушедшем супруге. У меня есть траурное платье?

– И не одно.

– Все равно. Нужно еще. Черное-черное платье, белый жемчуг, агатовый перстень и платок с черным кружевом… Продай поместье, и дом… Мне нужны будут деньги.

– Зачем?

– Платье купить.

И она купила себе это чертово платье, самое черное платье в Париже, она купила много черных платьев, и белый жемчуг, и перстень с крупным лиловым агатом, и алые, цвета пролитой крови, рубины, и грустные топазы, и платок из черного кружева, и превеликое множество других мелочей. Адетт и впрямь стала самой скорбной вдовой. И самой красивой. Ее печаль, несмотря на обилие черноты, была светла и прекрасна, и, укрытая за щитом этой печали, Адетт казалась недоступной.

Недоступной и желанной.

Втройне желанной.

Спустя полгода Париж был готов упасть к ногам прекрасной вдовы, а Адетт… Адетт томилась ожиданием. Она была одержима прощальным подарком Алана, она жаждала заполучить ключ и мечтала о том дне, когда в ее руки попадет сокровище.

Адетт не сомневалась, что Алан оставил ей сокровище, ведь она достойна, она заслужила право…

И траур подошел к концу.

Якут

Она лежала в ванной. Она – та девушка с разворота модного журнала, та самая, что куталась в мех и хитро щурила раскосые восточные глаза. Та самая, что поражала своей красотой и заставляла остро чувствовать собственное несовершенство. Та самая… Из «л’Этуали».

В ванной.

Ванна и «л’Этуаль». Деталь интерьера, сантехника и модное, вернее, модельное агентство – или правильнее будет сказать «дом моды»? – что между ними общего? Правильно, труп. Точнее два трупа, считая Сумочкина. Рано, слишком рано его в самоубийцы записали.

Остывшая вода имела отвратительный бурый цвет. Это из-за крови, в красивой девушке, оказывается, текла самая обычная кровь, не аристократично-голубая, не золотая – от этих моделей всего ожидать можно – а красная, вернее бурая, как… как кровь. Этот оттенок иначе и не опишешь.

Жалкие ошметки пены одинокими островами путешествовали по багровому морю. Смуглая кожа выглядела жирной и бугристой. У модели не может быть такой кожи. И такого беспомощного, растерянного выражения лица, которое совершенно не вписывалось в общую картину. Неправильно. Неверно. Режиссер обязан заботится о мелочах, а выражение лица – это…

Это крыша едет, решил Эгинеев. У него просто едет крыша, от переутомления, от Верочкиных истерик и Верочкиного супруга, от собственной одержимости Ароновым и его непостижимым творением по имени Химера. Какой режиссер, какая, к чертовой матери, картина? Произошло убийство. Обыкновенное убийство, жестокое и некрасивое.

Определяющее слово было найдено. Некрасивое. Вот в чем главное отличие между двумя смертями. Отравленное шампанское и медицинский скальпель на стеклянном столике.

– Ну и о чем ты думаешь? – Олег Иванович брезгливо поднял мертвую руку. Скрюченные пальцы, украшенные длинными – и зачем ей такие? – ногтями выглядели иррационально, это не рука, а лапа какая-то. – Не хватало на нашу голову… Кто ж ее так приголубил-то? Чего молчишь, Шерлок ты наш дорогой, скажи уж чего-нибудь, просвети болезных…

Эгинеев изо всех сил старался не обращать внимания на болтовню коллеги. Отчего-то Олег полагал, будто настоящему сыщику надлежит быть общительным. Коммуникабельным.

Интересно, а эта псевдо-дива, была коммуникабельной?

Убийство произошло не так давно, Эгинеев, конечно, не эксперт, но тут и без экспертизы ясно – трупного окоченения нет, трупных пятен тоже, а вот относительно точного времени смерти – здесь вопрос сложный, в воде тело остывает быстрее. Или медленнее? Черт, забыл.

Нет, наверное, все-таки быстрее. А если вода горячая? Дьявол, ну и дурацкие мысли сегодня в голову лезут.

– Полосовали ее знатно… Профессионально. Слушай, может новый Джек-Потрошитель?

– Сплюнь.

– Да ладно тебе.

Эгинеев знал, что в глубине души Олег мечтает о подвиге. Настоящем подвиге, с большой буквы, а разоблачение маньяка – чем не подвиг? А если еще погоня, заложники, ранение… больница, цветы, медаль… Еще одна глупая мечта в коллекцию Эгинеева. Ну почему люди не замечают, насколько глупы их мечты? Почему люди вообще ничего не замечают?

– Всю исполосовал, а лицо не тронул, – Олег почти нежно провел кончиками пальцев по смуглой коже. – Некрасивая.

– Что? – Эгинееву показалось, что он ослышался.

– Некрасивая, говорю. Вот моя Людка, она красавица, а эта… ну сам погляди, чего в ней такого, чтоб моделью зваться? Ни рожи, ни кожи, а Людке, когда хотела в модели пойти, отказали, дескать, таких, как она много. Ну по мне так хорошо, что много, а у них получается, чтоб моделью стать, нужно быть вот такой вот уродиной.

Эгинеев промолчал, он не знал, что ответить, он совершенно не разбирался ни в красоте, ни в модельном бизнесе, ему просто было очень жаль эту несчастную девицу. Когда жалость стала мешать работе, Эгинеев вышел из ванной комнаты – Олег и сам справится, – а он пока квартиру поглядит.

– Ничего там не трогай! – Долетело запоздалое предупреждение. Эгинеев только хмыкнул – то же мне, новичка нашли, он и сам знает, что пока работают эксперты, руки лучше держать в карманах.

Вот что его поражало в данной квартире, так это несоответствие жилья статусу хозяйки. Модели, в представлении капитана Эгинеева, обязаны были обитать в шикарных апартаментах, вроде как у Аронова, чтобы там зеркала, мебель вычурная, кровать под балдахином и отдельная комната под шмотки – Кэнчээри в кино видел, что богатые женщины платья свои не в шкафу хранят, а в особом помещении, в гардеробной. А тут мало того, что квартира однокомнатная, да причем старой планировки, так и обставлена еле-еле. В единственной комнате со всей мебели – трюмо, заставленное разнокалиберными баночками, видавший виды мягкий уголок, да стеклянный столик с телевизором. Смятая одежда валялась где попало: на полу, на кресле, на диване, даже на телевизоре, о гардеробной и речи не шло – максимум, что позволяла эта квартира – встроенный шкаф в крошечной прихожей.

– Значит, говоришь, модель? – Олег, закончив в ванной, перебрался в комнату. – Бедновато нынче модели живут… А ты часом не ошибся, дорогой товарищ? Вдруг перепутал похожих девиц?

– Нет. – Объяснять, что подобное лицо не спутаешь, Эгинеев не собирался, все равно не поверят, где уж чукче в модельном бизнесе разбираться. Вместо этого он указал на лежащий на полу журнал, с обложки которого хмуро взирала потерпевшая.

– Надо же, и впрямь модель, – Олег, присев на корточки, рассматривал журнал с нездоровым любопытством. – А тут она ничего, даже симпатичная… хотя с нынешней техникой из любой курицы павлина сделают.

Взяв двумя пальцами шелковую штуковину непонятного предназначения – то ли платье, то ли юбка, то ли вообще нижнее белье – Олег заметил.

– И шмотки дорогие. Я Людке как-то хотел подарок сделать, зашел в… ну в магазин один, на цены глянул и вышел. Вот скажи, Эгинеев, на хрена бабе шелковые трусы за полштуки баксов? Или платье за десять штук? Она его два раза наденет и все, новое покупай? А эта покупала… Прикинь, она ж за эти деньги нормальную хату выправить могла, а вместо этого все на тряпки спустила. Дура.

– Дура. – Согласился Эгинеев, и внезапно понял, что ему не нравилось в этой квартире, с самого первого взгляда не нравилось. Здесь не жили, вернее, только-только переехали и задерживаться не собирались, отсюда и общий беспорядок, и отсутствие всяких там мелочей, вроде фотографий, безделушек, комнатных цветов и прочей женской дребедени. Отсюда шмотки на полу и пыль на подоконнике – зачем вытирать, если скоро тебя здесь не будет?

Олег, выслушав Эгинеева, только хмыкнул:

– А ты хитер, брат… Знаешь, надо бы поподробнее про эту хату узнать, может вообще съемная. И про работу ейную, и вообще про красавицу эту: где работала, с кем, кому дорогу перешла… ну да не мне тебя учить.

Химера

Иван говорил, Иван ходил по комнате, размахивая руками, Иван почти кричал, Иван нервничал. Не удивительно, я бы на его месте тоже…

– Я только предупредить хотел, чтоб уезжала поскорее. Она назад пыталась вернуться, а это опасно, это очень опасно, понимаешь? Нет, ты пока ничего не понимаешь. Они тебе наобещали три короба, а ты поверила. Слава, мода, красота… это так притягательно. Она тоже поверила и теперь что? Труп, очередной труп. Если бы я раньше ее нашел, но ведь не искал, думал, есть еще время. Я не знал, что контракт уже расторгли, на этот раз быстро… Скажи, зачем расторгать контракт до окончания срока действия которого осталось две недели? Зачем платить деньги, ссорится? Я думал, они просто подождут, пока срок выйдет, а сегодня узнал… поехал, чтобы предупредить, а уже поздно.

– Кого предупредить?

– Да ее. Я раньше ее предупреждал, и тебя тоже, только ты не послушала. Никто никогда меня не слушает, а потом поздно становится. Я больше не хотел участвовать в этом спектакле, но Аронову не откажешь, он же у нас специалист по уговорам… Я согласился. Обстоятельства были… и ты понравилась. Серьезная такая, колючая… А потом завертелось, снова Зеркало, портрет и все, конец.

– Сядь! – Я совершенно не понимала, о чем идет речь, кто кого и на что уговорил? И при чем здесь смерть Айши? Шерев послушно сел, обхватил голову руками и некоторое время сидел молча, потом, вздохнув, продолжил, но уже гораздо более спокойно.

– Сегодня я хотел встретиться с Айшей, так получилось, что с ней мы не очень-то знакомы, да и о встрече не договаривались. Я хотел просто съездить, поговорить.

– О чем?

– О том, что ей опасно оставаться в городе, что лучше всего собрать вещи и уехать куда-нибудь на год-другой.

– Почему?

– Потому что все Ароновские звезды умирают, стоит им уйти от Ник-Ника. Пока ты на него работаешь – все в порядке, а как только контракт расторгнут, то и… Это как проклятье. Поехал, адрес же знал, чего стоило раньше навестить, а? Так нет же, с Ник-Ником поругался, потому и сидел тихо, с них станется проследить, и тогда бы меня вообще убрали, чтоб не мешался. – Иван стукнул кулаком по ноге. – А сегодня поехал. Звоню – никто не открывает, уже думал уходить, случайно на ручку нажал, дверь и открылась. Мне бы, дураку, сразу сообразить, что сматываться пора, а мозги словно отключило. Вот не поверишь, во всех фильмах смеялся, когда люди по собственной воле в неприятности вляпывались, а теперь понял – парализует это, состояние такое, будто тебя силком ведут, ноги, руки сами двигаются, а в голове одна мысль – посмотреть.

– Посмотрел?

– Посмотрел. Она в ванне была, мертвая уже, лежит и на меня смотрит. У мертвецов взгляд особенный, никогда не замечала? Нет? А мне всегда от их взгляда тошно делалось. Они же укоряют: дескать, ты живой, ходишь, дышишь, жрешь, а мы умерли… Знаю, что бред, а все равно не могу. – Иван закрыл лицо руками, в эту минуту он выглядел настолько слабым, что мне стало противно.

– Ты извини… – пробормотал он. – Что впутываю, просто… Господи, ну кому она мешала, а? Ты бы видела: кровь, целая ванна бурой, вонючей крови, и развороченное тело. Когда война, это хотя бы понять можно, но ведь войны нету, нету больше войны… за что ее так?

– А милиция что говорит?

– Не знаю. Я не стал дожидаться, позвонил с автомата на углу, адрес продиктовал и ушел. Я не хочу, чтобы они подумали, будто это я ее… а они бы подумали. Они всегда берут того, кто ближе.

– Ага, зато теперь они ничего не подумают, про анонимный звонок забудут, и мужчину, который сообщил об убийстве, искать не станут. Иван – ты идиот.

– Идиот. – Согласился Шерев. – Но я не убивал.

– Тебя видели?

– Кто?

– Да хоть кто-нибудь. Соседка, бабка на лавочке, дети в песочнице… кто-нибудь, кто бы мог узнать твою знаменитую на всю Россию физиономию! Кто бы мог сказать ментам, что к убитой приходил сам Иван Шерев, которого уж точно невозможно спутать с соседом Васей! Черт побери, о чем ты думал, когда уходил оттуда? Ты знаменитость, без веских оснований тебя бы не тронули, а если бы и тронули, то Аронов вытащил бы! – Я злилась, потому что испугалась. Менты заберут Ивана и я останусь наедине со странными письмами, чертовой квартирой, вгоняющей в депрессию, и шантажистом-Славиком. – Так видели тебя или нет?!

– Не знаю.

– Да что ты вообще знаешь! Ты хотя бы ручку протер, за которую брался?

– Нет.

– Дурак.

На большее сил не хватило. Господи, сейчас каждый ребенок знает про отпечатки пальцев, а здоровый лоб Иван Шерев мало того, что скрылся с места преступления, пусть и не им совершенного, так еще и следы своего пребывания не уничтожил.

– Я не дурак, Ксана. И не трус. Я просто растерялся. – Иван не оправдывался, он ставил меня перед фактом, и в данный момент нравился мне гораздо больше, чем несколько минут назад, когда строил из себя бедное и беспомощное создание.

– Значит так: сегодня ты провел вечер дома, напился и заснул. Никуда не ездил, не ходил, трупов не находил, в милицию не звонил. В случае необходимости я засвидетельствую, что твое пьяное тело весь вечер спокойно пролежало на диване. Понятно?

Слава Богу, спорить и настаивать на своем варианте развития событий Иван не стал, только кивнул головой и спросил:

– Зачем тебе это? Сама в неприятности вляпаешься.

– Не знаю. – Честно ответила я, правда, добавлять, что в неприятности уже вляпалась и по самую макушку, не стала. Меньше знает, крепче спит.

Господи, ну что сегодня за день такой!

Дневник одного безумца.

Сегодня я получил на руки результаты экспертизы. Современный мир погряз в стяжательстве, деньги – это власть, а я не обделен деньгами. Это даже смешно – иметь то, что не представляет для тебя интереса.

Все так, как я и думал. Тиатомин. Я запомнил это слово, гладкое, как речная галька, и очень красивое. Это слово убило тебя. Вернее, не слово, а яд.

Где ты его достала, Августа? Или нет, неправильно спрашиваю. Кто угостил тебя им? Ты бы не стала добровольно принимать яд. Несмотря на все проблемы, ссоры, слова и грядущий позор. Ты любила дитя и никогда не причинила бы ему вред. Ты хотела этого ребенка и мечтала о том, как он появится, тогда зачем травится?

Нет, я уверен – это убийство, хладнокровное и жестокое. Как раз в духе Арамиса. Он ведь собирался поступать в МГУ, и у него были шансы – молодой, талантливый, политически выдержанный, комсомолец, активист, жених Машки. Помнишь, какую должность занимал Машин папа? А дядя в Москве, про которого Маша так любила вспоминать? И тут твоя беременность.

Очень невовремя. Он убил тогда и убил снова, я не знаю, в чем был виноват Сумочкин – слабый человек – и заслужил ли смерть, зато знаю, что все мои действия оправданы.

Ибо в том, чтобы убить убийцу нет греха.

Творец

Известие о смерти Айши не стало неожиданностью, более того, Аронов получил очередное подтверждение: Она существует. Кто такая «она», Ник-Ник затруднялся ответить. Судьба? Смерть? Проклятье? Хотя проклятье – среднего рода, а та, что стояла за спиной Аронова, та, что мешала ему жить спокойно, была женщиной. Лишь женщина способна отравлять жизнь нелюбимого мужчина годами, лишь женщина способна творить подобные гадости, мило улыбаясь при этом, лишь женщина способна с садистской тщательностью оберегать свою жертву от всех прочих неприятностей. Итак, Она была женщиной, и Она мстила.

Лехин сказал, что придут из милиции, и теперь Ник-Ник нервничал, ожидая вопросов. Вопросы были всегда, каждый раз одни и те же, и только люди, их задававшие, менялись. Правда, они тоже походили друг на друга: хмурые лица, презрительные взгляды, в которых прочно угнездилась ненависть к тем, кто богаче, засаленные пиджаки или как вариант свитера с растянутыми рукавами, и некая общая растерянность. Они не знали, как себя вести с этим будущим-подозреваемым-но-пока-что-свидетелем. К счастью для Ник-Ника, Она заботилась о его алиби, и еще ни разу он не перешел из свидетелей в разряд подозреваемых.

О, Она была большой шутницей: самоубийство, несчастный случай… да мало ли способов избавиться от соперницы, не подставляя любимого врага. Но на сей раз Она не стала размениваться на мелочи: Лехин сказал, что Айшу убили. Не «она выпрыгнула из окна» или «она вогнала в вену смертельную дозу» или «она попала под машину». Марат выразился предельно ясно: «Ее зарезали, как чертову овечку».

Отвратительно. Аронов ненавидел кровь.

Милиционер оказался старым знакомым и Ник-Ник посчитал это хорошей приметой. Правда, на этот раз капитан выглядел уставшим и раздраженным, ну так повод достойный: убийство.

Эльвира подала кофе, а Ник-Ник по традиции предложил коньяку, но гость отказался. Ну он себе как хочет, а Аронову просто необходимо успокоить нервы.

– Бедная, бедная девочка, – в данный момент Ник-Ник искренне жалел Айшу, никто, даже такая стерва, как она, не заслуживала подобной участи. Убийство, скорее всего, получит большой резонанс, старые сплетни всплывут… неприятно, но может, есть смысл воспользоваться моментом? Скажем, памятная коллекция? Небольшая, с десяток вещей, платья строгие, акцент же сделать на аксессуарах… любопытная идея, нужно будет обсудить с Лехиным.

Мент молчит, странно это, он же сюда пришел не кофе попить, в самом-то деле.

– Ее и вправду убили?

– Убили.

– Я, честно говоря, решил, что Марат преувеличивает… он у нас склонен к панике, по малейшему поводу…

– Смерть одной из ведущих моделей – повод достойный для паники. – Возразил мент. Как же его зовут-то? Имя необычное, Аронов в прошлый раз даже записал, он любил необычные имена. Кэнчээри. Точно, капитан Эгинеев Кэнчээри Ивакович, великолепный образ, этакое смешение милитари и этно, форма с меховой оторочкой и вместо пистолета ятаган.

– Когда вы в последний раз видели Кузнецову?

– Кого? – Удивился Аронов. Какая Кузнецова? В первую секунду он готов был поклясться, что ни с какой Кузнецовой незнаком, в «л’Этуали» просто не может быть девушки с подобной фамилией. А потом сообразил, об Айше спрашивают, это Айша – Кузнецова.

– Марию Антоновну Кузнецову.

– Айшу? – На всякий случай уточнил Аронов. – Такую смуглолицую, с узкими глазами и косичками?

– Ее.

– Знаете, называйте ее Айшей, мне так привычнее. А видел я ее… дай-то Бог памяти… с неделю назад, а то и больше. Кузнецова… надо же. Ну и фамилия.

– А вы не знали? – вопросы капитан Эгинеев задавал с раздражающим равнодушием, будто ему все равно было, знал Ник-Ник настоящую фамилию Айши или не знал. – Вы же договор подписывали, наверное, и на работу оформляли, там паспорт, трудовая книжка…

– Господь с вами, всю жизнь ненавидел бумаги, этим у нас Лехин занимается, его стихия, я же – человек творческий, я не фамилию в паспорте вижу, а сущность, то, что за это фамилией скрывается. Понимаете? Я ищу и нахожу образы, а потом воплощаю их в жизнь. Если хотите, я открываю другим людям собственное видение красоты. Понимаете?

Мент кивнул, соглашаясь. Да ни хрена он не понимает, он обыватель, обыкновенный, серый, зашоренный сериалами и добитый рекламой обыватель. В его понимании красавица – высокая длинноволосая блондинка с голубыми глазами, грудью минимум третьего размера, спортивной задницей и стройными ногами. Стереотип. Силиконовое божество современного мира.

Как Ник-Ник и боялся, капитан Эгинеев со всего сказанного услышал лишь то, что хотел услышать.

– Значит, вы из Кузнецовой сделали эту… Айшу?

– В принципе, верно.

– Зачем?

– Господи, ну как «зачем»? что значит «зачем»? Затем, что никакая она не Кузнецова! Кто такая Маша Кузнецова? Продавщица из сельпо? Доярка? Мать-одиночка с неустроенной личной жизнью и прогрессирующим на фоне алкоголизма циррозом печени? Кузнецова по определению, по фамилии должна работать и сражаться с тяжелыми жизненными обстоятельствами, а мне нужна женщина, способная блистать, завораживать, убивать одним взглядом. И я вылепил из Кузнецовой Айшу. Думаете, легко было?

– Не знаю. – Мент стушевался, с чашкой в одной руке и бутербродом во второй он выглядел безопасным и даже домашним. Аронову стало смешно: перед кем он распинается? Кому пытается доказать, что Кузнецова и Айша – разные женщины. Да капитана этого куда больше волнуют бутерброды и остывший кофе, кстати, надо Эльвире сказать, чтобы свежий сварила, а то еще гость заснет ненароком.

– Вам, наверное, не интересно все это слушать, просто поверьте на слово, Кузнецова и Айша обладали одним паспортом, но по сути это две разные женщины, совершенно разные. В каждом из нас живет кто-то другой… плюс-минус… Простите, я немного нервничаю, оттого и говорю много. – Аронов плеснул себе еще коньяка.

– Значит, вы с потерпевшей встречались с неделю назад? Примерно?

– Примерно да.

– А точнее?

– Не вспомню, простите, но жизнь у меня несколько… сумбурная, встреч много, вот и…

– Плохо. – Заметил мент.

– Если б знать заранее… Да и встреча та была случайная, ну мельком увиделись, кивнули друг другу, внешние приличия, что называется, соблюли, и все на этом. Я даже не припомню, где мы встречались, тусовка какая-то, но вот по какому поводу… сейчас чего только не придумывают…

– Все ж таки постарайтесь вспомнить.

– Не могу. – Аронов не хотел вспоминать, не хотел стараться, да и зачем тратить время, копаться в драгоценной памяти ради случайной встречи, мелкого эпизода, ну перемолвились парой слов, что из этого? Наверное, надо сказать, что с Айшей они распрощались, пусть в другом месте копают, а то скажут, будто в «л’Этуали» убивают.

– Знаете, она не хотела со мной разговаривать, сердилась.

– За что? – капитан моментально проглотил наживку.

– Ну… не очень красивый эпизод, конечно… да и сор из избы выносить не принято, но раз такое дело… убийство… вы ведь все равно рано или поздно докопаетесь… С некоторого времени Айша у нас не работала.

– Давно?

– Полмесяца где-то, чуть больше. Вы у Лехина спросите, он у нас с бумагами возится, пусть поглядит, какой датой контракт расторгли. Вот как-то неприятно сейчас вспоминать об этом… раньше – рабочий эпизод, бизнес, ничего личного, а теперь получается, что ее убили и все вдруг имеет значение.

– А вы правы, – согласился Кэнчээри Ивакович, Аронову даже почудилась насмешка в черных глазах этого непонятного человека, который притворяется обычным милиционером. – Все имеет значение, поэтому хотелось бы знать причину…

– Причину? Что ж… – Ник-Ник прикинул, как бы половчее подать информацию. – Ну… начнем с того, что модельный бизнес – это прежде всего бизнес, то есть ведущую роль играет выгода. Держать в качестве ведущей модели Айшу нам стало невыгодно. Во-первых, люди к ней привыкли, а в нашем деле привычка автоматом означает забвение. Во-вторых, с ней сложно было иметь дело. Капризна, необязательна, истерична, никогда не знаешь, что она выкинет, а мне нужен человек рабочий, такой, который четко будет выполнять мои указания. Поэтому как только нашлась адекватная замена, я без колебаний расстался с Айшей.

– Она не возражала?

– Еще как возражала. Скандал устроила, потом напилась, дебоширила и попала в милицию, это стало последней каплей, в тот же день я подписал документы на расторжение контракта. Подобное поведение Айши очень сильно могло повредить репутации фирмы.

– А убийство не повредит?

– Повредит, – не стал отпираться Аронов, – еще как повредит, но… тут уже ничего не поделаешь.

Были еще вопросы, много вопросов, Ник-Ник отвечал спокойно, этот разговор, этот человек, его не беспокоили, скорее утомляли, потому, когда капитан Эгинеев, вежливо попрощавшись, убрался восвояси, Аронов вздохнул с облегчением.

Ему нужно было подумать, хорошо подумать…

Лучше всего думалось в мастерской, сюда Ник-Ник не заходил уже давно, с того самого вечера, когда Шерев напился, а сам Аронов изуродовал Зеркало краской. Больше он в мастерскую не заглядывал – не тянуло, да и как-то не по себе было, будто сделал что-то нехорошее.

В пыльной пустоте Мастерской Аронова ждало Зеркало. Черт, он совершенно точно помнил, что задернул его, но тяжелая драпировка валялась на полу, а Зеркало… Зеркало укоризненно демонстрировало алые разводы на черном стекле. Ник-Ник подошел ближе – это ж надо было так напиться, чтобы испоганить ценную вещь, теперь думай, как очистить и не повредить при этом. Аронов попытался отковырнуть краску: не получилось, засохшая корка намертво присохла к стеклу, а на пальцах остались бурые чешуйки. Интересно: краска алая, а чешуйки бурые. Это неправильно…

Красная и бурая…

Бурая?

Бурая. Темная, шершавая на ощупь корка засохшей крови.

Зеркало улыбалось.