За три года и семь месяцев до…

Адетт не сказала, где встретилась с Аланом. Она поставила Сержа перед фактом: свадьба состоится через месяц, жених богат и стар – редкое сочетание, а Сержа она представила, как брата.

– Ты ведь любишь меня? – Спросила Адетт. – Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо? Ты не должен быть эгоистичным, Серж, это плохо.

Плохо, ему было ужасно, невообразимо, неописуемо плохо. Адетт, его Адетт, его любовь, надежда, счастье выходит замуж за другого.

Париж, город влюбленных, жестоко подшутил над Сержем.

– Я не хочу жить в нищете, неужели ты не понимаешь? Я не хочу мыть посуду, прислуживать или шить платья для других. Я хочу сама носить платья и отдавать приказы слугам. Я достойна этого, Серж, достойна.

Достойна. Он не спорил, Серж Хованский никогда не умел спорить, как оказалось, Серж Хованский вообще ничего не умел. В Париже не нашлось для него работы. Разносчик газет? Это недостойно графа. Конюх? Мойщик окон? Официант?

Снова швейцар? Он уже пробовал быть швейцаром.

Подобные предложения Серж отвергал, надеясь, что Адетт, как и раньше, сумеет спасти ситуацию. Она сумела.

Она выходит замуж. Правильно, следовало раньше обратить внимание на ее новые наряды – «Серж, ты же понимаешь, что певице следует одеваться тщательнее, чем официантке». Духи – «подарок от поклонника». Цветы – «Серж, не надо ревновать к такому пустяку, они очень милы, правда?»

Милы. Цветы приходили каждый день, а он, наивный, верил, что их присылают поклонники. Адетт сразу удалось устроиться в небольшой ресторанчик, она неплохо пела, к тому же была красива и непритязательна. Впрочем, непритязательность Адетт хозяину ресторана лишь чудилась. И вот теперь она уходит.

– Все еще сердишься? – Спрашивает она. – Не сердись, в конце концов, никакой трагедии не произошло и не произойдет, мы будем вместе, ты и я…

– И он.

– Он старый, – утешает Адетт, – вот увидишь, он нам не помешает, будем жить как раньше, только лучше. Я ведь достойна самого лучшего, правда, Серж?

Ее губы касаются щеки, от волос пахнет мятой и дешевым мылом, а в руках роза. Одна из пятидесяти, присланных утром. Как шикарно: букет из пятидесяти красных роз, слишком шикарно для простой певицы из ресторана.

– Я всегда хотела быть богатой. Тебе не понять, Серж, ты просто никогда не был… зависим. Зависимость – это страшно, едешь в холодном вагоне и гадаешь: примут тебя богатые родственники или погонят прочь. Приняли. У Стефании куча платьев и драгоценностей, а у меня только два: повседневное и обычное, больше приживалке не полагалось. И те старые, перешитые и некрасивые. Старуха постоянно твердила о смирении, а Стефания могла делать все, что ей заблагорассудится. А она ленилась. Учить французский – не интересно, чтение утомляет, от арифметики мигрень, от описания святых – колики. Тут я ее понимала.

Серж улыбается. В свое время жизнеописания святых порядком и ему кровь попортили.

– Я училась вместо нее, я же хотела и жить вместо нее, ездить в гости, выбирать, из чего шить новое платье: муар или вельвет, а оторочка кружевная или из вышитой органзы, и что из драгоценностей больше подойдет к наряду. Я хотела, чтобы меня любили, а не стеснялись. Старуха как-то заявила, что отправит меня в монастырь, дескать, с моей внешностью только грехи замаливать. А дело не в грехах, дело в Стефании: глупая и уродливая, кто бы на ней женился?

– Я.

– Правильно, ты, Серж. Ты выбрал ее, а не меня.

– Мстишь?

– Нет. Просто… Я любила тебя, любила по-настоящему, я бы в Сибирь босиком пошла, лишь бы с тобой, я бы жила в нищете, в конце концов, это не так сложно. И работу нашла бы: шить умею, петь, гувернанткой… хотя, красивых гувернанток в дома не берут. А ты струсил. Повел под венец Стефанию, а меня в полюбовницы определил. Но я терпела, я была с тобою рядом до тех пор, пока твоя матушка не вышвырнула меня на улицу. А ты даже не пытался меня найти. Я ждала, что ты найдешь, каждый день ждала, старалась выжить и выжила. Теперь я прошу тебя о том же: потерпи, подожди, мы обязательно будем вместе.

– Почему я должен верить? – Сержу стыдно и плохо, потому как изменить решения Адетт он не может. Хромой солдат из давнишнего сна обвинял в трусости, и обвинял правильно. В первый раз Серж струсил, выбравшись из окопа, когда чья-то нечаянная пуля отправила его в лазарет. Умереть было проще, чем выживать в грязи, сражаясь с немцами, тифом, холерой и дифтерией. Второй раз он струсил, отказавшись от Ады. Имя спасал. Где теперь это имя? Где теперь предки, память о которых надлежало чтить, и потомки, надежда и спасение рода Хованских? Стефания так и не родила наследника, Адетт… Он никогда не заговаривал о детях с Адой, слишком счастлив был. А матушка зря беспокоилась о будущем рода. У Хованских нет будущего. Так есть ли смысл бороться?

Адетт молчит, а он вопрос задал. Какой же это был вопрос? Кажется, что-то про доверие…

– Почему я должен тебе верить?

– Но я же вернулась за тобой, Серж, я ведь спасла тебя. Я тебя никогда не брошу, – обещает она, только обещание звучит угрозой.

Ну и пусть, он слишком труслив, чтобы бояться еще больше.

Химера

В квартире Ивана царило запустение, щедро приправленное клочковатой серой пылью, запахом плесени и пустыми бутылками из-под пива. Единственной более-менее приличной вещью был огромный в полстены телевизор, а в остальном – натуральное убежище бомжа.

Иван, кстати, нимало не смущаясь, поддел пустую бутылку ногой, плюхнулся на диван, подняв при этом целое облако пыли, и радостно пригласил.

– Ну, прекрасная дева, проходи, чувствуй себя как дома.

– В жизни не поверю, что ты здесь живешь.

– Обитаю, – поправил Иван. – Иногда.

– Мог бы и прибраться.

– А зачем?

С некоторой опаской я уселась на кресло – на первый взгляд оно казалось почище дивана, к сожалению, лишь на первый, будем надеяться, темные пятна на обивке не представляют опасности для одежды.

– Хоть бы бутылки убрал.

Молчаливое воинство из пустых, запыленных бутылок действовало на нервы.

– Сюда порой Янка заглядывает, приходится, вот…

А все-таки он смутился, не такой уж он непробиваемый циник, Иван Шерев. Я уже знала, что Янка – Яна Шерев – модная ныне певица и заодно супруга Ивана отличается на редкость скверным характером. Во-первых, она без зазрений совести пользовалась фамилией супруга, во-вторых, столь же нагло ему изменяла, в-третьих, не желала давать развод. Встреч с дражайшей половиной Иван избегал, чего нельзя было сказать о Яночке…

Не подумайте, я не сплетница, просто модельные девочки Аронова любят посплетничать, более того, они позаботились, чтобы все сплетни про Яну и Ивана исправно достигали моих ушей. Бедные, откуда им знать, что наш с Иваном роман существует лишь в их воображении.

– Чего ты на меня так смотришь? – Поинтересовался Иван.

– Как так?

– Ну так, словно святой отшельник в разгар поста на свиную котлету.

– Много чести.

Иван не ответил, то ли обиделся, то ли не счел нужным комментировать глупое высказывание. Зато притащил из коридора маленький низкий столик, и довольно-таки тощую папку. Иван вытряхнул содержимое папки на полированную поверхность столика, и я моментально ощутила себя заговорщицей, ну или на худой конец двойным агентом на тайном совещании в конспиративной квартире. А что, эта хибара самая что ни на есть конспиративная, а совещание – тайное.

– Смотри, что получается, – Иван аккуратно разобрал стопку, разложив газетные вырезки по порядку и, достав из кармана блокнот, принялся комментировать. – Я эти вырезки больше года собирал, с тех самых пор, когда заподозрил, что не все спокойно в Датском королевстве. Не понимаешь? Ну ладно, слушай, пойду по порядку. Первым номером идет Элиз. На самом деле никакая она не Элиз, настоящее имя – Анна Георгиевна Сурькова, тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения.

– Псевдоним Ник-Ник придумал? – спросила я просто ради того, чтобы хоть как-то принять участие в обсуждении, а то какое это обсуждение, так монолог одного заигравшегося в шпионов актера.

– Ясное дело, что Ник-Ник. Он тогда многим рисковал, одно дело быть директором, а в последствии и хозяином ателье, шить одежду на заказ и другое соваться в модельный бизнес. Ему крупно повезло.

– То есть?

– Ксана, – возмутился Иван, – ты можешь слушать не перебивая? Я с мысли соскочил…

– Постараюсь.

Обещанию Шерев не слишком поверил, но продолжил. И даже на вопрос удосужился ответить.

– Тогда легко было стать богатым, в стране еще имела деньги и огромный потребительский рынок, люди, утомленные дефицитом, готовы были покупать.

– Что покупать?

– Все. В том числе и одежду. Красивую, качественную одежду. Сначала Аронов работал «под потребителя», то есть копировал модели из модных журналов, которые привозили из-за границы, а потом вдруг открыл в себе талант модельера. Хотя талант, наверное, и раньше имелся, зато появилась возможность его развивать. Ну Аронов, честь ему и хвала, момент не упустил. Основал свой Дом Моды, на тот момент пустые слова, о загранице речи не шло, зато на соотечественников эти слова, подкрепленные красивой мордашкой, возымели волшебное действие.

– В качестве мордашки выступала Элиз?

– Именно. Если быть справедливым, то именно с Элиз и началась история «л’Этуали». Поговаривают, что Ник-Ник и фирму в честь нее назвал. История вообще в духе Золушки. Якобы Аронов случайно зашел в магазин, увидел красавицу-продавщицу и без памяти в нее влюбился, а девушка как назло попалась капризная и пожелала в подарок не бриллианты, а звезду. Ну Ник-Ник и создал ради нее «л’Этуаль». В переводе «л’Этуаль» означает «звезда».

– Красиво… – Я попыталась представить молодого Аронова, томимого страстью к неприступной и гордой красавице, и не смогла.

– Чушь собачья, – подтвердил догадку Иван. – Аронов патологически невлюбчив, а Эльку использовал. Романтическая же история удачно вписывалась в ее образ, ну примерно как наш с тобой роман вписывается в твой.

– Я поняла. – Дальнейшее развитие темы было неприятно.

– Честно говоря, не знаю, откуда он Эльку выкопал… Откуда он вас всех выкапывает.

– От верблюда.

Шерев и ухом не повел, он вообще отличался поразительным иммунитетом ко всякого рода подколкам.

– До Эльки про Аронова никто и не слышал. Хотя нет, знали, конечно, что есть такой бизнесмен средней руки, шмотки шьет. А тут вдруг появляется из ниоткуда девица, красоты невиданной, а при ней добрый молодец Николас Аронов, который оной девице непонятно кем приходится. Тут-то и оказалось, что все к месту: и Элизина мордаха смазливая, и Ароновский талант, и связи Лехина, и поднакопленные в ателье денежки. Свежеиспеченная «л’Этуаль» моментально взлетела ввысь. В общем и целом, им всем очень повезло.

– Завидуешь.

– Завидую. – Ответил Иван. – Тоже хочу быть богатым и знаменитым.

– Ты и так знаменит.

– Ну и что?

– Да ничего. Дальше что было?

– Дальше все некоторое время жили счастливо, в мире и согласии. Элиз радовалась славе, Аронов поражал мир своим талантом, Лехин стриг бабки. Всеобщая благодать рухнула в тот момент, когда Элиз вышла замуж. Кстати, тайно и я понимаю, почему.

– Почему? – послушно спросила я.

– Потому, что ни Аронов, ни Лехин никогда в жизни не допустили бы этой свадьбы. Лишаться живого воплощения, лица «л’Этуали» из-за какого-то там дурацкого личного счастья… – Иван вдруг замолчал и мотнул головой, словно лошадь, отгоняющая наглого слепня.

– Ладно, это так… на чем там я остановился? А, вспомнил, наша сладкая девочка, правда похожа на помесь сахарной ваты и карамели, премерзкое сочетание, но некоторым подобный типаж нравится. А по мне, из таких сладких девиц впоследствии вылупляются жирные бабы с целлюлитом, химической завивкой и визгливым голосом…

– Ты отвлекаешься.

– Каюсь… Каюсь отвлекаюсь. – Иван улыбнулся и подвинул фотографию Элиз на самый край стола. А девушка и вправду походила на кусок сахарной ваты, невесомый, заманчивый в чужих руках, но отвратительно липкий и очень-очень сладкий. Личико сердечком, губки бантиком, наивные глаза обязательного голубого цвета, пышные кудряшки и темная родинка над губой. Именно такой я представляла Славикову секретаршу, сладкой, назойливой и ни на что непригодной.

– Самое интересное в этой истории – ее финал. Галатея на проверку оказалась неблагодарнейшей тварью и вместо того, чтобы совершенными формами приносить доход Пигмалиону, поспешила устроить личное счастье. Трагедия, однако.

– Ты можешь говорить нормально?

– Могу, но это не доставляет мне удовольствия. – Иван растянулся на диване и, скрестив руки на груди – ноги он закинул на стол, предоставив мне возможность полюбоваться ребристой подошвой ботинок – продолжил повествование. – В супруги был выбран человек состоятельный и по тому времени перспективный. Перевожу: наглый, нахрапистый и жадный до денег. У него уже имелся вожделенный «Мерседес», дом в правильном месте, малиновый пиджак, златая цепь… помнишь, у Пушкина? «Златая цепь на дубе том…» Для полного комплекта не хватало жены-модели. Со свадьбой этой скандал громкий получился. Обретшая семейное счастье Элиз работать не желала, зато желала тратить деньги мужа и вообще вести светский образ жизни. Супруг желание поддерживал, ибо искренне полагал, что модели – это те же проститутки, только дорогие. Странная у них логика, жениться на проститутке можно и даже почетно, а вот иметь жену… ну, ты поняла.

Я поняла, но смолчала. Логика и в самом деле забавная, а наш разговор еще забавнее. Может, чаю сделать? Хотя вряд ли в этом доме найдется пара чистых чашек, заварка и чайник. Я сомневаюсь, есть ли здесь посуда вообще, так сказать в принципе.

– Элиз желала оставить подиум, а Аронов, ясное дело, был против. Сорвавшиеся контракты, огромные неустойки, полетевшие к чертям собачьим планы, подмоченная репутация… И всему виной одна своевольная неблагодарная девчонка, позабывшая свое место. Ник-Ник пытался ее отговорить, обещал золотые горы, всемирную известность, имя, перспективы, финансовую независимость, да только начхать Элиз было на независимость, она видела перед собой только мужнины деньги и преграду на пути к ним. Тогда в дело вступил Лехин, юристы и подписанный между гражданкой Сурьковой и ООО «л’Этуаль» контракт. Именно на этом этапе в спор ввязался новоиспеченный супруг нашей звезды, благодаря стараниям которого цивилизованное разбирательство плавно перетекло в категорию разборок, ну и Аронов отступил. Кстати, правильно сделал, иначе закопали бы его вместе с его неземным талантом, а так живым остался и даже, если верить, с прибытком. Ник-Ник потом утверждал, будто бы получил полноценный выкуп за Элиз, но, честно говоря, не верю.

– Почему?

– По кочану. Сама подумай, зачем платить, если можно взять даром? А не прошло и месяца после скандала, как Элиз погибла. Ее автомобиль, подарок мужа к свадьбе, взлетел на воздух вместе с владелицей. Странно, что она целых три дня протянула, прежде чем… Ну да может оно и к лучшему. Шрамы бы остались. А такие, как Элиз, предпочитают умирать красивыми. Представь себе: она была богиней и вдруг… нет, смерть милосерднее. Тем более для нее. Элиз была тщеславной, она гордилась своей внешностью и никогда бы не смирилась с уродством.

– Вы были знакомы?

Вместо ответа Иван извлек из стопки еще одну фотографию и, придвинув ее к первой, представил.

– Анна. Загадочная особа. Скрытная, умная и стервозная.

– Тоже был знаком?

– Конечно. Я со всеми был знаком. Ник-Ник считал это частью ритуала.

– Какого ритуала?

– Если бы я знал. Он просто однажды обмолвился, что от ритуала нельзя отступать, иначе не получится. Творческие люди – народ суеверный.

– А ты?

– А чем я лучше других? Те же стремленья, то же дерьмо, жаждой ли, жадностью, вызревшей ленью, или тоскою мне скулы свело…

– Бредишь. – Поэтические потуги Шерева вызывали двойственное чувство, с одной стороны, вирши у него выходили удивительно неприятные – талант надо иметь, чтобы писать настолько неприятные стихи. С другой, они вызывали странное ощущение правильности, словно бы вторили такт потаенным мыслям, таким, в которых я боялась себе признаться. Но в любом случае, без стихов было проще, чем с ними.

– Это вы бредите, – отозвался Иван, – а я живу. Она тоже жила. Не по написанному Ароновым сценарию, а сама по себе, так, как хотелось ей. И, черт побери, это было великолепно. Я даже влюбился. В нее невозможно было не влюбиться, только представь себе животный магнетизм, щедро приправленный женской стервозностью. Ты бы видела, как вокруг нее танцевали, все, включая Аронова… Богиня…

Я взяла в руки фотографию. Хороший снимок, четкий, видно, что художник – с Анной работал не обыкновенный фотограф, а настоящий художник – старался. Его работу я оценила, а вот сама модель… ну хоть убейте, ничего божественного не вижу. Красивая, конечно, но красота эта на любителя – если кому нравятся темные африканки. Странная внешность для России, вызывающе странная, но в духе Ник-Ника, он терпеть не может обыкновенности. Темная кожа, широко расставленные голубые глаза, высокие скулы, узкий подбородок, и слегка оттопыренная нижняя губа. Чем я хуже?

– Дело не во внешности, – пояснил Иван, отбирая фотографию. На снимок он смотрел нежно, я даже почти поверила, что он будет влюблен в эту Анну. Легкий укол ревности заставил поморщиться: Господи, кого я ревную? Притворщика с явными параноидальными наклонностями? Известного ловеласа, запутавшегося в собственных связях и скрывающегося от супруги под маской алкоголика? Коллегу по несчастью?

– Внешность в женщине – это не главное, – наставительно пояснил коллега.

– Ага, рассказывай…

– Главное, характер. У Анны он был… сложный. Мед и деготь. То она мурлыкала мартовской кошкой и готова была бежать за тобой на край света, то вдруг безо всякой причины гнала прочь, и неделями приходилось вымаливать прощения… – Иван вдруг замолчал, точно сообразил, что ляпнул лишнее. Надо же, неделями… вымаливать… Как интересно, однако. Совершенно не представляю, чтобы Аронов что-то у кого-то вымаливал. Иван… возможно, но любое унижение он воспринял бы как игру, очередную забавную игру, а такой красавице, каковой была Анна, не грех и подыграть.

– Она использовала мужчин, всех, в том числе и Ник-Ника. С ним Анна долго работала, так долго, что в один прекрасный день истек срок контракта, подписанного между ней и «л’Этуалью», Лехин подготовил новый, гораздо более выгодный для Анны, а она не подписала. Вернее, подписала, но не с «л’Этуалью», а с одной американской фирмой, причем провернула дело так хитро, что никто и мяукнуть не успел, это с учетом того факта, что Лехин в последний месяц за Анной как привязанный бегал.

– Влюбился?

– Ага, в деньги. Лехин хорошо понимал, чем грозит отсутствие контракта. Он на коленях умолял подписать новый, а она все тянула, тянула и вытянула… Золотая рыбка… Голливуд, вилла, деньги, настоящие большие деньги, а не те, что платил Аронов. За три дня до отъезда Анна погибла. Двенадцать ножевых ранений и фашистская свастика между лопатками.

Я знала, как она умерла, газеты уделили этому событию гораздо больше внимания, чем автомобильной аварии, но слышать это от Ивана было… неприятно. Словно бы очередное подтверждение общеизвестного факта, что перед смертью все равны.

– Их нашли, сразу нашли, потому что они и не прятались. Считали, будто сделали доброе дело, избавив мир от «чернокожей твари, испоганившей образ русской красавицы». Вот ты скажи, Ксана, разве они понимали в красоте? Разве они понимали в жизни? Почему же взялись судить? Ладно, не о том речь. Место Анны заняла Виктория, на редкость невыразительная девица, блеклая, что твоя моль, и характер соответствующий, ныла и ныла, постоянно ей чего-то не хватало. Продержалась Виктория недолго, ее нытье жутко всем надоело, и Лехин быстренько сплавил девушку конкурентам, что-то там с контрактами, не знаю, у него спроси, как он это делает. Но не прошло и недели, как Виктория попала под машину, экспертиза показала наличие в крови приличной дозы алкоголя, поэтому никто копать не стал.

– Думаешь, убийство?

С фотографии на меня смотрело грустное личико, настолько бесцветное, что все внимание поневоле сосредотачивалось на шляпке. Вот шляпка у Виктории была поистине чудесной, я бы от такой не отказалась.

– Не знаю. Тогда я еще ничего не думал, а у Аронова появилась Мирта… Рыжая бестия продержалась довольно долго, почти год, а потом поссорилась с Ник-Ником, прилюдно обозвала его старым козлом и извращенцем, и укатила в Турцию, отдыхать.

– И что? – Сомнительно, что на этом история закончилась, к тому же среди присланных мне вырезок имелась маленькая такая заметка о смерти русской девушки на турецком курорте, фотографии, правда, не было, но я отчего-то не сомневалась, что этой самой «русской девушкой» была Мирта.

– Утонула. – Подтвердил догадку Шерев. – Не скажу, что сильно печалился, но кой-какие вопросы возникли. Четвертая смерть все-таки. Дальше – Юкка с ее героином. Я решил, что Аронов сошел с ума, когда он приволок эту девицу, худая, глаза дикие, к тому же наркоманка, Лехин орал так, что стены тряслись, да только Ник-Нику если что в голову упало, то, считай, намертво. И он таки сделал из этой ходячей смерти идола, хотя видит Бог, я не понимал, что в ней красивого.

Я тоже не понимала. Бритый череп, треугольное лицо, впалые щеки, бескровные губы и совершенно невероятные, черные глаза, без разделения на зрачок и радужку. Линзы, как у меня, или настоящие?

– Сама понимаешь, что с Юккой расстались довольно скоро, слишком эпатажный образ, да и опасно, а вдруг кто про наркотики узнает? Но в отличие от остальных, Юкка продолжала жить, хотя жизнью это назвать сложно – так, растянутое во времени существование, от укола до укола. И последней точкой – тройная доза героина. Аминь. Дальше Варрава, северная валькирия, восемьдесят кило, светлые волосы, прозрачные глаза и бюст пятого размера, все решили, что Аронов окончательно свихнулся, если такой танк в модели тянет, а вышло очень даже неплохо. Характер у нее был спокойный, по пустякам не психовала, но и своего упускать не собиралась, на этом основании и поссорились с Лехиным, вам же по контракту вообще копейки полагаются, а основные барыши фирме идут, Варраву это и не устраивало. Девушка даже судом пригрозила, а спустя несколько дней после неприятного разговора взяла и наглоталась снотворного.

– Почему?

– Кто знает. Понимаешь, это и удивительно, ни у одной из девушек, за исключением, наверное, Юкки, не было причины умирать, но они все равно. Летиция, следующая за Варравой, спрыгнула с крыши, хотя…

– Мне Айша про нее рассказывала.

– А про Айшу ты сама знаешь. Вот и получатся, что все эти случаи со смертельным исходом далеко не случайны. После Варравы я ходил в милицию, требовал разобраться, а надо мной только посмеялись, сказали, что по каждому случаю проводилось дознание и если вердикт – несчастный случай, то значит так оно и есть, а я придумал что-то и работать людям мешаю. – Иван сгреб фотографии в кучу. – Я после этого сам решил… вот, снимки собрал, заметки, что да когда. Убийца, он точно из «л’Этуали», все жертвы были хорошо с ним знакомы, все добровольно открывали дверь, или даже поднимались на крышу, как в случае с Летицией. Они ему верили, а он их убивал. Может, отдать это твоему менту? Он, вроде как, здравомыслящим человеком кажется, пусть копает.

– Не надо.

От мысли, что придется встретится с Эгинеевым, говорить с ним, ловить косые, настороженные взгляды – напомню или нет о данном обещании и о том, как мы вместе гуляли по парку, а потом сидели в том кафе – это выше моих сил. Еще расплачусь, а меньше всего хочется, чтобы Эгинеев видел меня плачущей. Нет, к Эгинееву я не пойду.

– Надо искать, кому выгодно. – Это единственное, что пришло мне в голову.

– Думаешь, не пробовал? Знаешь, кому выгодно? А сама подумай, проанализируй, что я тут наговорил, и подумай.

Я подумала. Элиз сбежала от Аронова и умерла. Анна обманула и… умерла. Виктория ушла и умерла. Они все умирали, когда уходили из «л’Этуали», когда становились не нужны. Или когда вредили. По всему выходило, что эти смерти выгодны прежде всего Аронову, обманутому, обиженному, непонятому, оскорбленному Аронову.

Быть того не может?

– Что, Ник-Ник получился? – Спросил Иван.

– Ник-Ник. – Я тщательно перебирала все детали нашего с Ароновым знакомства. Ладно, бог с ним, со знакомством, но стекло в туфлях и его ярость по поводу испорченной обуви, совершенно необъяснимая, непонятная нормальному человеку ярость, и при этом полное равнодушие к моим ранам. И зеркало это, и рассказ про алхимика, тихий шепот за спиной, руки на шее, портрет… Мне не дозволено было взглянуть на портрет, зато каждый раз Ник-Ник допытывался, что я вижу в зеркале, и злился, когда я говорила, что не вижу ничего.

Аронов эмоционален, раздражителен, склонен к эпатажу и риску – взять хотя бы меня и наркоманку-Юкку, кто еще решился бы лепить звезду из настолько негодного материала. Ник-Ник словно бы раз за разом доказывал кому-то, что он чего-то стоит.

Но Ник-Ник – убийца? Не верю, не хочу верить. Где-то в программе произошла ошибка, вот и получается, что у нас с Иваном ничего не получается.

– Знаешь, я много думал, – Иван говорил тихо, и я наклонилась, чтобы лучше слышать. – И решил, что если это Аронов, то в доме должны быть улики, и не где-нибудь, а в мастерской, он туда никого не пускает, ни меня, ни Лехина, ни даже уборщицу. Ты можешь себе представить Аронова с пылесосом в руках? Я тоже не могу. А Эльвира говорит, что в мастерской Ник-Ник убирается сам, а когда уходит, то на ключ закрывает. И еще одно. Его разлюбимое зеркало большую часть времени висит именно в мастерской, но когда появляется новая девушка, его перетаскивают наверх, а потом снова возвращают в мастерскую. Тебе не кажется это странным?

Странным? Зеркало, в котором живут звезды, созвездия, а так же чьи-то мятежные души, ожидающие нового рождения? Творение пражского алхимика само по себе удивительно, а в сочетании со странной привязанностью Аронова, удивительно вдвойне. Действительно, зачем таскать тяжеленное сооружение из стекла и металла туда-сюда?

– А его проекты, его ритуалы? Познакомить со мной, зажечь звезду и с тут же искать новую, будто старая уже не интересна…

Веселый щебет сотового телефона заставил меня вздрогнуть от неожиданности, очень уж он был не к месту.

– Да. – Иван вложил в это «да» столько раздражения, что я поневоле пожалела собеседника. – Да, здесь, со мной. Что делаем? Гуляем. Нет, не читали. Я вообще газет не читаю, ты же знаешь. Да, хорошо, уже едем.

– Куда?

– К Аронову. Не знаю, что случилось, но Лехин зол, как черт. Требует тебя и немедленно.

– Но…

– Не волнуйся, милая, – Иван подал руку, помогая подняться. – Я тебя не брошу.

Где-то я уже это слышала. Фотографии яркой стопкой остались на пыльном столе. Страха не было, странно, но несмотря на все доводы, я не верила, что Аронов – маньяк. Это кто-то другой…

Вопрос – кто?