За четыре с половиной года до…

Они добрались. Сумели-таки пробиться сквозь снег, ветер, холод, бесконечные версты и заставы. Страна упорно не желала отпускать беглецов. Незнакомая Россия, уже не Империя, но еще не республика, страна, которую громко называли народной и справедливой, держала беглецов перекрытыми дорогами, военными разъездами, бандами мародеров, что, прикрываясь знаменитым лозунгом свободы, равенства и братства, спешили уравнять все и вся.

Серж ненавидел кипящий котел, в который превратилась Россия. Бунтующие матросы, бунтующие крестьяне, бунтующие рабочие… эсеры, черносотенцы, народовольцы, меньшевеки, большевики… Радетели за благо народное толклись у подножия опустевшего трона, решая, кто из них более достоин. Сержу было все равно, кто займет престол, он хотел уехать, просто уехать, во Францию, к прекрасному Парижу, фонтанам Версаля, уличным кафе, Триумфальной арке, устрицам и жареным каштанам. Серж мечтал о маленькой квартире на бульваре Капуцинов, или Монмантре. О тихом существовании и любви, которую ему удалось вернуть. Ада и Париж… Париж и Ада… И долгое-долгое счастье… Он больше не позволит обокрасть себя, он не отпустит ее ни за что и никогда, уж лучше смерть.

Здесь много смерти. Страна Россия, растерявшая величие, отказывалась терять еще и людей и ревниво охраняла границы. Но им удалось. Серж вспоминал этот путь через заснеженную, заветренную, запутавшуюся в идеях и идеологиях страну с ужасом и восторгом.

Наперегонки со смертью, наперекор судьбе.

Ада Адаева, ангел-хранитель, лисица, волчица, просто хитрая бестия, способной обойти все ловушки, достать документы, выбрать дорогу, найти убежище. Ада торговалась, обещала, врала и угрожала.

Ада привела в Париж.

Что теперь?

– Значит, это все, что у нас осталось? – Ада подбросила на ладони перстень с крупным рубином. – Плохо.

Ужасно. Плохо – не то слово, которое в достаточной мере отражает весь ужас их положения. Разрушенная войной Франция, терзаемая революцией Россия, беглецы, дезертиры, калеки и просто люди, потерявшие надежду… Где тот Париж, о котором мечтал Серж? И как они будут жить среди этой разрухи, без денег, без друзей, без знакомых.

Поговаривали, правда, что русских в Париже хватает, от революции бежали многие и, при желании, Серж мог бы отыскать знакомых. Но зачем? Тогда придется объяснять, куда подевалась Стефания и кто такая Ада, но он и сам не знал, кто такая Ада.

Адетт, Ада решила стать француженкой и выбрала имя Адетт. Серж заметил, что правильно говорить и писать «Одетт», но Ада лишь рассмеялась.

Одетт – чересчур правильно, чересчур чопорно, – сказала она, – имя Одетт подходит для цветочницы или белошвейки.

Ада мечтала стать королевой.

Ада нашла работу: устроилась в небольшой ресторанчик певицей. Послевоенный город – странное существо, зализывает раны и скучает по роскоши, пытается веселиться и делать вид, будто войны и вовсе не было. И Ада-Адетт удачно вписалась в сумбурную жизнь оживающего Парижа. Публика приняла ее благосклонно, и Серж гордился ее талантом, веря, что, не пройдет и года, как имя Адетт Адетти будет знать весь Париж.

Он ревновал, потому что Адетт Адетти оказалась более холодной, требовательной и избалованной, чем Ада Адаева. Адетт Адетти Серж мог восхищаться, Аду Адаеву он любил.

Платили в ресторане мало, зато можно было приносить еду домой. Благодаря стараниям Адетт, Серж получил место швейцара. Служба тяготила его, но он терпел.

Ради нее.

Ради будущего.

Она представляла Сержа братом – хозяин ресторана ревностный католик, он не потерпит на работе людей, живущих вместе без благословения господня. Серж согласился. Остаться без работы и денег было страшно. Адетт выправила документы – он не спрашивал, как, он никогда не задавал ей ненужных вопросов, и с благодарностью принимал заботу – и Серж Хованский стал Сержем Адетти. Братом блистательной Адетт, райской птички ресторана «Ля Флер».

Швейцаром он проработал ровно три месяца и пять дней. Один из клиентов, покидая ресторан, заявил, будто «эта певичка слишком хороша для подобной забегаловки, ее место в постели».

Скотина.

Серж помнил дикий приступ ярости и перекошенное лицо болтуна, который и не пытался защищаться от взбесившегося швейцара. Серж три дня провел в полицейском участке, потерял работу и получил выговор от Адетт. В конечном итоге дело удалось замять: никто из участников драки не желал огласки, но Серж впал в депрессию.

Не было работы, не было имени, ничего не было, только город, долгие вечера без Адетт и ожидание. Скрип ступенек, легкие шаги, запах духов и обычное:

– Снова пил…

Адетт сердилась, Адетт раздражалась, Адетт оставляла деньги на виски, и Серж был благодарен за это. Настолько благодарен, что старался не обращать внимания на новые платья – откуда у нее деньги? – ежедневные букеты и нежелание спать в одной постели.

Ему хотелось только покоя. Ему нужно отдохнуть и собраться с силами, и тогда все наладится.

Непременно наладится.

Якут

Догадка пока неподтверждалась, но Эгинеев чувствовал, что попал в яблочко и сам удивлялся, как это он раньше не замечал вещей столь очевидных, но вот, поди ж ты, не замечал, ослепленный не то завистью, не то любовью, не то и тем, и другим сразу.

Догадаться-то он догадался, и в правильности догадки был уверен на все сто процентов – ну если не на сто, а девяносто уж точно – только вот доказать ничего нельзя. А без доказательств как быть? Ждать? Чего ждать? Очередного убийства? Нет, убийства Эгинеев не допустит, потому что следующей в списке жертв значилась Ксана, Ксана-Оксана, леди Химера, обманывающая и обманутая.

Эгинееву до сих пор было неимоверно стыдно перед ней, а смелости, чтобы позвонить, предупредить и извинится, не хватало. Да и не поверит она, уж больно дико все. Никто не поверит без доказательств, а их не было.

Домой Эгинеев заехал только для того, чтобы забрать папку, собранные в ней сведения с некоторой натяжкой можно было отнести к разряду улик, пускай и косвенных, но Кэнчээри сейчас любые пригодятся. Как назло дома была Верочка – в очередной раз лекции прогуливает, дождется, что выпрут из института и что тогда? Верочка читала газету и приходу брата несказанно обрадовалась.

– Ой, ты уже вернулся? Или на минуточку? Кофе будешь?

Эгинеев напрягся, столь вежливой Верочка становилась лишь тогда, когда ей было что-нибудь нужно, причем как правило, это «что-нибудь» требовало от Эгинеева немалых усилий. Чашка горячего кофе и бутерброды укрепили его подозрения.

– А ты можешь позвонить Аронову, – как бы невзначай поинтересовалась Верочка, разглядывая ногти.

– Зачем?

– Ну… Кэнчээри, милый, любимый, родной…

Похоже, дело обстояло хуже, чем он думал, к подобным эпитетам Верочка прибегала крайне редко. Эгинеев приготовился к скандалу.

– Тут такое дело… да я карьеру сделать могу, если ты поможешь! Помнишь, я про новую модель Аронова рассказывала? Ну ты еще сам спрашивал, а я говорила, она маску носит и вся из себя такая навороченная?

– Помню.

Верочкино описание отчего-то задело Эгинеева, ему было неприятно думать, что кто-то называл Ксану «навороченной».

– Девчонки еще тогда говорили, зачем ей маска, если прятать нечего, а сегодня скандал! Вот, смотри! – Верочка развернула газету и ткнула пальцем в один из заголовков. Эгинеев послушно прочитал: «Долой маски: или откровения жениха неподражаемой Химеры», а чуть ниже «почему же господин Аронов так старательно прячет от публики лицо своей новой звезды? Вся правда о Великом Обмане. Читайте подробности на 3 странице».

– А к статье фотки прилагаются! Ты бы видел, такая уродина, что словами и не опишешь, я как глянула, едва в обморок не упала, сначала думала, что монтаж, что таких лиц просто не бывает, а Маргоша говорит, что бывают и вообще она раньше предполагала нечто подобное, иначе зачем… – Верочка счастливо стрекотала, вываливая на голову Эгинеева мнения всех своих подружек, впрочем, мнения не сильно разнились и сводились к одному – «а мы знали, что здесь что-то не чисто». Кэнчээри слушал краем уха, гораздо больше его привлекала статья. Гадая, скользкая, полная злорадства и притворного сочувствия к «несчастной обманщице», а эти выпады в сторону Аронова «смело поправшего установившееся каноны красоты». Или вот это «вежливое» высказывание: «сегодня развитая индустрия красоты позволяет сделать ангела даже из Квазимодо, так стоит ли удивляться, что господину Аронову с такой легкостью удалось провести публику».

Эгинеев закипал яростью, да как эти писаки посмели? А что с Оксаной? Она же такая хрупкая, нежная… Следующая мысль едва не убила его.

Никто не знал про тайну маски, никто, кроме него, капитана Эгинеева, который вчера уговорил леди Химеру показать свое лицо, а потом сбежал, как трус. И вот сегодня появляется эта статья. Что она подумает?

– С тобой все в порядке? – заботливо осведомилась Верочка.

– Да.

– Ну знаешь, ты так покраснел, будто вот-вот лопнешь. А я тебе всегда говорила, что эти модельки – сплошное надувательство, глаза в «Фотошопе» подрисуют, ноги вытянут, прыщи сотрут, и получается богиня.

– Заткнись.

– Что? – Верочка опешила от подобной грубости, и Эгинеев поспешил извинится, обижать сестру ему не хотелось.

– Ну знаешь, – сказала она, – ты очень сильно изменился, я прямо не знаю, ты ли это. Но надеюсь, поможешь.

– Чем? – Эгинеев закрыл газету и даже убрал ее под стол, чтобы не раздражала.

– Ты прослушал. Ты снова прослушал все то, о чем я говорила. Мне нужно, чтобы ты позвонил к Аронову и попросил у него приглашение на завтрашний сейшн. Из-за этой статьи они там все взбудоражились, точно осы, которым дихлофоса в гнездо напшикали, и чтобы задобрить прессу, устраивают завтра сейшн для избранных журналистов, я, как ты понимаешь, в число избранных не вхожу, а попасть хотелось бы.

– Зачем?

– Ты тупой, да? Или заболел? Совсем ничего не соображаешь. Короче, фишка в том, что Лехин и Аронов пообещали, что Химера при всех снимет маску, типа все убедятся, правда в статье или нет, сами они ничего не отрицают и не подтверждают. Понял?

– Понял.

– Поможешь?

– Да. – Эгинеев твердо решил, что попадет на этот чертов сейшн для избранных во что бы то ни стало, он должен помочь Оксане, как – он пока представлял слабо, но знал, что обязательно что-нибудь придумает. И Верочка поможет, не такая она черствая, какой хочет казаться.

К счастью, Лехин – Аронову было не дозвониться – к просьбе отнесся с пониманием, и заверил, что капитана Эгинеева с дамой всенепременно внесут в списки.

– Ты просто душка, – на радостях Верочка даже чмокнула брата в щеку. – Можешь ведь, когда захочешь.