За полгода до…

Увидев размер банковской ячейки, он, говоря по правде, испугался. Да тут авто спрятать можно, в завещании же шла речь о произведении искусства. Зато Адетт полна радостных ожиданий, в ее глазах Серж видел жадность маленькой девочки, предвкушающей встречу со Святым Николаем. Адетт любит получать подарки, и любит сюрпризы.

В ячейке обнаружился огромный кофр из обтянутого темной кожей дерева. Кожа, растрескавшаяся на боках, выставляла на всеобщее обозрение деревянные ребра, и выглядело это почти неприлично, будто бы девица легкого поведения вздумала обнажить грудь в людном месте. Кофр оказался тяжелым и неудобным, потребовалась помощь двух человек, чтобы поднять его из хранилища наверх, и еще двух, чтобы доставить домой, как на том настаивала Адетт.

В квартире Адетт кофр выглядел еще более нелепо, нежели в банке. Дневной свет безжалостно демонстрировал и трещины-морщины на старой коже, и облупившуюся краску, и стыдливую, бледно-золотую ржавчину на замке. Но Адетт, брезгливая Адетт, высокомерная Адетт, капризная Адетт радовалась старому ящику, словно дитя. Ее волновал не сам кофр, а то, что прячется внутри него. Это же загадка, а Адетт обожала загадки.

Внутри оказалось зеркало. Большое, в человеческий рост, старинное зеркало и белый конверт.

– Какая прелесть! – Адетт потрогала оскаленную морду непонятного зверя. – Оно… оно… непередаваемо.

Серж к ее восторгу отнесся прохладно. Зеркало, всего-навсего зеркало, да, старинное, да, дорогое – нужно будет непременно узнать его стоимость, хотя бы ориентировочную – но это всего-навсего зеркало. А где деньги? Где залог их с Адетт светлого будущего, не обремененного финансовыми проблемами? И чему она радуется? Неужто не понимает, что зеркало не спасет их от финансового краха?

– Ты только посмотри! – Адетт любовалась на жуткую вещь. – Разве оно не чудесно? Старик сумел удивить, я и не знала, что у него есть… такое.

Серж рассматривал зеркало с опаской, чудилась в темном, почти черном стекле затаенная угроза. Гладкая поверхность стекла – или не стекла? – на первый взгляд казалась густой и непроницаемо-черной, будто асфальтовая смола. Но, вглядевшись в черноту, Серж увидел свое отражение, а еще звезды, созвездия и бледную тень луны на заднем плане. Луна, кстати, тоже черная. Просто жуть. И рама соответствует. Скорее всего серебряная, но, возможно, благородный металл нанесен тонким слоем на обычную медь, или, к примеру, железо. Пожалуй, именно так, если бы рама была целиком отлита из серебра, зеркало получилось бы чересчур тяжелым. И для того, чтобы перенести его в квартиру, потребовались бы усилия гораздо большего количества людей. Значит, медь или железо, а поверху серебро. Украшена рама непонятными символами – не то каббалистические знаки, не то просто узор хитроумный – и созданиями совсем уж фантастическим. Длинноволосая женщина-змея, павлин с раскрытым хвостом, на каждом перышке можно разглядеть удивительный узор, тонкие нити и… глаза, самые настоящие человеческие глаза, с черными зрачками и неправдоподобно длинными ресницами. Сержу показалось, что, еще немного, и он увидит собственное отражение в этих глазах. Чуть ниже: зверь с головою льва худым, покрытым клочковатой шерстью телом и змеей вместо хвоста: из раскрытой в немом рыке пасти вырывается серебряный огонь, а змееголовый хвост яростно хлещет по неуклюжему телу. И совсем уж непонятное существо, похожее на помесь птицы и змеи.

– Я знаю, кто это. – Адетт нежно погладила оскаленную морду непонятного зверя. – "Юноше Беллефонту убить заповедал Химеру Лютую, коей порода была от богов, не от смертных: Лев головою, задом дракон и коза серединой, Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным…

– Что?

– Это – Химера. Тифон, – прикасаться к облаченному в перья существу, она не стала, и сразу переключила внимание на женщину-змею. – Ехидна. И Аргус Всевидящий.

– Ну и что это значит?

Прежде за Адетт не замечалось увлечение мифологией.

– Алан рассказывал мне про них… Часто… Каллироэ, океанида, видела сына Медузы, Хризаора, по прозванию Золотой Лук, когда выходила она из вод океана на берег Багряного острова Заката, Эрифии. Родила Каллироэ ему дочь, Чудодеву Ехидну, и сама, приняв образ змеи, выкормила ее в Змеином ущелье… Называли ее Владычицей Змей, ибо все живое привораживала она взглядом: и зверей, и птиц, и травы, и мужей из племени титанов. Взглянет и уж не оторваться от взгляда Чудодевы. И были ее глаза не людскими и не звериными, и не птичьими, а такими, о которых говорят: "Вот мне бы такие глаза!" А что за глаза, не выскажешь, хотя так и стоят они перед твоими глазами^[1].

– Вздор.

– Не скажи… – Адетт присела на корточки у зеркала, пристально рассматривая сказочную красавицу-Ехидну. – Сам Аргус Всевиядщий не устоял перед ее красотой, и, заточив Чудодеву в глубокую пещеру, стал добиваться ее любви. Задумал вознести ее на небо, к богам, но на небо не возносят ночью, и вот однажды на рассвете, предстал Аргус перед возлюбленной своей, чтобы забрать ее с собой.

– И дальше?

Легенда неожиданно заинтересовала Сержа. Адетт хитро улыбнулась, она знала, как играть на чужом любопытстве. Подошла к столику, плеснула в бокал вина и продолжила.

– «Ты ли это, Аргус, спросила она, увидев возлюбленного блеклым и беспомощным. Где же твои сияющие звезды и их песни? Блеклый, тусклый стоишь ты передо мной, испещренный мрачными зрачками, словно весь источенный пушистыми гусеницами. Это ли твои золотые ресницы? И так холодно близ тебя, Аргус. А земля так тепла. Нет, не Аргус ты. И ушел Аргус в темное подземелье»^[2]. А ночью, по повелению ревнивой Геры, оскорбленный Аргус унес Чудодеву в пещеру глубокую на краю Тартара, где лишь драконы да змеи водятся. В пышный драконий хвост, огромный, почти до поясницы, обратились ноги титаниды. И железным покрыты они панцирем, и стала она Змеедевой. Обманул ее Аргус Панопт. И посылала Ехидна проклятие звездам, ненавидя их и томясь по ним. И лишь Тифон чудовищный ответил на стоны ее и стенания, и породили они множество чудовищ: Одра, гидру лернейскую, химеру…

– А Аргус?

– Аргуса убил Гермес, желая освободить Ио. Но Гера взяла глаза своего верного стража и поместила их на хвост павлина. Правда, красивая легенда?

Серж не увидел ничего красивого, более того, изображенные на раме существа стали куда более отвратительны.

Адетт повертела в руках конверт, словно раздумывая: открывать или не стоит. Тянет время, ей нравится играть в кладоискательницу, она так долго ждала, что сроднилась с ожиданием и страшится момента, когда ждать больше не придется.

Вот она решительно вспарывает бумажным ножом белое полотно бумаги.

– Письмо.

Серж и сам видит, что внутри письмо, наверное, какие-нибудь прощальные нотации вроде: ты получила то, чего добивалась.

– Алан писал… Алан…

– Что-нибудь интересное?

– Не мешай.

Адетт увлеченно читала, сморщив носик, на ее лице застыло удивленное выражение, вот, добралась до конца послания и вернулась к началу. Перечитывает? Интересно. Нужно будет непременно заглянуть внутрь. Но нет, Адетт не оставила ему такой возможности: перечитав послание покойного мужа, она подошла к камину и швырнула письмо в огонь. А потом, сидя на корточках, следила за тем, как горит бумага.

– Зачем?

– Тайна. Это будет моя маленькая тайна… Моя и одного пражского алхимика, который умер, создав удивительную вещь. Серж, тебе приходилось слышать о пражских алхимиках?

– Нет.

– И мне не приходилось, зато Алан любил… интересные предметы. Это царский подарок. – Адетт дохнула на темное стекло и провела по пятнышку пальцем. – Зеркало Химеры… Мы подружимся, правда? Обязательно подружимся… Лев головою, задом дракон и коза серединой…

Творец

Приближалась зима, а зиму Аронов не любил. Зима – это холод, мокрый снег и грязь, которая портит ботинки. Зимы из далеких детских воспоминаний очень отличалась от московских. Там, в воспоминаниях преобладал чистый белый снег, бодрящий мороз, заледеневшие горки, с которых можно скатываться, сидя на портфелях… Еще елка с рубиновой звездой, серебряным дождиком и снегом из ваты, мандарины и непременное шампанское для взрослых.

Теперь же Аронов предпочитал встречать Новый год в Европе. Чистые улочки, фонарики на деревьях, ангелочки в витринах и суетливая, радостная возня взрослых людей, окунувшихся в детство. Москва под новый год злилась: кто-то что-то не успевал, у кого-то не хватало денег, а у кого-то через край били проблемы…

До Нового года далеко – почти полных два месяца, а Аронов уже переживал, что придется остаться в Москве. Из-за нее, из-за Химеры, которую Лехин расписал почти на все эти долбанные предновогодние выставки-презентации-распродажи. Видите ли, девушка пользуется спросом… Еще бы ей не пользоваться, сколько сил вложено в каждый кусочек этого живого совершенства.

Лехин все гадает, как это Ник-Ник все сумел рассчитать и вывести Ксану в самый удобный для бизнеса момент, невдомек ему, глупому, что Аронов ничего и не рассчитывал. Он никогда ничего не рассчитывает, он просто надеется на удачу, и видит Бог, пока нет причин менять тактику.

Но что делать с портретом? Может, имеет смысл нанять специалиста? Нет, нет и еще раз нет. Аронов только представил результат: профессиональный, качественный и абсолютно безэмоциональный. Ни один специалист не способен понять сути происходящего, для них Девушка у Зеркала – сюжет стандартный и даже пошлый. Аронов должен все сделать сам, как прежде, иначе фортуна отвернется и…

– Скучаешь? – Лехин по обыкновению ввалился в кабинет без стука.

– Нет.

– Скучаешь, – гораздо более уверенно заявил он. – У тебя всегда осенью депресняк начинается. Уже начался, я вон по глазам вижу. Я ж тебя знаю, как облупленного, Аронов.

И это была правда, голая, «облупленная», как изволил выразиться Лехин, правда. Иногда Аронова забавлял эта ситуация – школьные враги стали партнерами и почти друзьями. Вместе пили и напивались, строили планы и воплощали их в жизнь, давили одних конкурентов и отбивались от других. И года два назад, когда Аронов внезапно понял, что на всей этой чертовой планете у него никого нет ближе Лехина, он впервые задумался над тем, как жить дальше.

Впрочем, Лехин прав, это все осень виновата, осенью всегда в голову дурные мысли лезут.

Марат тем временем самовольно сдвинул все Ароновские бумаги на край стола и торжественно развернул принесенную газету. В его действиях сквозила странная, несвойственная ему прежде веселость, и Аронов насторожился. Он очень не любил сюрпризов.

– Читал? – Лехин, запоздало сообразив, что читать текст вверх ногами неудобно, попытался перевернуть газету и неловко смахнул часть бумаг на пол. – А ладно, сиди, я тебе сам прочту. Итак, слушай и вникай. Статья называется «Новое рождение феникса». По-моему, бредовый заголовок, если рождение, то и коню понятно, что новое. Хотя дело не в этом, где же… ага, вот. «Широко известный московский модельер Аронов в очередной раз сумел удивить своих поклонников…» Слышь, Ник-Ник, скажи как другу, откуда у тебя поклонники? Звезда ты наша нержавеющая. «Недавние слухи о творческой импотенции ведущего модельера и владельца «л’Этуали» оказались несостоятельными…» Прикинь, тебя и в импотенции обвиняли, надо же, какая незадача. – Лехин откровенно веселился, и настроение постепенно начало передаваться Ник-Нику.

– «Ему снова удалось перевернуть каноны красоты и вывести в свет очередную богиню…» Ну тут дальше не интересно, ага… нашел… «Новая коллекция Аронова воплощение изысканности и сексуальности, каждое из платьев – настоящий шедевр, и во всем, буквально во всем чувствуется рука художника-профессионала…»

– Зачем ты это притащил? – Цитаты, грубо вырванные из текста, Аронову не понравились. Художник-профессионал, надо же до такой глупости додуматься. Как творец может быть профессионалом? Профессионализм подразумевает некие шаблоны, а шаблоны противоречат самой идее творчества, так во всяком случае казалось Ник-Нику.

– Ну как зачем, чтобы доброй порцией лести успокоить растревоженное альтер-эго нашего гения. Да после этой статейки у нас продажи в три раза взлетели, причем учти, что не заказная, мы на нее ни копейки не потратили… Ну в другие, конечно, вкладывали, но все равно, показатель… Да ты сейчас снова на пике моды! В бутиках бабы полномасштабные войны устраивают, а про обычные магазины я молчу, там натуральное столпотворение, а представь что будет недельки через две-три, когда распродажу откроем…

– И что?

– И ничего! Точнее, нечего. Нечего плакать, пошли лучше напьемся, успех отметим… Как в добрые старые времена, ты, я и Иван.

– В добрые старые времена мы бы за один стол не сели.

– Это, кстати, тоже повод, – Лехин радостно потер руки. – Ну, я заказываю столик?

– Черт с тобой, заказывай.

Столик Лехин организовал в «Танцующем мотыльке», остромодном и потому недоступном для подавляющего большинства людей, клубе. Аронову здесь не нравилось, ему вообще сложно было угодить, а уж если заведение претендовало на приставку «элитное», планка требований Ник-Ника взлетала на недосягаемую высоту.

Обстановка в сине-желтых тонах, обилие зеркал, трехъярусный фонтан в центре зала, где вместо золотых рыбок плескались тощие девицы в расшитых стразами купальниках. Девицы улыбались и выглядели поразительно довольными жизнью, хотя Аронов не представлял, как это высидеть пару часов в фонтане – вряд ли там вода подогревалась – и еще улыбаться… Шустро сновали официанты в странных одеяниях, больше всего похожих на монашеские сутаны, если бы конечно монашеские сутаны шили из шелка…

– Ну каково? Нравится? – Лехин явно нервничал, интересно, с чего бы.

– Средненько.

– Средненько… Дождешься от тебя доброго слова. Кстати, здесь двадцать процентов наши.

– Что?

– Что слышал. Двадцать процентов прибыли наши. Да не нервничай, один-два месяца и все окупится. Да сюда уже не попасть без протекции.

– Кто занимался оформлением? – Почему-то Ник-Нику было неприятно. Он является владельцем, ну ладно, пускай только совладельцем данного заведения, и при этом к нему не обратились за советом, когда оформляли зал… Свинство. Полное, совершеннейшее свинство. И пошлость.

– Клюев. Ну ты же с Айшей носился, потом эта вторая появилась, коллекция опять же. Да к тебе не пробиться, Аронов. Поэтому успокойся и посмотри с другой стороны: ты выгодно вложил деньги, при этом не оторвав от стула задницы.

– Фонтан с бабами – это отвратительно.

– А народ тащится. Тут три этажа, первый, где мы сейчас – ресторан, есть столики, есть кабинки. Второй – тоже ресторан, но спецефический, никаких кабинок и столиков, вместо них – кровати, как в древнем Риме. Хочешь лежи, хочешь сиди, можно откинуть полог, можно задернуть, чтобы уединение было. Третий – дискотека. Потолок стеклянный, хочешь поднимай, хочешь опускай. Полный эксклюзив. И это только из основного. Ну так как?

– Нормально. – Аронов решил, что проще закрыть тему, чем вдалбливать в пустую Лехинскую башку различия между эксклюзивом и варварским представлением о нем. Открывающаяся крыша… кровати… Господи, только бы никто не узнал, что Ник-Ник Аронов совладелец этого гибрида дискотеки и борделя.

– А вот и Ванька. – Лехин помахал рукой. Еще одна плебейская привычка, существующая вопреки всем стараниям Аронова. Ну сколько можно повторять, что привлекать внимание к своей персоне просто-напросто неприлично, официант и без всяких размахиваний руками знает, к какому столику привести гостя.

– Опаздываешь, – с упреком произнес Лехин.

– Лучше поздно, чем никогда. – Иван выглядел неплохо, Аронов в который раз подивился, сколь удачно сложились обстоятельства. Шерев словно создан для того, чтобы оттенить изысканную красоту Химеры.

Заказ делал Лехин, Ник-Нику хватило одного взгляда, брошенного в меню. «Радость капустницы». «Орденская лента». «Печаль махаона». Пусть с этой зоологией Марат разбирается, а то закажешь ненароком какой-нибудь жареной саранчи.

Поначалу разговор походил на дохлую анаконду, такой же длинный и никому нафиг ненужный. Погода, общие знакомые, чья-то жена, которую видели в модном ресторане с молодым и модным альфонсом, чей-то развод, чьи-то дети… кому это интересно? Бред да и только. Скукотища. Водка, правда, в меру холодная, а закуски против ожидания съедобны.

– Вот ты, Аронов, – Марат слегка захмелел, он вообще хмелеет очень быстро и поэтому на всяких там фуршетах-презентациях и иже с ними предпочитает обходится соком или на худой конец минеральной водой, но сегодня другой случай, сегодня Марат был в дружеской, ну или почти дружеской компании и поэтому пил, не стесняясь. – Вот ты скажи, Колян, лет двадцать назад, будучи юнцом сопливым мог ли ты предположить, кем станешь? Думал ли ты о карьере?

– Не думал.

Пьяный Марат согласно икнул и продолжил.

– И я не думал. Врачом хотел стать.

– И стал.

– Стал, а что толку? Вот кому врач нужен? Государство о нем заботится? Ни хрена не заботится. И учителя не нужны. Государству вообще никто не нужен, кроме налогоплательщиков… вот пахал бы я сейчас в какой-нибудь больничке, дежурил бы сутками, трахал медсестричек и пил спирт, а не… Чего мы пьем?

– Водка. Хорошая. – Подсказал Иван. При всем пристрастии к алкоголю, сегодня Шерев выглядел гораздо приличнее Марата, должно быть опыт сказывается.

– Вот, беленькую пьем, по офигенной цене за бутылку. Как буржуи. А мы с тобой и есть буржуи. Скажи, Колька, ты мечтал стать буржуем? Нет. И я не мечтал, а вон как получилось. Выпьем? – Призыв Лехина не остался без внимания, и Ник-Ник даже позавидовал другу: пьяным быть легко. Аронова же водка пока не брала, так, легкий шум в голове и никакого расслабляющего эффекта.

– А где наши одноклассники? В дерьме, Аронов. В полном и абсолютном дерьме. Жизнь дерьмо и мы с тобой тоже дерьмо, потому и выплыли, оно, знаешь ли, не тонет. А тот, кто был получше, утонули… Помнишь…

– Прекрати, – попросил Аронов, и Марат моментально пошел в атаку.

– Не хочешь вспоминать школу?

Аронову показалось, будто Лехин издевается. Да нет, глупости, Марат, кончено, себе на уме, но причин издеваться над товарищами вроде бы нету, и Ник-Ник, укорив себя за излишнюю мнительность, ответил.

– А что там вспоминать? Как курили в подсобке? И тряслись, что классуха занюхает? Или как самогонку впервые попробовали?

– Ага, и ты еще сблеванул с непривычки. – Поддержал беседу Лехин. – А я вообще отрубился. Очнулся ночью в кустах, домой крался, как нашкодивший кот, стыдно было… Ваньку, опять же, гоняли… а чего гоняли? Вань, ты не помнишь?

– Помню. – Шерев профессиональным жестом опрокинул стопку и занюхал кусочком хлеба. – Не нравился я вам, вот и все.

– Определенно, не нравился. – Аронов чувствовал, что захмелел, и черт побери, это было замечательное состояние.

– Воевали, а теперь пьем вместе… жизнь – странная штука.

– Странная. – Согласился Ник-Ник, сейчас он был готов согласиться с чем угодно, лишь бы вечер продолжался. В голове возникали удивительно логичные и правильные мысли, которые следовало бы записать, но увы, под рукой не наблюдалось ни блокнота, ни ручки, а искать было лень… поэтому Аронов просто наслаждался этим удивительным, близким к вдохновению состоянием. Завтра депрессия вернется, она всегда возвращается, но сегодня можно жить на полную катушку. Молодец, Лехин.

– Нет, ну прикинь, как нас повязало-то. Ты, Ванька и я. Машка опять же… Кстати, вы встречались?

– Встречались.

– И что?

– Сука она.

– Сука. – Охотно подтвердил Лехин. – Я еще тогда знал, что сука.

– Тогда зачем женился?

– А ты зачем?

– Красивая потому что. – Аронову было смешно, сидят два дурака и обсуждают стерву. Нет, дураков за столом трое, просто третий молчит, потому как не был женат на стерве, то ли повезло, то ли Машка не сочла Шерева достойной добычей, но у них дело ограничилось романом.

– Почему красивые бабы – такие сучки? Со мной развелась, за тебя выскочила… ты не подумай, я не обижаюсь, наоборот, спасибо сказать хочу, вовремя она слиняла, еще бы чуть-чуть и… Машка, она деньги задницей чует. Тебя обдерет, как липку, и снова на охоту выйдет… – Лехин вздохнул и закусил печаль маринованным грибочком. Жевал он медленно, размеренно, как старая корова, которой больше нечем заняться. И глаза у него сейчас коровьи, большие, печальные и совершенно тупые.

– Сколько она с тебя стрясла?

– Много. – Но за свободу Аронов готов был выложить и в три раза больше. Хорошо, что Машка об этом не догадывалась, иначе… Прав Лехин, сука она. В свое время выскочила замуж за более перспективного Марата, послав всех остальных поклонников по определенному адресу, а когда оказалось, что скромный директор ателье, кооператор и так далее зарабатывает в несколько раз больше хирурга, то и старая любовь вспыхнула с невиданной силой. Марату повезло: при разводе пострадало лишь чувство собственного достоинства, больше у него все равно ничего не было, а вот у Аронова другая ситуация. Но ладно, даст бог, обойдется, если Машуля сама заговорила о разводе, значит он ей и вправду нужен.

– Эта твоя новая девка хорошо работает. Хотя тоже сука…

– Почему? – Неожиданно подал голос Иван. – Нормальная девчонка, задурили голову дурочке, а теперь еще и обзываетесь.

– Да ладно тебе…

– Ни черта не ладно! Будто ты не знаешь, что… да по какому праву ты вообще их трогаешь? Для тебя это игра, забавная, интересная игра в то, что Николай Аронов умнее всех окружающих и способен любую кобылу превратить в королеву, а для них?

– Для них – возможность стать королевой. Они сами просили. И она тоже просила. Ты попробуй, предложи ей убраться восвояси, думаешь, послушает? Как бы не так. Да она тебя с землей сравняет, если осмелишься в мечту плюнуть. А все остальное… не более, чем случайность…

– Шесть раз подряд? Или семь? Извини, все время забываю, сколько их было. Та, предыдущая, она ведь пока жива? Интересно, как надолго. Какой там у нас рекорд? Два месяца? Три? Срок подходит, Аронов, подходит срок…

– Ванюша, – Ник-Ник постарался, чтобы голос звучал как можно спокойнее, – тебе домой пора. А то завтра мероприятие, а ты нажрался, как скотина, херню всякую несешь…

– Дурак ты Аронов! – Иван поднялся. – Ты что, не понимаешь? Рано или поздно с тобой тоже произойдет несчастный случай. Маленький такой, обыкновенный несчастный случай. Конечно, понимаешь. Ты ведь ждешь, правда? Игра, интересная такая игра… – Шерев покачнулся и чтобы не упасть ухватился за скатерть. На пол с оглушительным звоном посыпались тарелки и столовое серебро.

– Черт. Кажется я и в самом деле надрался… Я… это…

– Завтра поговорим.

– Да, Вань, – поддержал Лехин, – завтра. Все завтра. Кажется мы тут все нажрались… Мотыльки, блин.

Дневник одного безумца.

Тебе доводилось бывать в церкви? Вряд ли, откуда, в наше время верить в Бога было неприлично. А я сегодня зашел, поставил три свечки за упокой души: твоей, моей и Арамиса. Там спокойно.

Мы с Богом научились понимать друг друга. Он дал мне право и указал путь. Он обещал прощение и покой. Я долго не желал внимать Его словам, в упор не замечая знаки и знамения, но Он был терпелив.

Четвертая свеча лежит рядом, я специально взял ее с собой, чтобы помолиться дома. Это особая молитва, ибо я собираюсь выполнить то, чего Он хочет. Скоро еще одна душа обретет покой.

Если бы ты знала, Августа, как я устал. В самый первый раз было страшно, в самый первый раз я не знал, зачем я это делаю, разум противился, но душа требовала, и я подчинился, о чем не жалею.

Тогда моя болезнь проявлялась в виде редких мигреней, после которых меня терзали тяжелые воспоминания о тебе. Я искал выхода и жаждал прощения, и Господь дал мне шанс. Он сказал: «Вот ложь, разрушив которую, ты совершишь благой поступок». Ты ведь знаешь, ты сама передала мне Его слова и сама пояснила, что я должен сделать.

Я не хотел. Я умолял избавить меня от непосильной ноши, но ты требовала. Ты имела право требовать, ведь мое бездействие, моя трусость привели к твоей смерти. И я послушал тебя, Августа. Как странно, ты запрещаешь мне мстить, но вместо этого подталкиваешь к убийству.

В первых двух случаях я не виноват – это судьба или воля Господня, но именно это совпадение убедило меня. Если Богу угодна смерть, если Он решил избрать меня орудием своим, мне остается лишь смирится и благодарить Его.

Она уже звонила. Она плакала и просила о помощи. Я помогу, не так, как того желает она, но так, как должно быть. Она заблудилась во лжи, я укажу ей путь.

Пусть душа рабы божьей Марии упокоится с миром.

Будь милосердна, Августа, ко мне и к ней. Спаси душу мою. Защити сердце мое. Укрепи руку мою.

Якут

Как бы ни парадоксально звучало, но с каждым днем Эгинеев все сильнее влюблялся в проклятый снимок. О его неожиданной страсти не знал никто, даже Верочка. Особенно Верочка. Уж она бы отыскала слова, чтобы наглядно продемонстрировать Эгинееву всю глупость его поведения. Влюбиться в фотографию… Да даже авторы сладких, как кленовый сироп, любовных романов не позволяют себе подобных вольностей в отношении героев. Каждому разумному человеку понятно, что нельзя любить фотографию, тем более такую, на которой и лица-то не разглядеть. Самое забавное, что Эгинеев полностью осознавал, что со своей тайной страстью он глуп, смешон и более того, ненормален. Осознавал, но ничего не мог поделать.

Она была такой… такой… невероятной. Далекой, как туманность Андромеды, и столь же загадочной. Она не имела ни малейшего отношения к его, Эгинеева, обыденной жизни, к тусклым коридорам отделения, к заплеванному подъезду и бродячим кошкам у мусорных бачков, к ежедневным Верочкиным скандалам и самодовольной роже шурина. Она существовала в каком-то другом пространстве, раскрашенном модными именами и красивыми людьми.

Пожалуй, все дело в маске… или в волосах? Лиловые волосы – это ведь так… необычно. А желтые глаза? Ни у одной из прошлых знакомых Эгинеева не было желтых глаз. Ни одна из прошлых знакомых не умела смотреть так… с вызовом, насмешкой, пониманием, печалью и еще тысячей оттенков. Ни одна из прошлых знакомых и близко не стояла рядом с ней.

Ни одна из прошлых знакомых не была настолько женщиной.

Хуже всего была не любовь, больше похожая на одержимость, а ревность. Он, капитан Эгинеев по кличке Якут, москвич во втором поколении, человек практического склада ума, не склонный к сантиментам и ненужным эмоциям, безумно ревновал женщину из журнала к мужчине из того же журнала. На одной из фотографий – «Сплетница», «Космо», «Гламур», «Маленькие тайны» и «Женские секреты», журналов было много, и Кэнчээри, кляня себя последними словами, просматривал все или почти все из них, в поисках новых снимков. Так вот, на одном из этих снимков-икон они были вместе: невообразимо мужественный и знаменитый Иван Шерев и Она.

Химера.

Дурацкое имя, совершенно ей не идет, слишком ненадежно, слишком похоже на кличку, слишком претенциозно. Химера. Как можно назвать ее Химерой? И она согласилась? Или ее не спрашивали? Наказали именем и знаменитым поклонником. Верочка говорила, что именно Шерев со своей изрядно потасканной славой привлек внимание к этой девице.

Неправда. Ее заметили бы и без Шерева, невозможно не заметить желтые глаза, лиловые волосы и совершенство линий. Она сама по себе чудо, безо всякого Шерева. Это он пользуется красотой своей спутницы, чтобы вновь вскарабкаться на киношный Олимп.

Раньше Эгинееву нравились фильмы с участием Ивана, герои были честными парнями и простыми, почти такими же простыми, как капитан Эгинеев, теперь же мужественная физиономия в телевизоре вызывала глухое раздражение. Да по какому праву Шерев мешает ей жить?

Нет, Кэнчээри вполне допускал, что у них любовь, которая в скором времени закончится громким бракосочетанием, но… но любовь не оставляла никаких шансов ему, простому российскому менту с непростым именем и совершенно нерусской физиономией.

Как бы там ни было, но теперь в журнале, куда Эгинеев прежде записывал факты из биографии Аронова, поселились фотографии, снабженные глупыми комментариями, вроде «это платье почти неприлично». Ну какое ему дела до ее платьев, ее жизни да и вообще до нее самой? Никакого. Но безумие не отпускало.

И Эгинеев впервые в жизни воспользовался служебным положением в личных целях.

Узнать ее адрес было непросто, но…

В жизни она была еще лучше, чем на фотографиях. В жизни она была более живой и более… женственной. В жизни ее звали Ксана.

Кса-на.

Так к ней обратился Шерев, а Кэнчээри услышал.

Кса-на.

Ксана Эгинеева. Мечтать о том, что эта недоступное, неземное существо снизойдет до капитана Эгинеева было глупо, но приятно, и Эгинеев мечтал. Устраивался на лавочке в ее дворе… или в соседнем – он не хотел привлекать внимание к своей особе – и мечтал.

Ксана Эгинеева…

Звучит.

Химера

Сбежать из дому не составило труда. То ли мне доверяли, то ли полагали, что я достаточно разумна, чтобы не наделать глупостей, то ли им просто было наплевать, но Аронов спихнул наблюдение за мной на Лехина, Лехин на Ивана, а Иван плевать хотел на меня и жизнь в целом. Знаю, что у них сегодня намечались какие-то посиделки в ресторане, вроде вечера встречи избранных выпускников или делового ужина партнеров, плавно перетекающего в пьянку. Иван снова заявится глубоко заполночь, будет бродить по квартире, хлопать дверями, шумно вздыхать и тихо матерится – он постоянно о что-то спотыкался, к счастью пока ничего не разбил.

Ну у меня и жизнь, непонятная совершенно, днем работа, вечером тоже работа, но приправленная блеском чужих вечеринок, которые мне следовало «украшать», ночью бессонница, а утром уроки живописи. Так и свихнуться недолго, а еще эти конверты дурацкие… Надеюсь, Айша не станет отпираться.

Судя по адресу обитала моя предшественница в самой обычной блочной девятиэтажке на окраине Москвы. Дом не понравился мне с первого взгляда. Серая унылая громадина, нависающая над крошечным двориком, вызывала острый приступ клаустрофобии, а стайка подростков весьма разбойного вида, сидящих в песочнице с бутылками пива в руках, заставляла задуматься о судьбе державы. Подростки встретили меня дружным свистом, а самый смелый даже предложил присоединиться к их теплой компании.

Обойдутся.

А все равно здесь неуютно. Пыльная трава, чахлые деревья, тощий кот и одинокий Запорожец, тихо догнивающий в дальнем закутке двора. Это место совершенно не вязалось с шикарной, яркой, как феерверк в честь дня рождения императора, Айшей. Может, я все-таки ошиблась адресом? Вроде бы нет.

Металлическая дверь, заботливо подпертая кирпичом, чтобы не захлопнулась ненароком, уже никого не защищала, а домофон с выжженными кнопками стал еще одной деталью, характеризующей это место.

Айша была дома, пьяная, раздраженная и совершенно непохожая на саму себя. От былого шика остался долгополый, расшитый мехом и бисером халат, да тапочки на каблуке.

– Явилась? – мрачно поинтересовалась Айша. – Ну проходи, коли пришла.

Узкая прихожая со стандартным шкафом-купе, крошечная кухня в два квадратных метра и до крайности захламленная комната. Самая обычная московская квартира, главным достоинством которой следует считать сам факт обладания квартирой в Москве.

– Что, не впечатляет? – Айша даже не пыталась проявить гостеприимство, впрочем, не делала она и попыток выставить меня из квартиры или помешать импровизированной экскурсии. Не знаю, что я ожидала увидеть, но уж точно не то, что увидела.

– Да подруга, вот в таком дерьме я живу. Ты смотри, смотри, тебя тоже ждет. Кофий будешь?

– Буду.

– Ну, рассказывай, за каким хреном приперлась. – Айша орудовала у плиты с профессиональной ловкостью, и кофе у нее вышел отменный, с пенкой и легким горьковатым ароматом.

– А ты здесь живешь? – Я спросила совсем не о том, о чем собиралась, но очень уж удивила квартира. Почему она такая? Вернее, почему она не такая, как моя? Ни ремонта, ни приличной обстановки, словно живет здесь не известная модель, а какая-нибудь учительница младших классов с крошечной зарплатой и мужем-алкоголиком.

– Здесь, подруга, здесь, – ответила Айша голосом доброй бабушки. – Удивляет? А ты не удивляйся, ты лучше о себе подумай. Тебя такой же финал ждет. Дай угадаю: живешь в шикарной хате, меха, зеркала, ковры и все такое… соседи приличные, во дворе тачки клевые, а в подъезде старушка-консьержка в круглых очечках. У меня такая была… Марья Сергевна. Вечно ворчала, что поздно прихожу, мусорю и вообще… теперь, небось, радуется. А я, дура, здесь теперь обретаюсь, спасибо Николаше за заботу. Что, думаешь от любви большой он поселил тебя на хате, в люди вывел и одел с ног до головы? Фигушки. Я вот тоже так думала, что до самой смерти шоколад жрать стану и на золотом унитазе газеты читать. А прошел годик и адью, Айша, уступай место. Как с собакой, честное слово, только что пинка под зад не дал.

– А квартира? – Я мало что поняла из этого прочувствованного монолога.

– Что квартира? Оказалось, что я к ней никакого отношения не имею, по документам хата принадлежит «л'Этуали», типа служебная. Это у них бизнес такой, Николаша покупает квартирку в приличном районе, чтобы метраж хороший, вид из окна и прочая фигня, а потом делает ремонт по своему вкусу, чтобы у нормального человека ум за разум зашел, а потом продает на порядок дороже, чем купил. Как же, сам Аронов над дизайном работал! Знаешь, сколько желающих на эти хатки? Очереди выстраиваются! У нас же как, если модно, то народ шею свернет, а добудет, чтоб как у всех. Николаша фишку просек и пользуется, он хитрый, мог бы по десятку квартир в год делать, а он максимум одну-две, дефицит создает, скотина этакая. А чтоб жилье даром не простаивало, таких как я туда селит. Шоколадно получается: и у меня квартира, и я у квартиры. – Айша поднялась и достала из шкафчика пачку сигарет. – Будешь?

– Спасибо, нет.

– Вежливая, однако. Ну как хочешь, а я без курева не могу, нервничаю. В общем, получается, что я и себя рекламировала, и квартиру. «Разрешите несколько фотографий для журнала «Дизайн»… а теперь для «Дома»… для «Модных страниц»…». Сколько их приходило, и не упомнишь, а я и рада стараться, рассказываю, показываю… Я ж в натуре решила, что квартирка моя, а когда Ник-Ник контракт расторг, сразу Лехин и заявился, с документами, значит. Выметайся дорогая отсюдова, дескать, квартира продана, два часа на сборы, а то новые хозяева с милицией выселят. Хорошо, у меня эта имелась, подарил один… козел. Все они козлы, а Аронов – самый козлистый. Думаешь, ты ему интересна? Думаешь, Ник-Ник – добрый гений, прямой посланец от Господа Бога? Засранец он. – Айша щелкнула зажигалкой и едва не опалила волосы, когда пламя взметнулось вверх.

– Черт! – Зажигалка полетела в сторону. – Черт, черт. Черт! Дай огня! Нет. Стой. Сиди, где сидишь. Это он тебя прислал?

– Ник-Ник?

– Ну а кто еще?

– Не он. Я сама.

– Ну и дура. – Айше все-таки удалось прикурить сигарету, некоторое время она молчала, синий дым просачивался из уголков губ, сразу вспомнился сом из магазина: круглая рыбья морда, глаза-бусины и длинные печальные усы.

– Ладно, я сама такой же была… Мы все такими же были. Хочешь, расскажу? Конечно, хочешь, иначе не пришла бы. Любопытная. Давай баш на баш? Я рассказываю про себя и Ник-Ника, а ты снимаешь маску?

– Зачем тебе?

– Интересно. – Полные губы разъехались в неком подобии улыбки. – Что он придумал на этот раз. Ник-Ник выдумщик.

Ник-Ник – Бог или, по крайней мере, находится где-то рядом с Богом, в первой тройке апостолов.

Ник-Ник запретил кому бы то ни было показывать лицо.

– Давай, решайся, это не так страшно, как кажется. Вначале я тоже боялась нарушить его запреты, а потом…

– Что потом?

– Какая разница. Ну, ты согласна? – Она смотрела на меня с таким презрением, что я решилась. Да, черт побери. Я решилась снять проклятую маску и показать свое настоящее лицо. Без маски было… было как без кожи, надо же, а я оказывается не просто привыкла – приросла к ней. Айша молчит, на круглом лице спокойствие, узкие глаза загадочно блестят, а на губах улыбка. Стандартная вежливая улыбка воспитанной девушки. Одеваю маску и сразу начинаю чувствовать себя увереннее. С маской я – Химера, леди-ночь, леди-тень, загадочная красавица, у которой даже имени нет, а без маски… без маски я – никто, недоразумение.

– Ну ты даешь, подруга. – В голосе Айши слышалось восхищение. – А Ник-Ник… Связаться с… ладно, извини, все мы уроды, только никто не видит.

– В каком смысле?

– А без смысла. Просто уроды. А Ник-Ник развлекается, заставляя остальных поклоняться уродинам. Вся эта тусовка в другой ситуации и не плюнула бы в нашу с тобой сторону, много чести, а теперь мы получили возможность плевать на них. Великолепная Айша! Неповторимая Айша! Вот уж правда, Ник-Ник не повторяется. Ладно, теперь мой черед, играю честно.

– Не сомневалась.

– А зря. Здесь никому нельзя верить, друзьям – в последнюю очередь, те, кто сегодня с тобой дружат, завтра с удовольствием утопят в дерьме, и не побоятся ради такого развлечения ручки замарать. Про Ник-Ника знаю мало, ну, в том плане, кто он такой, откуда появился, как стал тем, кем является. Зато знаю его сущность. Урод и подлец. Точнее одержимый подлец, маньяк.

– Маньяк? – Слово имело привкус греха и боли, испуганных глаз, свернувшейся крови и оскорбленной смертью земли.

– Маньяк. Он никого не убивал… наверное, не убивал… тут поручится не могу, у него еще тот характер, ну, скоро сама поймешь. Просто Ник-Ник, как бы это сказать поточнее… Ник-Ник охотится за красотой, у него идея – создать совершенную женщину, такую, которой покорится весь мир, причем покорится добровольно, и будет пищать от радости, если она примет власть в подарок.

– Бред.

– Согласна. – Сигарета, приклеившаяся к толстой губе, смотрится забавно, палочка в большой розовой масленке. Почему я раньше не замечала, какие у Айши крупные губы. А глаза, напротив, маленькие, узкие, словно пьяный художник неловко кистью мазанул. На круглом лице глаза теряются, и губы нагло выпирают, привлекая внимание. Губы шевельнулись, и выплюнули очередную порцию откровений. – Ник-Ник сдвинут на красоте. Ни тебе, ни мне не понять. Считает себя Творцом, а еще очень не любит, когда творения перестают ему подчиняться. Стоит нарушить хоть один запрет, стоит хоть раз, один единственный раз перешагнуть нарисованную им границу, и все, ты перестаешь быть Проектом.

– Чем?

– Проектом. Думаешь, ты для него человек? Нет, милая, ты – проект, новый, интересный проект. С тобой можно работать, использовать в качестве живой глины. Придавая ей ту форму, которая хочется Ник-Нику. И работать он будет до тех пор, пока по его мнению, ты не достигнешь совершенства.

– А потом?

– Потом не будет. Ник-Ник отпустит тебя на все четыре стороны, он не жадный, он позволит тебе жить, как ты захочешь, только вот… никто из нас не сумел прожить больше года.

– Почему?

– Не знаю. Мистика. Ты веришь в мистику?

– Не очень.

– Зря. – В узких глазах Айши, дочери Севера, предводительницы белых волков и хозяйке полярной ночи, проклятым серебром блестело Знание. То самое знание, которое передается с кровью, с жирными черными волосами и блинообразным лицом, с дедовским бубном, огнем и тенями на стене. Это знание требовало веры и обещало ответы на вопросы, на все и сразу.

– Берегись, как только он приведет новенькую.

– Новенькую?

– Слушай, подруга, ты что, совсем не врубешься? Я тут битый час распинаюсь, как девочка, а ты вообще… – Айша затушила, точнее размазала окурок по дну стильной пепельницы. – Как только он заканчивает проект, сразу начинает новый. И тогда все, каюк. Без него ни мне, ни тебе не выжить, понимаешь?

– Почему?

– Да откуда мне знать! Судьба такая! Девчонки про Черную Леди говорят, которая в Зеркале обитается, дескать, она убивает. Я раньше думала, что все это хрень, а потом… Летиция, была такая до меня, подписала – кстати, с полного одобрения Ник-Ника – контракт с зарубежной фирмой. Контракт выгодный, бабла куча, перспектив – две кучи, в общем, ухватила синюю птицу за хвост. Я ей дико завидовала, а она… Блин, сиганула с крыши за день до отлета. Вот просто взяла, подошла к краю и шагнула в пустоту. Варавва нажралась снотворного. Юкка прожила дольше всех. Два года. Два года на игле и в результате смерть в подворотне от руки какого-то обдолбанного ублюдка. Ее даже опознали не сразу. Была еще Мирта, но я про нее не знаю, кажется, свалила куда-то. – Айша извлекла из пачки еще одну сигарету и закурила. – После каждого случая такая шумих поднималась, тебе не рассказать… Милиция, репортеры, сплетники, частные детективы, кого только не было. Но… Но никто ничего не обнаружил. Сами они умирали. Понимаешь? Сами! Добровольно! Из несчастной любви к Ник-Нику, хотя, зуб даю, что никакой любви там и близко не было, этого ублюдка любить невозможно, да и не интересуется он бабами. Впрочем, мужиками тоже. Он интересуется только своими дурацкими проектами! Урод. Только я, слышишь, я не собираюсь умирать! Ни сейчас, ни потом, я превосходно проживу и без Ник-Ника. Мне контракты предлагают. Захочу, в Германию поеду, захочу – во Францию, а, захочу, вообще домой смотаюсь. Замуж выйду, ребенка рожу… – Айша всхлипнула. – Я ребенка хотела, но Ник-Ник запретил, сказал: выбирай, Маруся, или он, или карьера…

– Маруся – это ты?

– Я. Будем знакомы: Марина Кузнецова, можно просто Машка. А тебя как звать?

– Оксана.

– Оксана, значит. Ну, будем знакомы, Оксана. Слушай, Химера по имени Оксана, а где он тебя выкопал?

– В подземелье. – Я сказал чистейшую правду, а Маша-Айша не поверила, улыбнулась этак… снисходительно, типа: не хочешь, не говори.

– А тебя?

– Меня? На ферме. Колхоз "Светлый путь", грязь, тощие коровы, сельпошный магазин, куда раз в неделю завозили хлеб, и много-много самогона. Я училище окончила, а зацепится в городе – никак. Ну, с моей мордой замуж не так-то просто выйти, парикмахершей работать тоже не получилось – таких парикмахерш каждый год по сто двадцать штук выпускают, а кому мы на фиг нужны в таких количествах? Вот и пришлось домой возвращаться. Там меня, конечно рады видеть. – Произнесла Айша отнюдь не радостным тоном. – Новый повод для сплетен, у одноклассниц моих – по двое-трое детей уже, часть спилась, вторая, которая не спилась, растит детей, воспитывает мужа да кротовничает в огороде. Выглядели они… Ну, я себя настоящей красавицей почувствовала. Председателю дала – он меня бухгалтершей взял, хотя я в бухгалтерии ни сном, ни рылом. Дальше покатилось: с председателем любовь, его жена скандалы закатывает, бабки за спиною шепчутся, я самогоном горе заливаю. Наверное, если б не Ник-Ник, в чистую спилась бы. А он заявился, точно принц из сказки, весь из себя такой… на машине… да в наших краях "Мерсы" только по телику и видывали. Ник-Ник сразу ко мне, начал про жизнь спрашивать, потом про свою рассказывать, про Москву, про тусовку и богатеньких дураков, готовых выложить миллион за красивую женщину. Тонко намекнул, что… Не знаю, как получилось, но я принялась уговаривать его взять меня с собой. Ведь знала же, что не красавица, это там, в колхозе, я вроде и ничего, все равно лучше нету, а в Москве красавиц – как грязи, причем натуральных, без подделки, чтобы и фигура, и морда нормальная.

– Ник-Ник согласился?

– А то. Сидела б я тут, если б он не согласился. Фишка в том, что это не он мне нужен был, а я ему. В общем, он выполнил свое обещание… На этот счет можешь не волноваться, Ник-Ник слово держит. Пока ему интересно.

– И как долго?

– Со мной возился год. С Летецией – почти два, а с другими не знаю, сначала не интересно было, а потом страшно, особенно когда сообразила, что все эти конверты – не туфта голимая…

– Какие конверты?

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулась Айша. – Интересные конверты, розовенькие, а внутри статейки разные из старых газет.

– И что ты с ними делала?

– Выбрасывала. – Айша поскребла ногтем поверхность стола. – Конкуренты, они, знаешь, на многое способны, а я только-только по-настоящему жить начала. Это мне казалось, что по-настоящему, на самом деле… впрочем, чего это я. Сама скоро поймешь… И вообще, тебе, кажись, пора. Только, подруга… Короче, если вдруг со мной что-то случится… я не собираюсь умирать, сечешь? Ни с крыши прыгать, ни таблетки жрать, ни вешаться, ни топится. Мне насрать на тебя и Ник-Ника. На все насрать. У меня жизнь впереди и, в отличие от тебя, я проживу ее так, как хочу сама, а не как скомандует Ник-Ник.