За полгода и один день до…

– Поверить не могу, что я дождалась… Наконец-то! Господи, я и так чересчур долго горевала о моем супруге, пусть земля ему будет пухом! – Адетт говорила, и мсье Жерар слушал ее речь с непередаваемо-восторженным выражением лица. Серж готов был поклясться, что он не слышит слов, а, если и слышит, вряд ли понимает смысл. Мсье Жерар стал очередной жертвой адского обаяния – ангелы существа невинные, им далеко до изощренной красоты Адетт.

Мсье Жерару оставалось посочувствовать. Темно-лиловое – Адетт ненавидела черный цвет – платье слишком плотно облегает фигуру, ноги в шелковых чулках непозволительно хороши, а крошечная шляпка вносит в образ вдовы игривые нотки, но Адетт простят игривость. Адетт прощают все.

– Итак? Могу я получить то, что причитается по праву?

– Да, да, конечно, конечно. – Мсье Жерар в присутствии дамы смущался и потел, вытирал раннюю лысину платком и снова потел, отчего смущался еще больше. И, соответственно, больше потел. Сержу доставляло удовольствие наблюдать за нотариусом. А нотариус с не меньшим удовольствием наблюдал за безутешной – ох уж эти правила приличия – вдовой.

После непродолжительных переговоров: говорила, в основном, Адетт, ей был вручен вожделенный ключ от камеры хранения и подробные инструкции. А еще робкое приглашение на ужин.

Адетт согласилась, она умела быть благодарной. Или благородной? Впрочем, не столь важно. В квартире она первым делам содрала шляпку. Следом на пол полетели перчатки, туфли, отлинявшей змеиной шкурой упало платье.

– Господи, неужели все? Полгода ожидания, год мучений и еще… Как вспомню, прямо страшно становится. Теперь все, все, все! – Усевшись перед зеркалом, она принялась извлекать из волос шпильки, и спустя минут десять от великолепной прически остались лишь воспоминания. Золотистые волны поплыли по плечам, и Серж зажмурился, чтобы не видеть.

Не видеть ее волос, не видеть глаз, не видеть ее саму. Слишком тяжело.

Вчера попытался поцеловать, но она увернулась, подставив щеку. Конечно, брату больше не полагается. Зачем он согласился на роль брата?

Деньги, во всем виноваты деньги, которых у них не было, и неправдоподобная красота Адетт, которая была. Лучше бы наоборот.

Нет, не лучше, наоборот тоже было, но…

Судьба у него такая: хотеть невозможного. Власти, денег, любви… Всего сразу.

– Сережа, улыбнись, наконец-то заживем…

– А что в сейфе?

– Завтра и узнаем. Все, Серж, иди, у меня голова болит.

Предлог, очередной предлог, она даже не пыталась придумать отговорку посерьезнее. Впрочем, она никогда не утруждала себя предлогами, Адетт делала, что ей хотелось, а остальное милостиво позволяла делать, вернее, доделывать, остальным.

Серж еще долго стоял у двери, вслушиваясь в тишину и представляя, как она там лежит, спящая, беззащитная и… недоступная.

Химера

Разговор с Айшей оставил двойственное впечатление. С одной стороны я прекрасно понимала ее возмущение и обиду, с другой… ну не нравилась она мне, может быть отсюда и недоверие к рассказу. Ну не могла я отделаться от впечатления, что Айша грамотно задурила мне голову страшными сказками. Тем паче, что вопрос с конвертами остался открытым. Если не она, то кто?

Дверь в квартире была открыта. Понятно, Иван вернулся с пьянки и завалился спать, о том, что квартиру могут ограбить, он не подумал. Идиот.

– Эй, есть кто дома? – я орала просто так, но в ответ из глубины квартиры донеслось.

– Заходи. Гуляла? – Осведомился Иван. Сегодня он выглядел как-то иначе, не понимаю, в чем дело, но… просто стойкое ощущение, что сегодняшний Иван сильно отличается от Ивана вчерашнего.

– Воздухом дышала.

– Воздухом, значит. – Кажется, он не поверил. – Маленькими тайнами сердце растревожить, жизни бесконечности на нули помножить, ярким-ярким солнышком утро засияло, плакала кукушка, память потеряла…

– Ты о чем?

– Да так, ни о чем. Давай уедем.

– Куда?

Похоже, сегодня Иван надрался сильнее обычного, даже глаза пьяные. Вот идиот.

– Куда-нибудь. Разве это так важно, куда ехать? Главное, чтобы отсюда, чтобы подальше, пока еще можно.

– Зачем?

– А ты не понимаешь? – Он заглянул в глаза. – Ты разве не чувствуешь, что исчезаешь?

– Я?

– Ты. Ты, Оксана. Ты – как личность, как человек. Ты по прихоти Аронова ты превращаешься в Химеру, в мифическое существо, ты растворяешься в ней, а это плохо. – Иван схватил меня за плечи и тряханул так, что чуть голова не отлетела. – Подумай, кем ты становишься! И кем, в конце концов, станешь. Да в ней же ничего настоящего! Ты думаешь все эти типы, которые пускают слюни на Химеру и обещают золотые горы, думаешь, они посмотрят на тебя настоящую? Им нужен престиж, мода, а не ты.

– И что? – Меня поразило поведение Шерева – прямо-таки ревнивый муж, или чересчур заботливый папочка, желающий оградить ненаглядную девочку от дурной кампании. Да раньше ему было плевать на типов, которые крутились рядом со мной, а таких с каждым «выходом в свет» становилось все больше. Присутствие Ивана предполагаемых поклонников не смущало, более того, конкурент в лице «самого Шерева» придавал флирту необходимую остроту. Меня же все эти комплименты-обещания раздражали, я ведь не дура, понимаю, что им нужна не любовь до гроба, а возможность при случае прихвастнуть, что в любовницах была «та самая Химера». Противно, но игра в стерву – часть имиджа, часть работы, и Лехин с Ароновым в четыре глаза следят, чтобы я выкладывалась на полную катушку, хорошо хоть спать с этими уродами не заставляют. Господи, до чего я докатилась… Интересно, а предложи Аронов завтра выбор: либо переспать с каким-нибудь особо важным типом из тусовки, либо возвращаться в прошлое, что бы я выбрала? Не знаю. Не хочу думать.

– Молчишь. Вы все молчите, когда приходит время выбирать, а потом, понимая, что промедлили, ищете спасения, но поздно… Оно никогда не отпускает…

– Кто?

– Зеркало Химеры. Аронов дорисует портрет, а оно заберет душу. Оно любит слабых… Спроси у Ник-Ника, что случилось с Августой…

– Кто такая Августа?

– Августа? Действительно, а кем была Августа? – Иван разжал руки. – Спроси при случае. А еще лучше убегай, пока можешь.

Творец

Успокоился Аронов лишь в тишине своего дома. Недаром он когда-то настаивал на отдельном здании, ну и пусть дорого, зато спокойно, никаких соседей, способных устроить пьянку с салютом, никаких тявкающих собак, орущих за стеной младенцев и старушек-соседок, сплетничающих за спиной.

И никаких пьяных идиотов, не способных держать язык за зубами. Шерев совершенно распустился, пора с ним что-то делать, но вот что? Засунуть в лечебницу? Тихо не получится, слишком заметная фигура, а громкий скандал и «правдивые» истории Аронову ни к чему. Да если разобраться, то Шерев сам по уши замазан и нечего теперь делать вид, будто он белый и пушистый, а все вокруг – садисты и ублюдки.

Злость отзывалась легким покалыванием в висках – верный признак приближающейся мигрени. Неплохо было бы таблетку принять, но после водки она вряд ли поможет. И Аронов, добравшись до кухни, сварил себе кофе. Эльвира, увидев завтра грязную чашку, в обморок грохнется, как же, хозяин самолично руки пачкал… еще одна дура. Порой Аронову казалось, что в этом мире умных людей нет, или почти нет, вымерли вместе с мамонтами.

Кофе перекипел и теперь имел отвратительный привкус металла, впрочем, когда-то он радовался и такому. Боже мой, как давно это было… Серый институт, тусклые коридоры, скучные предметы, занудные преподаватели, уверенные, что студенты созданы специально для того, чтобы было на ком злость сорвать, и клуши-однокурсницы. Ни одного приличного человека на всем курсе, может, отыщи он в институте единомышленника, не связался бы с Лехиным, и уж тем более с Иваном. Однако на фоне однокурсников – правильно было бы сказать однокурсниц, ибо парней на курсе было лишь четверо – школьные друзья казались тем самым пресловутым «меньшим злом». Лехин самозабвенно грыз гранит науки, мечтая стать врачом, Шерев весело проводил время на своем физико-математическом, а Аронову приходилось тухнуть в дебрях педагогики, которую он тихо ненавидел. Благодаря его стараниям редкие встречи бывших одноклассников стали частыми, а натянутые в прошлом отношения переросли в некое подобие дружбы. Да если бы не он, где бы эти двое были сейчас?

Это Аронов предложил организовать кооператив, это он нашел девиц, которые умели прилично шить, он рисовал модели и учился зарабатывать деньги. Он рискнул и вышел из подполья, он создал «л’Этуаль». Да, деньгами сбрасывались все трое, но что такое деньги без умения их использовать? Это сейчас Лехин – финансист, а был простым хирургом, колупался в чужих внутренностях и жрал спирт. А Иван? Ладно, армия сделала из него человека, но на этом все и заглохло и если бы не тяга Сафонова к синематографу, если бы не детская мечта попасть на экран, то Иван так бы и пахал инженером, или кто он там по образованию. Нет, ну до чего несправедлива бывает судьба: мечтал Аронов, а знаменитым стал Шерев.

Видите ли, лицо интересное… да что в нем интересного-то? Ник-Ник умел видеть интересные лица, а Иван был… обыкновенным. Ну мужественная физиономия, ну глаза выразительные, как у девчонки, ну фигура, ну манеры… так таких вот «Иванов» тысячи.

Старая обида подняла голову. Это была его идея: сняться в массовке, он и связи нашел, чтоб их в эту самую массовку взяли, а Иван просто следом увязался. Уже на студии Ник-Ник понял, что зря брал с собой друга – Шерева сделали красноармейцем, а его, Аронова, записали в фашисты. По молодости, по глупости, он тогда до глубины души оскорбился – как же, играть, пусть всего минуту, немца, захватчика, врага.

Ничего, сыграл, и на этом его киношная карьера закончилась, а Ивана, что говорится, заметили.

Сволочь он неблагодарная. Да с развалом Союза сидел на своих копейках, подумывал над тем, чтобы квартиру продать, да не вышло – супружница безо всяких денег жилплощадь отняла. И быть бы Шереву бомжом, если бы Аронов не решил использовать старого друга в проекте. А что, чужая слава – неплохой двигатель.

И ведь получалось, шло, как по маслу, Шерев поднялся, новую хату прикупил, сниматься даже начал, женился, развелся, снова женился… и где он таких стерв выискивает? Да Ивану с его вечными проблемами и безденежьем молиться на своего благодетеля надо, а не кони кидать.

Ничего, завтра Аронов побеседует с этим правдолюбцем, пусть либо убирается к чертовой матери, либо работает, как надо.

Холодный кофе вкусом напоминал помои, Ник-Ник правда имел весьма отдаленное понятие о вкусе помоев, но вряд ли они хуже этой коричневой бурды. Зато в голову пришла великолепная идея, которую требовалось проверить незамедлительно.

Зеркало сердилось, ему не нравилась мастерская, и не нравилось одиночество, Зеркало любило компанию, сейчас, глубокой ночью, оно выглядело настоящим. Днем Ник-Нику довольно успешно удавалось убеждать себя, что Зеркало – пустышка, пропавший реквизит американского ужастика, там любят такие штуки с нарочито тяжелыми рамами, искусственно затемненным стеклом и звездочками из сусального золота. Днем Ник-Ник смеялся над его искусственностью и собственным страхом, днем он руководить Зеркалом, но наступала ночь, и проклятая игрушка брала свое.

Ах, Августа, ты даже не догадывалась, чем владела.

Незаконченное полотно – редкие линии и темные пятна краски – выглядело неудачной пародией на настоящую картину. Удачный ракурс, но кое-чего не хватает… детали… картину делают детали… И Ник-Ник, взяв тюбик с красной краской, принялся методично расписывать Зеркало. В темноте очень похоже на кровь… Девушка на картине сидела спиной к зрителю, но для полноты восприятия было необходимо отражение, и не просто отражение, а на крови.

Кровью агнца невинного да спасемся.

На следующий день Иван сам позвонил с извинениями. Ладно, пускай работает… пока…

Дневник одного безумца.

Я сделал это. Каждый раз волнуюсь чуть не до потери сознания, но когда приходит время, все сомнения и тревоги исчезают. Да, я виновен, я осознанно нарушаю одну из Его заповедей, но продолжаю верить, что Он простит. Он ведь сам обещал прощение для всякого, кто раскается.

Я скорблю о них, и если бы была возможность выбрать иной путь, клянусь, Августа, я бы так и сделал. Но смерть, которую я несу, – суть испытание для духа моего. Аз есмъ орудие, рука карающая, ибо сказал Он: «Не сотвори себе кумира». Ибо сказал Он: «закон, имея тень будущих благ, а не самый образ вещей, одними и теми же жертвами, каждый год постоянно приносимыми, никогда не может сделать совершенными, приходящих с ними, но жертвами каждогодно напоминается о грехах, ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи». Непостижимы слова эти. Я приношу жертвы и сам становлюсь жертвой, я судья и буду судим, я убиваю и умираю сам.

Иногда мне кажется, что за мною ничего нет: ни Бога, ни Диавола, одно только безумие. Если бы ты знала, как мне страшно думать о самой возможности ошибки, о том, что мне следовало бы не наказывать, а лечится.

Я обратился к Господу, чтобы отогнать этот страх. Я молился, но вместо облегчения испытал боль, снова боль. За что? Я читаю Библию и плачу над словами: «Если исповедуем грехи наши, то Он будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды». Я исповедуюсь, но отчего тогда не чувствую в душе прощения?

Эта кровь на руках, уже не призрачная, а настоящая. Она быстро высыхает, прячется под ногтями черной пленкой, которую ни вымыть, ни выковырять, она пахнет… Я трижды принимал душ, но по-прежнему ощущаю тяжелый, кровавый запах. Она умерла быстро – я научился убивать, ибо Господь достаточно милосерден, чтобы не отягощать мою совесть муками жертв.

Она не ожидала удара, она верила мне… они все верили и надеялись, обманутые обманщицы. Когда-то они жадно постигали науку лжи и призрачной властью смущали мужские сердца, их красота – обман, их душа – тлен, их жизнь – гниение, сами они – воплощенный грех. Но вместо того, чтобы раскаяться и рассказать правду тем, кого обманули, они раз за разом отвергали саму возможность честной жизни. Более того, выбравшись из своего лживого рая, эти женщины готовы были на все, чтобы вернуться. Они сами приглашали меня к себе и умоляли помочь. Я помогал. Я освободил их души, кровью на своих руках искупая их вину.

Осталось сделать один-единственный шаг.

На сей раз все будет иначе. Я не стану скрываться – ты же знаешь, Августа, мне нет смысла прятаться, да и не боюсь я суда земного, ибо Тот, кто стоит за спиной моей, выше всех судей. Но я сделаю так, что все – каждый человек в стране – увидит изнанку лжи. Пусть они поймут, пусть почувствуют себя обманутыми, пусть откроют глаза и, увидев правду, скажут: «Это он обманул нас».

Мне даже немного жаль, что я не увижу, как медленно агонизирует его империя, как Арамис пытается спасти ее, но попытки его заранее обречены на провал – люди не простят столь откровенного обмана. Арамис будет умирать вместе с «л’Этуалью», и может быть, оставшись наедине с собой – без денег, власти и славы – он раскается.

Я сделаю это для тебя, Августа.

Химера

И снова спокойное время, вернее, не совсем спокойное, но я почти привыкла к этой суматошной жизни, привыкла улыбаться людям, которые мне не нравятся, привыкла говорить то, что от меня хотели бы услышать, привыкла делать, что говорят. Надень это. Сядь сюда. Молчи. Улыбайся, улыбайся, улыбайся, черт бы тебя побрал! Пожалуй, именно эта обязанность улыбаться всегда и всем сильнее всего выводила меня. Тебя ласково хлопает по заднице жирный урод, свято уверенный, что от подобной чести ты должна немедля рухнуть в его объятья, а ты улыбаешься. Тебя целует в щечку тщательно загримированная дама, которая с куда большим удовольствием выдрала бы тебе волосы, а ты улыбаешься… тебя спрашивают о романе с Иваном и о том, как к этому роману относится его супруга, а ты улыбаешься…

Нету романа. Ничего нету. Работа и дом, дом и работа. Слава Богу, хоть Шерев угомонился, более того, когда я на следующий день спросила, куда он собирался убежать, Иван сделал вид, будто не понимает. Именно сделал вид, я нутром почувствовала неискренность: великий актер сфальшивил, случайно ли, намеренно, но… но за этой его эскападой стояло что-то серьезное. Хотя, Иван такой фантазер… В общем, я решила не играть в детектива и жить, пока есть такая возможность. Другое дело, что жизнь эта оказалась не такой сладкой, как я предполагала. Но тут уже никто не виноват.

Пришли еще три конверта, к их появлению я отнеслась со спокойствием, удивившим меня саму, беспокойство приходило лишь в редкие минуты одиночества, и как нарочно этот вечер выдался очень подходящим для беспокойства: одиноким, длинным, холодным и совершенно пустым. В кои-то веки мне не надо было одеваться, ехать куда-то, что-то из себя строить, в кои-то веки я получила возможность отдохнуть, но черт побери, вместо отдыха пришла тоска. Только тоской и возможно объяснить совершенную в последствие глупость.

Мне дико, просто невероятно захотелось встретиться с кем-нибудь из прошлого, не важно, с кем: подруга, знакомая, Славка… Я не знаю, почему из всего списка я выбрала именно его. Славку-предателя, Славку-обманщика, Славку-мужа секретарши. Человека, которого когда-то любила, человека, по чьей вине – пускай косвенной – я лишилась лица. Нет, на самом деле все просто и объяснимо: Ник-Ник твердил о новой жизни, а я не находила в себе сил расстаться со старой. Славик был последней ниточкой, которая связывала меня-Химеру со мной-Оксаной. Если хотите, Славка был моей памятью, уродливой, искаженной, неприятной, но безусловно нужной, я только теперь начала понимать, насколько нужна мне эта память.

Конец ноября, еще неделя и хмурая осень уступит место зиме. В темных лужах плавятся осколки разбитого каблуками льда, с неба сыплется снег, мелкий и колючий, белые мошки танцуют в свете желтых фонарей, редкие прохожие торопятся домой. За снегом лучше наблюдать из окна, грея ладони о горячую чашку с чаем и слушая ленивое мурлыканье кошки.

Иван пообещал подарить мне котенка…

Сволочь он. Вежливая, красивая, страдающая пристрастием к спиртному сволочь. И Аронов тоже сволочь. И Славка.

А в моем подземелье, наверное, сыро и неуютно, хотя вряд ли более неуютно, чем в квартире. Уж лучше холодный ноябрьский вечер, приправленный страхом и ожиданием, чем теплое одиночество в четырех стенах.

Вот и знакомый двор, печальное стадо автомобилей, укрытое рваным белым покрывалом снега, влажный и холодный ствол дерева и моя излюбленная лавочка. Звезд сегодня нету, зато идет снег. Я настроилась на долгое ожидание, вряд ли Славка появится раньше полуночи, а на часах только четверть двенадцатого. Зато есть время, чтобы помечтать. Я целую тысячу лет ни о чем не мечтала.

Мороз легонько покусывал кончики пальцев. Иванова куртка – надеюсь, он не обидится – оказалась неожиданно теплой и весьма удобной. Глубокие карманы защищали от мороза руки, а высокий воротник – лицо. Маска тоже грела.

Странно, но люди почти не обращали внимания на маску, я помню с каким жадным любопытством и ужасом они заглядывали в мое лицо, как глазами впитывали малейший оттенок моего уродства, как радостно пугались и отворачивались. Лицо было интересно им. А маска? Маска – это всего-навсего кусок материала. И тайна. На промерзших московских улицах эта тайна не представляла интереса, тогда как на подиуме, в обрамлении мехов и драгоценностей, тайна превращалась в Тайну. Волшебную. Страшную. Притягательную.

Интересно, а что увидит Славка? И где он шляется? Ожидание становилось невыносимым. Зачем мне все это надо? Славка, двор, снег, лавочка эта… память какая-то. Какая память? О чем помнить? О подвале с крысами, о вечерах у компьютера и редких прогулках «наверху»? Или о прохладном «вы сами решились на операцию»? Или вот еще «клиника не несет материальной ответственности за несоблюдение пациентом режима». Дурацкая фраза прочно засела в голове.

Все-таки я дождалась. Славка приехал. Один. И сразу вышел ко мне. Странно, что он вообще меня заметил.

– Курить будешь?

– Нет, спасибо.

– А я закурю. – Он уселся рядом, будто старый приятель, будто не было той ссоры, обвинений, брошенных в спину, череды гадких вечеров, когда я караулила, а он пытался прокрасться домой, избежав разговора. Некоторое время Славка молча курил. Сигаретный дым сизей лентой вплетался в белую круговерть, а снежинки стали крупнее.

– Давно не заходила.

– Дела.

– У всех дела, – понимающе кивнул Славик, натягивая воротник. – Похолодало. Ты не замерзла?

– Да нет, не очень.

– Может зайдешь? Чайку попьем, прошлое вспомним.

Приглашение было настолько неожиданным, что я согласилась. В Славкиной квартире царил обычный холостяцкий бардак и сладкий запах женских духов. Вульгарные, чересчур откровенные, но без загадки, без вызова. Надо же, а я оказывается и в духах разбираюсь… Правильно говорят, с кем поведешься…

– Можешь не разуваться, – разрешил Славка, помогая снять куртку. В квартире было прохладно и неуютно. Странно, а раньше мне здесь нравилось все, и груда обуви в углу, и пыльная оленья морда над зеркалом, и относительно новый кожаный диван темно-бордового цвета, и обои в узкую полоску, и картина с котятами.

– Ничего не изменилось, – сказал Славик. – Что будешь, чай или кофе?

– Чай.

– Ага, помню, ты всегда чай любила, одна ложка сахара и долька лимона. Извини, лимона нет, зато есть сок. Кстати, жутко удобная штука, три капли и как с настоящим лимоном. Попробуй, тебе понравится. И сахара тоже нет. Заменитель только, между прочим, очень полезно для организма.

– Просто чай, Слав, без сахара и лимона. – Мысль о заменителях была неприятна. Аронов упорно отучал меня от суррогатов и, похоже, ему это удалось. Господи, до чего докатился мир, вместо лимона – заменитель лимона, вместо сахара – заменитель сахара. А вместо заварки что? Настой китайского гриба? Кто же мне про гриб рассказывал? Черт, не помню. Да и какая разница?

Он хлопотал по кухне, движения нервные, суматошные, как у всполошенной курицы, и на меня поглядывает странно. Очень странно он на меня поглядывает, будто приценивается. С каждой минутой, проведенной в этой квартире, я чувствовала себя все более и более неуютно. Хотелось домой, в привычные серо-лиловые стены, к белому полу и мозаичному потолку, к ни на что непохожей мебели. И даже суровый Сталин казался удивительно родным.

– А где твоя жена?

– Жена? – Славка замер с чайником в одной руке и чашкой во второй. Он всегда наливал кипяток «на весу», объясняя эту привычку какой-то народной приметой.

– Ну да, ты же женится собирался. На секретарше. Помнишь, в прошлый раз, когда я приходила, говорил?

– Это я так… – Славка шмыгнул носом и покраснел. – Это чтобы ты больше не приходила…

– Понятно…

– Ничего тебе не понятно! – Неожиданно взорвался он. – Ты только и делала, что меня во всем обвиняла, будто это я тебя к врачам толкал. А ты же сама решилась! Сама! Я не виноват был. Ну да, хотел, чтобы ты стала супер, но все мужики этого хотят, а не все бабы под нож ложатся! А ты меня грызла и грызла, я уже спать не мог, и есть, и на баб других смотреть. Импотентом чуть не стал, потому что все чудилось – стоит переспать с кем-нибудь и ты прибьешь, зарежешь из ревности, как Отелло Дездемону!

– Отелло Дездемону задушил.

Славиковы откровения навеивали скуку. Я словно в двадцатый раз подряд смотрю один и тот же фильм, прекрасно зная каждый эпизод, каждый жест героев, каждую реплику, каждый поворот сюжета. Смотрю и скучаю.

– Вот! Ты всегда попрекала меня! Вечно выставляла неграмотным уродом, а у меня, между прочим, высшее образование. Экономическое.

– Поздравляю.

– Меня Машенька, если хочешь знать, спасла. Да я рядом с ней снова ожил, я перестал тебя бояться, я перестал винить себя, я нормальным мужиком стал.

– Так отчего не женился-то на благодетельнице своей?

Славик неожиданно скукожился, вздохнул и тихонько признался:

– Она другого нашла.

– Что, покрасивее?

– Побогаче.

Разговор снова оборвался. Я думала о том, что зря сюда пришла – Славку не жаль, зато жаль потерянного впустую времени – а о чем думал Славка, знал лишь он один.

– У меня печенье есть, хочешь? – На столе появилась вазочка с темными кругами овсяного печенья, Славкино любимое. Нет, печенья не хочется, да и за фигурой следить надобно…

– Или тебе нельзя? – В его голосе звучал откровенный интерес, я тут же потянулась за печеньем.

– Почему нельзя?

– Ну… диета. Вы ж все время на диетах сидите.

– Мы – это кто?

– Модели.

– А я к моделям каким боком?

– Ксюха, я все знаю! – Славик откашлялся и, набрав побольше воздуха, начал речь, ради которой, надо полагать, и затевалось это чертово чаепитие. – Ксюшенька, солнышко мое, не надо притворяться, будто ты не понимаешь. Я вообще обижен. Пропала невесть куда… Я, может быть, беспокоился, даже искать тебя хотел, а тут по телевизору увидел. Представляешь, какой у меня был шок?

– Не представляю.

Он не услышал, Славка пел, как глухарь на токовище, выпячивая грудь, размахивая руками-крыльями и постукивая пальцами по столу. Его дурацкая привычка разговаривать с самим собой – при монологах Славик не слышал никого и ничего – и раньше меня бесила, теперь же…

– Я понимаю, ты мне не настолько доверяла, чтобы рассказать всю правду, но хотя бы намекнуть… Что тебе стоило намекнуть на открывающиеся перспективы, а? Я ведь твой друг, единственный, кстати, человек, который остался с тобой после той неудачной операции…

Конечно остался, я сама не позволила ему убежать, я ходила за ним хвостом, являлась по ночам, точно неупокоенный дух, терзала совесть и мешала жить. А в результате он меня узнал. Вернее, он узнал Шафранову Оксану Матвеевну в Химере.

Ник-Ник мне голову оторвет.

– Это был рискованный шаг. Я понимаю, почему ты на него решилась… Аронов лишь бы с кем не работает. О, он сумеет вывести тебя на орбиту, ты уже достаточно знаменита, чтобы зарабатывать, а еще месяц-другой и… Кстати, что у тебя с этим актером?

– Ничего. – Какое ужасно пустое слово. «Ни-че-го». Три звука, а вмещают и долгие вечера с пустыми разговорами, и бесконечные батареи бутылок, которое мне приходится выносить из квартиры, и черный патефон с обмотанной красным шнуром ручкой, и философские истории-стихи… Славка ни за что не поверит в «ничего», он ревнив и мнителен, а еще чего-то добивается. Вот только чего?

– Так я и поверил. – Славик брюзгливо поджал губы. – Тебе всегда нравились киношные красавчики…

– А тебе тупые блондинки с силиконовым бюстом, – мне стало обидно за Ивана, ну и за себя конечно. Сейчас Славка разозлится и пошлет меня к чертовой матери, вот и ладно, загостилась я, пора бы и домой. Но мой бывший гражданский муж – господи, до чего нелепая формулировка – и не думал злится, наоборот, он заулыбался, залебезил, как проштрафившийся лакей перед барыней.

– Не злись, Ксюшенька… Я понимаю, новая жизнь, новые любовники… ты должна… нет, ты просто обязана держать себя на уровне. А он даже ничего, женственный немного, а в целом очень даже смотрится…

Себя Славка считал очень мужественным, пил исключительно солодовый виски, таскал повсюду «Паркер» с золотым пером, трижды в неделю посещал спортзал и как-то даже попытался отпустить трехдневную щетину, которая должна была придать ему сексуальности. Правда, со щетиной ничего не вышла – она отросла редкой и ко всему имела непередаваемый огненно-рыжий оттенок.

– Ваша связь укрепляет твои позиции в мире моды, но скоро наступит время, когда ты сможешь обходится безо всяких там помощников… Ты будешь звездой сама по себе…

– И что?

– Как что? – удивился Славка. – Тогда мы сумеем воссоединить наши судьбы, твоя мечта сбудется.

– А твоя?

Он зарделся.

– И моя, конечно, тоже. Как тебе март?

– Хороший месяц, слякотный.

– Свадьба в марте… Правда, романтично?

– Иди к черту.

– Что?

– К черту, говорю, иди. – В груди клокотал смех. Да что там – дикий хохот. Вот, значит, как оно вышло: мечта близка к исполнению, всего-то и надо было: встретить Аронова, примерить маску, прогуляться пару раз под руку с известным актером и, пожалуйста, мой ненаглядный Славик делает мне предложение руки и сердца. Да, и при этом готов простить мою измену. Конечно, без Ивана нет славы, значит, Ивана можно потерпеть, а потом, когда нужда в чужом имени отпадет, спокойно занять его место.

Какой же Славка урод… Полный урод.

– Ксюша, ты не понимаешь…

– Чего не понимаю? – Смех переплавлялся в ярость, и теперь я готова была убить Славика. Вот просто голыми руками взять и убить. – Того, что когда я была просто уродиной, жила в подземелье, потому что пришлось продать квартиру, и приходила к тебе раз в месяц, по ночам, ты гнал меня прочь и требовал оставить тебя в покое? А теперь, когда я стала Знаменитой Уродкой, когда замаячили деньги и слава, ты жаждешь воссоединиться со мной? Что, жаба душит, что упустил возможность сразу в дамки выпрыгнуть? А, Славик?

– Не ори на меня! – Славка грохнул кулаком по столу, и круглая баночка с полезным заменителем сахара, упав на бок, покатилась по скатерти. – Забыла, кем ты была?

– Молодой, красивой девушкой, которая, желая угодить жениху, опрометчиво легла на операцию.

– Ты сама захотела ее сделать!

– С твоей подачи! Кто сказал, что у меня морщины? Кто сказал, что не потерпит возле себя женщину, не умеющую следить за собой? И кто вечно про клиники заговаривал, дескать, теперь это безопасно и недорого?

– Значит, я во всем виноват?

– Да нет, Слав, – злость неожиданно ушла, испарилась, как лужа воды на июльском асфальте, – твоей вины в случившемся нет, равно как и заслуги, поэтому, давай попрощаемся и останемся друзьями. У тебя своя дорога, у меня своя…

– Э, нет, подруга, – Славка сел на табуретку и усмехнулся, нехорошо так усмехнулся, подленько, словно собирался сделать какую-то гадость. – Так не пойдет. Значит, доставать меня, годами действовать на нервы, требовать какого-то мифического возмездия – это нормально. Я же виноват! Я зверь, садист, ублюдок! Ты мерно и целенаправленно разрушала мою жизнь. Мою, понимаешь?! Ты выматывала нервы, доводила до бессонницы, до истерики, а стоило тебе попасть туда, и прощай Славик.

– Куда «туда»?

– Туда, – повторил он, – к деньгам, к славе, к свету. Людям, как и растениям, нужен свет. Расскажи, каково там? Знаменитости всякие, толстосумы, пускающие слюни на твои совершенные ягодицы, и их климактрические супружницы с бриллиантами в ушах, гадающие, что же скрывается под этой маской… милая штуковина.

– Милая. – Рука сама метнулась к маске, мне показалось, что в следующую секунду Славка попросту сдерет ее.

– Ага. Выбилась в люди, деньги, небось, лопатой гребешь…

– Нет. – О каких деньгах он говорит? Да я получаю кое-что, но выдаваемые Лехиным суммы скорее относились к разряду «карманных денег», чем к зарплате.

– Не свисти, – Славка поскреб живот, была у него такая отвратительная привычка – чесаться, чем сильнее он чувствовал свое превосходство над собеседником, тем активнее почесывался. Когда-то я пыталась бороться с этим, но, вижу, безуспешно. – Все вешалки нехило зарабатывают, а ты ж у нас не простая вешалка, ты ж у нас «суперстар». Вон давече хатку твою в журнале видел… ничего, весьма своеобразно, главное видно, что дорого. Говоря по правде, пытался узнать адрес, но ты ж у нас под покровом тайны обитаешь, а я всего-навсего рядовой бизнесмен, мелкий, так сказать, обыватель…

– Чего ты хочешь?

– Хочу. Очень хочу. Всего. Для начала хватит денег, небольшой суммы, скажем, тысяч в десять баксов. Ежемесячно.

– Сколько?! – Я ушам своим не поверила. Этот говнюк, этот трус, это… дерьмо, требует с меня денег? Десять штук баксов? Да у него крыша поехала на фоне личной драмы!

– Десять тысяч ежемесячно. Для тебя, милая моя, это копейки, и не надо на бедность давить, вона шмотки какие напялила, небось, не за рубли на Черкизовском брала. – Славка заржал, довольный шуткой.

– Это фирма… Ник-Ник… для имиджа. – Я растерялась, я не знала, что ответить, ну не рассказывать же в самом деле про то, что мои наряды – часть рекламной компании, и все, надетое на мне, начиная с нижнего белья и заканчивая зимними сапогами, одобрено лично Ароновым. Денег на одежду я не трачу, но и не зарабатываю. Баш на баш. Да и с какой радости я должна оправдываться перед Славиком и уж тем более, платить ему.

– Слушай, ты … С какой это радости ты чего-то требуешь?

– За моральный ущерб. За то, что я поддерживал тебя в сложное время, за то, что терпел твои визиты и истерики, за то, что я знаю, как ты выглядишь на самом деле. По-моему, последний аргумент неотразим, а ты как думаешь? Молчишь? Ну молчи, молчи. Знаешь, Ксюшенька, это даже хорошо, что ты сама пришла. Для тебя хорошо – я, честно говоря, подумывал, как бы сыграть на факте нашего с тобой знакомства. Ну к примеру, можно запродать какой-нибудь «Сплетнице» твои фотки, те, которые ты для суда готовила, пусть все видят, какая неземная красота под маской скрывается. А снимки я бы снабдил хорошим рассказом. Но это был бы одноразовый заработок, да и подставлять тебя особой радости нету: бывшая подруга, как-никак. Зато теперь мы договоримся к обоюдной выгоде. Ты будешь жить дальше, не опасаясь за репутацию, а я поправлю материальное положение, бизнес, знаешь ли, как-то не так пошел.

– Слав… – Прозвучало жалобно, этот гад сумел-таки укусить. Шантажист, сволочь, паразит… Я понимала о каких фотографиях идет речь: после операции, когда стало понятно, насколько меня изуродовали, вместо свадьбы я стала готовиться к судебному процессу, и к исковому заявлению я прикрепила фотографии, выбрала пострашнее, но и оставшиеся у Славика были бомбой.

Если кто-нибудь узнает… Конец, всему конец: карьере, жизни, удаче. Аронов сотрет меня в порошок, остальные же… представляю эти презрительные взгляды, нарочито-вежливые улыбки и притворную жалость на лицах.

«Бедняжка… я сразу поняла, что с ней не все чисто…»

«А эта маска… поразительная находка, но теперь, когда тайны не осталось…»

«На сей раз Ник-Ник переиграл сам себя…»

«Не представляю, как можно жить с таким лицом… Настоящий кошмар»

Кошмар, в самом деле кошмар, настоящий, не придуманный кошмар с упырем-Славкой в главной роли, ишь ухмыляется, понимает, что никуда не денусь.

– Ну так что, Ксюшенька, ты согласна?

– У меня денег нет. Понимаешь, совсем нет. Триста долларов, ну четыреста, но десять тысяч… Слав, я не знаю, где взять десять тысяч долларов.

– Заработать.

– Как?

– Ксюшенька, – промурлыкал мой мучитель, – ты же взрослая девочка, ты знаменита, красива, вокруг столько богатых мужиков, неужели ты не найдешь способ стрясти с них жалкие десять тысяч? Сроку тебе, милая моя, две недели, так что, поспешай. И вот еще, продиктуй-ка мне свой адресок, и телефон заодно. Как зачем? Во избежание недоразумений. Кстати, если ты думаешь, что я тебя не найду, то… – Славка сделал паузу, позволяя мне в полной мере осознать важность момента, – то мне тебя искать не надо, адрес редакции «Сплетницы» я знаю, а остальное – их проблемы.

Адрес я продиктовала. И телефон. Господи, ну какая же он сволочь! И ведь знала же, предполагала, что сволочь, но все равно полезла.

Урод.

Дома меня ждал Иван, относительно трезвый и настроенный весьма серьезно.

– Где была?

– Гуляла.

– А… – Иван был чем-то очень взволнован.

– Айшу убили, – вдруг сказал он. – Убили. Айшу. Понимаешь?