За три с половиной года до…

Франция восстанавливалась после войны медленно и мучительно. Разруха, смерть и воспоминания не желали отступать, пожалуй, тяжелее всего было именно с воспоминаниями. Именно воспоминания диктовали моду.

Шик. Блеск. Музыка. Веселье. Все, что угодно, лишь бы забыть.

А эта свадьба была самой шикарной, самой блестящей, самой странной свадьбой года тысяче девятьсот девятнадцатого. Репортеры, фотографы и даже специально нанятый кинооператор старались запечатлеть торжество в мельчайших деталях. Почти тысяча приглашенных, два оркестра, семь поваров, вино, шампанское, коньяк и сигары, бриллианты и жемчуга, невообразимо дорогие наряды и модные прически. Все, что угодно, лишь бы оградить себя от болезненного прошлого.

На этой свадьбе не было места тяжелым воспоминаниям, зато хватало места для разговоров. О, какие это были разговоры…

Неизвестно, что вызывало большее удивление: возраст жениха, красота невесты или сам факт свадьбы. Алан Депмье славился своими миллионами и скверным характером, о невесте же никто прежде не слышал.

Адетт… Какое претенциозное имя!

Адетт Адетти – это уже почти на грани пошлости.

Впрочем, никто из присутствующих не рискнул бы проявить невежливость по отношению к невесте Алана Депмье. Старик злопамятен, сегодня ты недостаточно искренне улыбнешься его новоявленной супруге, а завтра окажешься на улице, потому как банк в срочном порядке отзовет выданный ранее кредит. Или сорвется выгодный контракт, или подведет ранее надежный подрядчик… С Аланом Депмье шутки плохи.

– Наверняка какая-нибудь выскочка с окраин. Нищая танцовщица или даже официантка! – Остервенело шептала леди в модном платье, прикрывая лицо веером. – Не удивлюсь, если она не француженка!

– Конечно, не француженка, – отвечала подруга, умудряясь при этом сохранять приличествующее случаю выражение лица. Веер костяной бабочкой трепетал в руке, и маленькая сумочка на плече подрагивала в такт движениям. – Сербка или полька. Посмотри, какая широкая кость. Вот увидишь, года не пройдет, как она растеряет свою хваленую красоту. А это имя! Адетт! Через «А». Все знают, что «Одетт» пишется через «О», я так и написала: «дорогой Одетт», а она, представь себе, поправила! При всех!

– Боже мой, какой позор!

– Ужасно.

– Кошмар.

Сержу надоело слушать и, стараясь не привлекать внимания, он отошел в сторону. Впрочем, можно было не стараться: дамы были слишком заняты беседой, чтобы обращать внимание на кого-то еще. Здесь все были заняты едой и сплетнями.

Вернее, сплетнями и едой.

Сплетни и суфле из креветок. Сплетни и тюрбо в томатном соусе по-провансальски. Сплетни и жареный гусь с маринованным луком в красном вине… Сплетни, сплетни, сплетни… У Сержа голова разламывалась от бесконечных разговоров, выверено-милых улыбок, любопытных взглядов и духов.

Этой весной дамы отдавали предпочтение сладким ароматам. А еще длинным ниткам жемчуга, камеям и атласным лентам для волос. Ну а слухи были в моде всегда.

Ада, Ада, Адочка, до чего же она хороша в этом наряде, нимфа, Афродита, рожденная из пены венецианского кружева, сотканная из солнечного света, летнего ветра и речного жемчуга. Она и здесь сумела привлечь внимание: почти у всех приглашенных дам жемчуг крупный, тщательно подобранный по форме и цвету, а у Адетт речной, этакий милый изъян в совершенном облике невесты.

Впрочем, у Адетт нет изъянов.

– Вы брат невесты? – Милое создание с глазами оленя и тщательно нарисованным карминовым ртом старательно улыбалось. Личико-сердечко, губы-сердечко, тонюсенькие, ниточкой, брови и два розовых пятна – румяна. Девочка изо всех сил старалась быть красивой.

– В брат мадам Адетт? – Повторила она вопрос.

– Да.

От девушки пахло цветочным мылом, духами и самую капельку потом. Запах Адетт Сержу нравился, а эта смесь раздражала, как и сама девушка.

– Замечательно! – Незнакомка твердо вознамерилась продолжить беседу. – Вы, наверное, очень рады за сестру! Ей повезло! Какая чудесная пара!

Серж обернулся. Пара… Жених дрожащею рукою режет торт. Он похож на уродливого карлика, по недоразумению обряженного в безвкусный, но очень дорогой костюм. Круглый череп блестит, словно натертый воском паркет, кустистые брови срослись над переносицей в одну седую линию, горбатый нос скалой нависает над тонкими губами, а накрахмаленный воротничок белой сорочки подпирает все три вялых подбородка. Рядом Адетт, мило улыбаясь, раздает гостям куски свадебного торта. На лице – выражение абсолютного счастья.

Интересно, что она чувствует на самом деле?

– Я – Сюзанна, – представилась прилипчивая девица. – Можно просто Сюзи. Я подружка Мики. Вы не представляете, в какой она ярости!

– Кто такая Мики?

– Не Мики, а Мика. Вообще-то ее Реми зовут, но она больше любит имя Мика, поэтому все зовут Реми Микой. Правда, забавно? А вы честно не знаете, кто такая Мика?

– Честно. – Честно говоря, Сержу и не хотелось знать, кто такая Мика, он смотрел на Алана, который, не стесняясь гостей, обнимал невесту, хохотал – откуда только силы брались? – и громко кому-то что-то обещал. Бедная Адетт.

Богатая Адетт.

– Мика – это дочь Алана! Вы не знакомы? Нет, серьезно вы не знакомы?

– Нет. – Серж насторожился. У Алана имеется дочь? Это проблема. Адетт утверждала, что нареченный – вдовец, и Серж как-то сразу приписал жениху бездетность. А, получается, у Алана есть дочь.

– Вон Мика… в сиреневом… такая смешная, – Сюзи глупо хихикнула, – и одеваться не умеет.

У девушки в сиреневом – цвет совершенно для нее неподходящий – платье была невзрачная внешность и хмурое выражение лица, словно присутствовала она не на свадьбе, а на похоронах. Выглядела она едва ли не старше мачехи.

– А там Франц, братец Мики, он ужасный зануда и педант. Думает, что отец его недооценивает, а на самом деле Франц – никчемный тип. Он даже не воевал! А вы, вы воевали?

– Да. Немного.

Глаза Сизи загорелись.

– Правда?

– Правда.

Алан поцеловал невесту, и у Сержа в глазах потемнело от ревности. Отомстить. Кровь за кровь, боль за боль.

Не сейчас, потом, чуть позже, но он отомстит. Обязательно отомстит.

Якут

Сегодняшнее свидание совершенно не походило на вчерашнее. А ведь Эгинеев целый день жил предвкушением этого вечера, вспоминал остроумные шутки и забавные рассказы, ему хотелось развеселить Ксану, чтобы она забыла обо всех проблемах, чтобы смеялась и быть может даже сказала, что этот вечер – самый лучший в ее жизни.

Белая роза на длинном стебле – Эгинеев в трех магазинах побывал, прежде чем нашел то, что хотел – была трогательна и прекрасна, но Кэнчээри все равно волновался, понравится ли она Ксане. В метро и пока ждал на улице, Эгинеев прятал розу под куртку, чтобы не замерзла.

Идиот. Ксана, небось, каждый день целые корзины роз получает, у такой женщины должны быть богатые поклонники и богатый любовник, готовый оплачивать любые капризы дамы сердца. Спрашивать про любовника было неудобно и унизительно, а думать о нем – больно.

Ксана была задумчива, и все заготовленные шутки моментально улетучились из памяти. А потом поднялся ветер, и Ксана предложила заехать к ней, на кофе, а Эгинеев согласился. Вдвойне идиот, что согласился, здесь, в квартире похожей на разрытую могилу, правда, могилу высокохудожественную и весьма дорогую, он чувствовал себя лишним. У Кэнчээри Иваковича Эгинеева никогда не будет подобной квартиры. Пусть она ему не нравится, пусть серо-лиловые обои и недостаток света вызывают головную боль, а мебель диких форм – раздражение, но факт остается фактом: капитан Эгинеев в жизни не заработает на подобный «авторский дизайн».

Хорошо хоть Шерев, выбрав благовидный предлог, ушел, иначе Эгинеев совсем бы растерялся. Ксана сказала, что их с Шеревым роман – часть рекламной акции, и вроде бы как следовало вздохнуть с облегчением, но Эгинеев только разозлился.

Верочка говорила, будто вся так называемая «высокая мода» – результат больного воображения и хорошо срежиссированного вранья. Неприятно думать, что Ксана, его Ксана участвует в этом вранье. Зачем ей какой-то там Шерев, о котором уже почти никто и не помнит? Она сама звезда первой величины. Она – совершенство.

Или это совершенство тоже ложь?

– О чем ты думаешь? – Спросила Ксана.

– О тебе. Зачем тебе маска?

– Маска? – Она провела пальцем по черному краю, Эгинеев даже испугался, что порежется, но потом сообразил, края у маски не могут быть острыми, потому как это нелогично, нефункционально и вообще неправильно.

– Зачем маска? – Кэнчээри попытался представить ее лицо без маски, но выходило лишь смутное размытое пятно.

– Маска – часть образа.

– Какого образа?

– Химеры. Квартира, Шерев, маска… так задумано, понимаешь? У Химеры нет лица.

– А у Оксаны есть.

Эгинеев изнывал от желания сорвать эту чертову конструкцию из ткани. Он должен знать, как она выглядит, она-настоящая, живая, а не придуманный кем-то образ. Он ведь любит не образ, а женщину. Ксана молчит.

– Ты ведь Оксана, а не Химера. Зачем тебе это? – Эгинеев хотел было коснуться маски, проверить, какова она на ощупь, но Ксана отшатнулась.

– Не надо.

– Почему? Ты стесняешься своего лица?

– Это не то лицо, на которое хочется смотреть.

– Значит, всю жизнь будешь прятаться? И дрожать, что кто-нибудь когда-нибудь узнает правду?

– А тебе какое дело? – Она моментально ощетинилась раздражением, сейчас, наверное, выгонит и больше слышать не захочет про капитана Эгинеева, который оказался наглым и невоспитанным типом. Следовало остановиться, сменить тему, но Кэнчээри не мог.

– Дело. Однажды я увидел женщину с желтыми глазами и влюбился. Я, как последний дурак, таскал ее фото в кармане и верил, что когда-нибудь мы обязательно встретимся. И чудо произошло, мы встретились, пусть обстоятельства этой встречи не самые романтические, но… но моя мечта в жизни оказалась лучше, чем на фотографии, она умна, интеллигентна, очаровательна, образована, она – идеал. И так ли важно, как этот идеал выглядит?

– Это самое странное признание в любви, – она смутилась. – Только… Ты ведь не в меня влюбился. В картинку. В Химеру. А знаешь, что такое химера? Это то, чего нет. Хочешь правду? Тебе нравятся желтые глаза, да? Это линзы, специальные такие линзы, которые меняют цвет глаз. Аронов заказал, его, видите ли, совершенно не устраивал естественный цвет. Фома глаз – результат стараний пластических хирургов. За нос и подбородок им же спасибо. Про цвет волос вообще молчу… Я другая, Эгинеев. Если все это убрать, получится обыкновенная женщина. Стандартная, понимаешь?

– Понимаю.

– И ты моментально забудешь про свою любовь и прочие глупости. Одно дело страдать о прекрасной даме, и совсем другое – о среднестатистической девице, которая… хотя не важно. – Ксана замолчала, прижав ладони к раскрасневшимся щекам. Она дрожала, точно от холода, и Эгинеев мысленно проклял себя за жестокость.

– Ты никогда не будешь обыкновенной, потому что ты – особенная.

– Ерунда.

– Не ерунда, – Эгинеев постарался говорить уверенно и спокойно, иначе не поверит, а ему очень нужно, чтобы она поверила. – Знаешь, это дело, оно заставило взглянуть на вас иначе…

– На кого, «на нас»?

– На женщин. Не перебивай, пожалуйста, а то мысль убежит. Меня столько раз спрашивали, «чем она лучше меня» или «почему взяли ее, а не меня», что эти вопросы по ночам стали сниться. А сейчас я понял. Я не знаю, как правильно это называется – харизма, аура, энергия или еще что-то, но у одних женщин оно есть, а у других нету. Те, у кого есть, будут прекрасны всегда, в любой обстановке, любой одежде, любом обществе, ну а другие, они могут быть красивыми, но этого мало. Аронов, в отличие от других, умеет видеть эту харизму, а потом делает так, чтобы увидели все остальные. Его считают гением, не знаю, может и вправду гений, но главное не он, главное ты.

– Спасибо.

– Я не договорил. Ты – это ты, Оксана, а Химера – только образ, удачный, но недолговечный, нельзя вечно притворяться, рано или поздно ты сама захочешь уйти от этого образа, так почему бы ни попробовать сейчас.

– Сейчас? – Она побелела и обеими руками вцепилась в платье.

– Сейчас. Здесь. Нас только двое, ты и я, что бы ни произошло, клянусь, это не выйдет за пределы квартиры. Да и не верю я, что случиться нечто ужасное, ты цепляешься за маску, боишься поверить, что без нее тоже можно жить, но попытайся.

– Не надо. – Ксана не просила – умоляла оставить ее в покое. Ксана желала оставаться такой, какой была, но это трусость. Всего-то и нужно сделать один шаг, Эгинеев поможет, а потом она поймет, что это было правильно.

– Поверь мне. Пожалуйста.

– Почему?

– Потому что я тебя люблю и никогда не сделаю больно. Я никогда тебя не предам. Клянусь. Просто… я хочу видеть лицо любимой женщины, а не это…

На сей раз она позволила коснуться маски. Мягкая, бархатистая поверхность, то ли кожа, то ли ткань какая-то, Эгинеев не очень хорошо разбирался в тканях, но эта ему понравилась, приятная на ощупь, к тому же теплая.

– Ты уйдешь, – обреченно, будто все уже произошло, и пути назад нет, произнесла Ксана. – Сбежишь.

– Никогда.

– Никогда не говори никогда. Фильм такой есть. И предупреждение. Никогда не говори никогда, никогда не обещай невыполнимого… но ты прав, рано или поздно… Держи.

Маска упала на протянутые ладони куском темноты, живым и теплым. Тонкая ткань – или все-таки кожа? – мелкие трещинки-морщины, и удивительный рисунок, Эгинеев никогда не видел подобных – лиловые линии на черном фоне. Странно. Красиво. Загадочно.

– И как тебе это? – В голосе Ксаны звучал вызов и… страх. Хорошо замаскированный, старый, как родовое проклятье, страх. – Иван говорит, что у каждого человека есть тайна, меленькая, большая, иногда смертельная… а у меня просто некрасивая, правда?

Эгинеев молчал.

– Видишь, – Ксана повернулась, чтобы было лучше видно. – Аронов сказал, что это похоже на застывшую лаву. Он любит красивые образы. Как по мне, это тухлое мясо, разве что не воняет. Врачи сказали, что ничего сделать нельзя, что кровоснабжение нарушено и мне вообще крупно повезло. Что в таких случаях бывает воспаление, гангрена или еще чего похуже, а я просто уродкой стала. Зато живой. Лучше ведь быть живым чудовищем, чем мертвой красавицей. А ты как считаешь, капитан Эгинеев?

Химера

Он ушел. Он просто развернулся и ушел, не сказав ни слова. Это как пощечина, это хуже пощечины. Ну а чего я ждала? Понимания? Заверений, что внешность ничего не значит? Предложения руки и сердца?

Я – чудовище.

Теперь я точно знаю, что я – чудовище. Я видела свое отражение в его глазах и выражение его лица. Я – Чудовище, которое долго притворялось Красавицей. Настолько долго, что и само поверило, будто…

Нагнувшись, я подобрала маску. Пустые глазницы смотрели с укором, точно спрашивали, понимаю ли я, что наделала. Понимаю, очень хорошо понимаю. Мучительно больно выходить из привычной роли и еще больнее вползать в нее снова. Гладкое платье казалось змеиной шкурой, браслеты натирали запястья – еще немного и появится кровь – а маска… до чего же она тяжелая, липнет к лицу расплавленным свинцом, не стереть, не смахнуть, не избавиться. Я к ней приговорена, в радости и печали, в болезни и здравии… вместе… этот брак будет прочнее многих, ибо сплочен болью и обидой.

Эгинеев тоже внес свой вклад в эту боль. Ну что ему стоило хотя бы притвориться? Люди всю жизнь притворяются, отговариваясь "ложью во спасение", а когда эта самая ложь понадобилась, вышло, что промолчать легче.

И больнее.

Кожа горит, чешется, как от ожога. В квартире душно, еще минута и я задохнусь. Окно… Черт, не открывается. На балкон, скорее на балкон… Морозный воздух отрезвил, а ночь успокоила, блаженная темнота холодными ладонями уняла огонь, укрыла, спрятала. В темноте все кошки серы, а женщины прекрасны.

Пятый этаж. Вверху россыпь крупных звезд, тонкий ломтик луны и редкие клочья серых облаков. Внизу… Клумба с подмерзшей землей и седой от изморози асфальт. Будет больно, но боли я не боюсь.

О мертвых либо хорошо, либо ничего.

Редкостный шанс – умереть красивой. Сейчас, пока никто не заглянул под маску, пока Эгинеев не проговорился, пока меня любят… Будет больно, но я умею терпеть боль. Всего-то и надо – шагнуть за перила и вниз… Узкий подол платья мешал и я, не задумываясь, стащила платье, и туфли тоже сняла – Ник-Ник расстроится, если я их испорчу. Он же не виноват, что я такая дура. Никто не виноват. На плечо упала снежинка. Холодно, и холод, верный союзник ночи подталкивает вперед, туда, где не будет ни темноты, ни мороза, ни слез, ни боли.

По ту сторону перил обнаружился узкий цементный козырек, стоять на котором было скользко и неудобно. Скорее. На счет три.

Раз, два, три…

Руки мертвой хваткой вцепились в железное кружево балкона, руки не желали умирать, они привыкли к ежедневному маникюру, кольцам и льстивым прикосновениям мужских губ. Нет уж. Хватит. Я твердо решила… Как в бассейне, красивый взмах и прыжок, на счет три.

Раз… – Ночь дружелюбно качнулась под ногами.

Два… – Пальцы нехотя расстаются с опорой… Скользко… И… два с четвертью… два с половиной… тр…

В плечи вцепились чьи-то руки, хваткие, жестокие, причиняющие боль, они держали крепко: не вырваться. Они тянули вверх, и ослабевшее тело покорно следовало этим рукам.

– Дура! – Иван от души залепил мне пощечину. Потом еще одну. – Идиотка. Коза шелудивая!

– Почему шелудивая? – Мне было обидно. И за дуру, и за идиотку, и за козу, почему-то шелудивую. Да что он вообще понимает, недоалкоголик несчастный? Скотина тупая.

– Потому.

– Отпусти.

– Чтобы ты снова? – Иван махнул головой в сторону перил. – Жить надоело?

– Надоело.

Меня колотило, то ли от злости, то ли от страха, то ли просто от холода. Еще было очень стыдно, будто бы я нарочно подстроила эту сцену на балконе, чтобы шантажировать… А кого мне шантажировать? Ивана? Глупо. Ник-Ника? Найдет новую звезду, у него это просто получается. Лехина? Этому вообще фиолетово.

Эгинеева?

Горячий клубок боль взорвался в груди. Почему? За что? Просто за то, что я оказалась не настолько красивой, как он себе вообразил? Но я же не виновата. Я… Я плакала и не понимала, что плачу, пока Иван, подхватив меня на руки, совсем как в том случае, со стеклом в туфлях, не произнес на ухо.

– Давай, милая, лучше плачь, реви во все горло, только глупостей не делай.

– Я не…

– Не делала. Ты просто не успела. Господи, Ксана, ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что ты не успела?

Не понимаю и не хочу понимать. Это было мое решение, пусть глупое, но мое и он не имел права вмешиваться, а вмешался. Вытащил. Зачем? Для чего? Чтобы я и дальше обманывала и обманывалась? Чтобы постоянно гадала, кому же они все поклоняются: Оксане или Химере? Человеку или маске? Чтобы всю оставшуюся жизнь – игра не продлится долго, благодаря Славкиным стараниям скоро все узнают, какова я на самом деле – зализывала раны?

Иван закутал меня в одеяло, силком влил в рот какую-то горькую пакость с резким ароматом самогона и той же гадостью растер ноги. Но меня по-прежнему била дрожь, а еще почему-то было очень холодно. Просто безумно холодно.

– Ну и зачем? – Иван не отходил ни на шаг, точно опасался, что, стоит отвернуться, и я повторю попытку. Зря он так дрожит, не повторю, на второй раз не хватит смелости.

– Просто так.

– Просто так ничего не бывает. Из-за него, да?

– Ты о ком?

– О том круглолицем придурке, из-за которого ты решила умереть.

– А почему ты уверен, что…

– По кочану, – Иван уселся рядом. От него привычно пахло туалетной водой, мятой и виски. Снова захотелось плакать. Или поделиться. С Иваном можно, он свой, он не выдаст, не посмеется, выслушает и сочинит очередной кособокий стих, после которого мне останется или довести начатое до конца, или посмеяться от души.

Говорить, не глядя в глаза собеседнику, легко, это как разговаривать с самим собой, а себя нет нужды обманывать. Из-за холода и страха рассказ получился смятым и совершенно идиотским, но Иван выслушал. Он умел слушать.

– С бумажных корон позолота слетает, из дерева шпага, разломанный щит, под маской чужою вся жизнь пролетает, а сердце из ваты так странно болит… Глупая ты, – Иван нежно погладил меня по щеке, – хоть и храбрая. Но это потому, что глупая. Аронову не говори, что наделала, он расстроится, с шантажистом я разберусь, а мент твой… забудь о нем. Обо всех забудь. Помнишь мультфильм про чертенка?

– Номер тринадцать?

– Ага, у них девиз хороший, очень современный. «Люби себя, наплюй на всех, и в жизни ждет тебя успех».

– Я так не умею.

– Учись, а то всю жизнь будешь слезы лить. Лишь бы твой мент репортерам не настучал… и бывший твой как-то не вовремя появился.

– И убийца. – довершила я список неприятностей.

– И убийца… – задумчиво повторил Иван. – Итак, милая леди, имею честь и наглость пригласить вас завтра в свою холостяцкую берлогу. Думать будем. Есть у меня соображения, а вдвоем, как говорится, веселее. Только чур не плакать. И на мента своего наплюй, поняла?

Поняла. Но наплевать все равно не вышло. Я проснулась среди ночи, представила, какая красивая у меня могла быть семья, и расплакалась. Ну подумаешь, Эгинеев, мы и знакомы-то два дня. Ну ладно, три, я про него почти ничего не знаю – подумаешь, живет в трехкомнатной квартире, которую хочет разменять на две, сестра Вера почти репортер и недавно замуж вышла, а муж у нее увалень и придурок, еще Эгинеев любит собак, пиво и рыбалку… он подарил мне белую розу на длинном стебле, и смешно смущался, когда я говорила об Иване…

Не хочу плакать. Не буду. Завтра показ и мне нужно быть в форме, или Ник-Ник станет орать, и тогда я точно сорвусь. Иван говорит «люби себя и плюй на всех»? Я попытаюсь, завтра же попытаюсь. А пока горячие слезы сыпались из глаз, а я, зажав зубами подушку, изо всех сил пыталась плакать потише.

Дура, какая же я дура!

Дневник одного безумца.

Весь день пролежал – болела голова, кажется, будто в череп затолкали целый мир. Дышать тяжело, я чувствую, как медленно течет по сосудам кровь, а лишенный питания мозг корчится от боли. Кто-то звонил… звуки с трудом пробиваются через слой тишины, обитающей в ушах. Стоит закрыть глаза и я вижу свое отражение, почему-то в твоем Зеркале, Августа. Небесное озеро, зажатое серебряной рамой, звезды и созвездия, черные дыры и огненные кометы, неуловимая печать ушедших столетий и оскаленная пасть Химеры.

Помнишь, как тебя забавляли эти сказочные чудовища? Змеедева-Ехинда, обманом заточенная в подземелье, предатель-Аргус, бог подземного мира и чудовище, порожденное от его союза с Ехидной. Должно быть от боли у меня возникла своеобразное толкование этой картины. Ты – Титанида, прекрасная и чуждая Богам, Арамис – Аргус, обманувший тебя своей любовью, Тифон – смерть, ибо она укрыла тебя от страданий, а Химера – это моя месть.

Глупо. Еще более глуп мой страх перед этим зеркалом. Это твоя сумасшедшая прабабка виновата, она специально заразила меня этим страхом, словно дурной болезнью. Помню, как ты впервые пригласила меня в гости, помню квартиру – обыкновенная, обои почти такие же, как у нас, и мебель тоже, тогда все у всех было одинаковым, и наверное, это правильно. А потом ты показало Зеркало: черное море, запертое в раму, и чудовища, его охраняющие. Я хотел потрогать, но ты не разрешала, говорила, что мама ругаться станет, а я все-таки решился, щелкнул оскаленного зверя по носу, и разбудил Старуху. Как ее звали? Ты говорила, но я не запомнил, она на всю жизнь осталась для меня Старухой, злобной сумасшедшей ведьмой, которая прячется в темноте.

– Кто здесь? – Спросила она и не дожидаясь ответа, начала орать. – Вон! Кыш, кыш, кыш… Уходите! Уходите, бегите, пока можете, пока зло спит! Не то она проснется… Всем плохо будет плохо, всем… Кыш, кыш, кыш…

Ты говорила, что Старуха больна, и даже сводила меня посмотреть, я пошел и потом долго мучился кошмарами: желтая пергаментная кожа, белые глаза, белые волосы, белая ночная рубашка и отвратительный запах гниющего тела.

– Кыш, кыш, кыш… – верещала старуха. – Проснется… она проснется и всем вам будет плохо!

Старуха умерла, когда мне было пятнадцать, я даже на похороны пришел, чтобы убедится, что ее и вправду не стало. Другие старухи подходили к гробу, крестились и лицемерно добавляли «отмучилась… отстрадала… земля ей будет пухом».

Почему я вспомнил старую ведьму? Потому, что она боялась Зеркала, и кто знает, сколь беспочвенен этот страх. Может, затянутые бельмами глаза видели что-то такое, сокрытое от нас, зрячих? Зло, дремлющее в черной глубине под неусыпным взором тысячеглазого Аргуса?

Арамису зеркало нравилось, он влюбился в него, и, поверь Августа, эта любовь была куда более искренней, чем любовь к тебе. Я сам видел рисунки Арамиса, его Химеру, улыбчивую, хитрую, лукавую…

Я вижу ее каждый день. В ее волосах живет ночь, ее кожа пахнет темнотой, ее глаза лживы… она сама суть обман. Я уничтожу этот обман, я не мессия, я просто человек, который не желает жить во тьме и лжи…

Будет сложно, будет плохо, будет… будущее не пугает меня, ибо для меня нет будущего. Ты, Августа, мое будущее, ты мое прошлое, ты – вся моя жизнь. Мне плохо и с каждым днем все хуже, следует спешить, не то опоздаю. Это страшнее всего – не успеть.

Но мы сможем, мы справимся, Августа. Она мне верит, все верят, это так смешно.

Это судьба.

Скажи, есть ли что-нибудь по ту сторону смерти? Ты ведь знаешь, Августа, но молчишь. Почему? Не доверяешь? Не одобряешь? Но я ведь не мести ищу, а справедливости.

Якут

После всего случившегося Эгинеев чувствовал себя на редкость погано, прямо таки сволочью распоследней. И хоть разумом вины за собой не видел, но совесть проклятая то и дело пихала в бок, напоминая о данном обещании.

«Я никогда тебя не предам».

Господи, сколько пафоса, хоть сей момент в какой-нибудь сериал о возвышенной любви. Нету больше любви, тем паче возвышенной, ее вообще придумали хитрые продюсеры, чтобы народу в кошелек залезть. Противно. А еще противнее понимать, что он, как глупый окунь, клюнул на красивую приманку. Маска, волосы, глаза… все обман.

Эгинеев вернулся домой под утро: видеть кого бы то ни было, Верочку ли, ее супруга или соседку с первого этажа, которая давно уже имеет планы на перспективного холостяка Эгинеева, не хотелось. А хотелось… исчезнуть, куда-нибудь.

Может, и вправду в отпуск попроситься? И на дачу рвануть, там зимой ни души, только лес, река и старый дом. Нет, бежать от проблем – это трусость, а трусом Эгинеев не был. Во всяком случае, ему хотелось думать, что он не трус.

Но до чего же больно, до чего обидно, раз и все совершенство твоей любви осыпается, как иглы с засыхающей елки. Верочка сказала, что скоро новый год и пока покупать елку, она хотела какую-то модную «голубую сосну», которая стоила бешеных денег. А для Ксаны ель гуру-Аронов выберет, чтобы в образ вписывалась. Например, черную или белую. Или вообще полосатую, как зебра, чтобы полоса черная, полоса лиловая. Ксана будет улыбаться и делать вид, будто очень рада, а на самом деле…

На самом деле она лжет. Постоянно. Лжет загадочной улыбкой со страниц журналов, желтыми глазами с экрана телевизора, лиловыми волосами с рекламных щитов, лжет лицом, телом, маской… смехом, голосом и разговором о том, что больше всех праздников она любит Новый год, что зимой город во сто крат красивее, что можно кататься на лыжах, а вот на коньках она не умеет…

Она лгала, когда пила чай из пластикового стакана в том кафе, и приняла белую розу, и предложила зайти, и сняла маску… Зачем она сняла эту чертову маску?

Потому что Эгинеев сам захотел. Правда ему, видите ли, нужна стала.

Снег валит, будто небо, что ту перину, распотрошили, хлопья крупные, мягкие, холодные. К утру настоящие сугробы наметет, а к обеду снег измажется городской пылью, подтает, расползется грязной кашицей по скользким тротуарам, и люди, обходя лужи, станут ругать «московскую зиму», от которой одни проблемы.

Наверное, следует позвонить Ксане, извинится, все-таки он поступил нехорошо, она же предупреждала: никогда не говори «никогда». Ксана ждала предательства, что ж, ее ожидания целиком и полностью оправдались. Вот и конец неземной любви.

Эгинеев зажмурился, вспоминая ее лицо, очень странное лицо, словно сложенное из двух половинок. Одна нормальная, обыкновенная, зато вторая не могла, не имела права принадлежать женщине – бугристая кожа, красная, точно обваренная кипятком и сверху фиолетовая паутина сосудов. Автомобильная авария? Ожог? Неизвестная науке болезнь? Ксана что-то говорила про везение, но разве вот это можно считать везением?

Пора домой, а то ноги совсем окоченели, так и простыть недолго, хотя здоровьем Боженька его не обидел, зато вот умом, видать, обделил, если Эгинеев умудрился вляпаться в эту историю с любовью.

Больше ни слова о любви, хватит с него, нужно сосредоточится на деле, найти убийцу и… просто найти убийцу, а дальше видно будет.

– Явился, – фыркнула Верочка, которая отчего-то не спала. – Нет, ну вы посмотрите на него, всю ночь шляется где-то, на звонки не отвечает, сам не звонит, на работе говорят, что он давным-давно домой ушел, а дома его нету… ну ты… прямо слов нет! От тебя, Кэнни, я такого не ожидала! Правильно говорят, в тихом омуте черти водятся! Всю жизнь притворялся тихоней, а теперь, значит, переклинило!

Верочка говорила что-то еще, с каждым словом раздражаясь все больше, но Эгинеев не слушал, точнее не слышал. Умница! Какая же она умница! Теперь все сходится. Сначала притворялся, а потом переклинило! Осталось лишь кое-что проверить… Который час? Пять утра? Все спят. Ладно, Эгинеев тоже поспит, а потом разберется с этим чертовым делом.

– Верочка, ты ангел! – Кэнчээри обнял сестру.

– А ты – псих, причем полный.

Творец

Как и следовало ожидать, Лехин к идее нового проекта отнесся скептически, более того, Марат потребовал вообще отказаться от Проектов, дескать, затраты едва-едва окупаются, а о прибыли и речи не идет, к тому же все эти разговоры об убийствах вредят репутации «л’Этуали». Глупец, да «л’Этуали» вредит прежде всего бездействие, откажись от Проектов и через год-два про «л’Этуаль» забудут. Лехин, конечно, на свои точки надеется, которые обыкновенными шмотками торгуют, но сколько раз ему повторять, что эти точки существуют лишь благодаря «л’Этуали», что стоит созданному Ароновым брэнду покинуть небосвод высокой моды, и все остальные точки быстро упокоятся с миром.

Лехина, видите ли, Химера устраивает, послушна, старательна, от работы не отлынивает, и вообще удачно с Иваном получилось, видная пара. А кто эту видную пару составил? Кто их нашел, одел, в люди вывел? И кому, как не творцу, знать, что очень скоро интерес к этой паре угаснет. Что тогда? Подогревать его проплаченными скандалами? Платить за рекламу? Ну уж нет, Николас Аронов никогда до такого не опустится.

А ведь Танечка хороша, чудо как хороша, и Лехину понравилась, Марат даже предложил взять девочку, не в качестве Проекта, а просто в штат, чтобы вместе со взрослыми работала. Марату, конечно, виднее, он же в «л’Этуали» главный, только несмотря на все свое главенство не чувствует, что у Ксаны скоро нервы сдадут. Вон, сегодня совсем никакая была, такое чувство, будто всю ночь в подушку плакала, дура. А чего ей плакать, когда Аронов свое обещание сдержал, сделал из подземного чудовища богиню. Каждый день в офис цветы присылают, на каждом великосветском сборище вокруг Химеры толпа поклонников, любого выбирай и живи на полную катушку, а она плачет.

Все они рано или поздно срывались, все вдруг начинали требовать чего-то нереального, любви, счастья… да разве ж Аронов волшебник, чтобы каждую счастьем обеспечить? Каждой он предлагал трон, и каждая соглашалась. Так зачем потом жаловаться, что сидеть на троне жестко и одиноко?

Танечке подойдут светлые тона и легкие ткани. Шелк? Чересчур скользко. Органза? Ну… нет, пожалуй, уже была. Дымка? Или что-нибудь более натуральное. К примеру лен и хлопок, этнические мотивы, немного меха, но легкого, чтобы не портил общее впечатление, к примеру, каракульча… Будет очень мило. Главное, что момент подходящий, скоро весна, лето, захочется чего-нибудь легкого, светлого, чистого, а Лехин со своей Химерой.

Подсказывало же чутье не связываться с Ксаной, следовало дать ей денег и все, так нет же, захотелось попробовать свои силы, создать нечто особенное… А ведь рано было Проект запускать, рано…

В дверь постучали, осторожно, словно заранее извиняясь за причиненное беспокойство.

– Да! – Рявкнул Аронов, которому сейчас совершенно не хотелось ни с кем общаться. – Эля ты? Сколько раз говорить, что во время работы меня не беспокоить! А если кто пришел, гони в шею. Я занят!

– Николай Петрович, – Эльвира виновато потупилась, но уходить не собиралась, – Николай Петрович, тут такое дело… я… случайно… я вообще-то не читаю, но племянница…

– Перестань мямлить, говори, что хотела и убирайся.

– Вот, – Эльвира положила на стол свернутую трубочкой газету. – Тут сразу, а статья на третей странице. Вы только не волнуйтесь!

Сказано это было как-то… радостно, что ли? Во всяком случае, тон домоправительницы настораживал, и Аронов подвинул газету к себе. Ну и что здесь? Вверху ярко-желтое – отвратительный цвет – название, «Сплетница». Ага, теперь понятно, почему Эльвира про племянницу щебетала, небось, не хочет признаваться, что сама такое читает. И тут взгляд Аронова зацепился за один из заголовков: «Долой маски: или откровения жениха неподражаемой Химеры», а чуть ниже «почему же господин Аронов так старательно прячет от публики лицо своей новой звезды? Вся правда о Великом Обмане. Читайте подробности на 3 странице».

Сердце нехорошо сжалось. Неужели? Но откуда…

От верблюда. Видимо, тип, давший интервью, действительно был знаком с Ксаной, может, и вправду бывший жених, во всяком случае печальную историю о неудачно сделанной операции озвучил весьма близко к истине. Ладно, история, но к ней полагались и фотографии, чертовы фотографии… Аронов уже подзабыл, что Ксана такая… уродливая.

Сотовый в кармане раздраженно загудел, привлекая внимание, на дисплее высветился знакомый номер – Лехин. Конечно, уже донесли, теперь начнет орать, будто Аронов в чем-то виноват…

– Ну, видел? – Марат обошелся без предисловий, сразу перешел к делу.

– Видел.

– В суд за клевету подать мы не сможем, единственный выход – снять маску, самим, пока с нее не содрали. Короче, сделай так, чтобы под маской было нормальное лицо. Ингу возьми или еще кого, один раз прокатит, а эту свою… Химеру… Чтоб я о ней больше не слышал. И девчонку в дело запускай, сразу, пусть внимание отвлечет.

Лехин бросил трубку, не дожидаясь ответа. Ингу… А неплохая идея, они с Ксаной одного роста, лиловый парик, желтые линзы, грим… Химера, чтобы опровергнуть выдвинутые обвинения, прилюдно – собрать пресс-конференцию – расстается с маской и исчезает… А спустя неделю-две появится новая звезда. Танечка… нет, не Танечка, а… Анжи. А что, красивое имя.

Аронов сложил газету пополам, удивляясь, до чего удачно получилось, прямо как по заказу, тут впору в чудеса поверить. Ксану, конечно, жалко, и портрет незакончен, но с портретом он как-нибудь разберется, а жалость слабым лишь во вред.

– Спасибо, Эльвира, вы очень помогли. – Аронов вернул «Сплетницу». – А сейчас идите, мне надо подумать… И позвоните в офис, пусть сюда Инга приедет. И Оксану тоже найдите, они мне обе нужны.

Эльвира удалилась, ее прямо переполняло чувство собственного достоинства и осознание принесенной Аронову пользы. Дура она. Все женщины – дуры, только некоторые дурнее остальных. Эх, Ксана, Ксана, не повезло тебе.

Анжи – красивое имя, и Проект получится красивый.