За пять лет до…

Умер год тысяче девятьсот семнадцатый и наступил год тысяча девятьсот восемнадцатый. Странный год. Страшный год. Страна хрипела, давилась яростью и смутой. Газеты кричали о том, что государь отрекся от престола, бросив страну на разграбленье, газеты печатали какие-то невообразимые декреты и указы нового правительства, газеты трубили о перемирии. Люди же говорили о голоде и мятежах, охвативших столицу, о толпах черни, грабящих и убивающих тех, кто богаче, о безвластии и тех, кто этим безвластием пользуется. Новости, долетавшие до поместья, были одна невероятнее другой. А потом явились они: вчерашние крестьяне, солдаты, дезертировавшие с фронта, мародеры да каторжники. Волчья стая вышла на охоту. Стая жаждала крови, самогона и чужого страха. Они ходили по дому, оставляя грязные следы на коврах, окурки в вазонах с цветами и глубокие царапины на мебели. На коврах, цветах и мебели стая срывала нерастраченную ярость, стая крушила, ломала, жгла, вспарывала, рвала на клочки вещи, потому как трогать людей было запрещено.

Она запретила. Ада. Его потерянное счастье, незабытая любовь по имени Ада. Люди-волки почтительно величали ее «гражданка Адоева», а Стефания в сердцах обозвала мерзавкой и, заработав хлесткую пощечину, разрыдалась под довольный гогот черни. Наверное, они ждали продолжения, захмелевшие от вседозволенности люди-волки, люди-сволочи. Ждали и жаждали. Насилия, криков и слез, сопротивления и радостного ощущения собственной власти. Но Ада запретила. Ада приказала не трогать господ Хованских, но тон, которым был отдан приказ, не оставлял сомнений в исходе дела.

В газетах писали, что господ в стране не будет – только граждане.

Совсем, как во Франции: свобода, равенство и братство. А еще гильотина и взращенная на крови империя.

В подвале, где их заперли, сыро и холодно, Стефания плачет, некрасиво, с подвываниями, точно дворовая сука на утопленных щенят. Этот вой мешает думать, мешает вспоминать.

До чего же хороша Ада, до чего красива, эту красоту не уродует ни красная – цвет крови, огня и новой власти – косынка, ни черная кожаная куртка, ни мужские брюки, ни наган на поясе. В гражданке Адоевой осталось очень мало от его Ады, та никогда не связалась бы с чернью, та никогда не одела брюки и никогда, никогда не взяла бы в руки оружие.

Помнит ли она? Конечно, помнит, иначе не привела бы банду сюда. Народное ополчение! Чрезвычайный комитет! Голосование! Выбор товарищей! Господи, сколько громких слов, чтобы оправдать разорение одного дома…

– Серж, сделай же что-нибудь! – Стефания, наконец, успокоилась. – Пусть они уйдут! Прикажи уйти! Прикажи!

– Боюсь, прошло то время, когда я мог приказывать.

Стефания не поняла, для нее мир еще оставался прежним, удобным для существования и защищенным, в ее мире достаточно было отдать приказ. Ведь он – граф. А она, Стефания Хованская, графиня.

– Мой дом… мои ковры… серебро… фарфор… Господи, а наряды? Мои платья, драгоценности! Боже мой, Серж, она заберет мои драгоценности! Ты должен потребовать, чтобы их вернули. В конце концов, действия этих… людей незаконны!

Закон… Смешно говорить о законе.

Сколько времени они провели в подвале, Серж не знал, да и в нынешнем положении время не играло особой роли. Часом больше, часом меньше, все равно финал один. Но ожидание утомляет, поэтому Серж обрадовался, когда дверь открылась, и чей-то недовольный голос, икая, скомандовал:

– Эй ты, граф, выходи, давай

Стефания завыла в полный голос, а он обрадовался. И радовался до тех пор, пока не увидел, во что они превратили дом. Осколки посуды, ошметки тканей, голые окна – гардины, надо полагать, заняли место на одной из подвод, рядом со стульями, столиком на витых ножках, столовым серебром и кружевными салфетками. Стая не гнушается мародерством, впрочем, странно было бы ждать от них другого. У подножия лестницы дремал пьяный, заросший нечесаным волосьем и грязью тип, у ног его валялась винтовка, а руки, даже во сне, не желали выпускать бутылку. Чернь дорвалась до спиртного. Плохо, с них станется и дом поджечь.

– Ты это, ваш сиятельство, ножками-то шевели, – приказал конвоир, – до верху топай, и гляди у меня, без выкрунтасов.

Он так и сказал «выкрунтасов», и Сержу стало смешно. Господи, неужели эти люди, которые и говорить-то правильно не умеют, рассчитывают построить государство? Но, пока в руках у них оружие, следует подчинятся, и Серж подчинился, пряча улыбку, осторожно, стараясь не разбудить, обошел спящего, не спеша поднялся по лестнице. Лишенные коврового покрытия ступеньки выглядели непристойно голыми, беззащитными и слабыми. Вот пятно, выбоина, грязный след чей-то ноги, и целая россыпь трещин. Лестница закончилась.

Второй этаж выглядел менее разграбленным, кое-где на стенах даже картины остались, что радовало. Может, не все так безнадежно?

Из всех комнат в доме Ада выбрала покои Стефании и навряд ли выбор ее был случаен. В окружении кремового шелка, кружев, зеркал и изящной, почти игрушечной мебели она выглядела еще более агрессивной. Черная птица по недоразумению занявшая чужую клетку.

– Михаил, оставь нас.

– Но…

– Я сказала, оставь. Иди… выпей за мое здоровье, только гляди, аккуратно там, дом не подпалите.

Конвоир вышел, дверь за ним захлопнулась, а в бежево-золотом будуаре, похожем на дамскую шкатулку для драгоценностей, повисло молчание. Ада заговорила первой. По-французски, совсем, как при первой встрече.

– Неужто не узнал?

– Узнал.

– Не рад?

– Рад. – Серж сказал чистую правду, он и в самом деле был рад видеть ее. Он же искал, страдал, томился тоскою, словно влюбленная институтка. Но ведь Ада не поверит, по глазам видно: верить разучилась.

Снова молчание, вязкое, как кисель, что варят на Рождество. На сей раз не выдержал Серж.

– Здравствуй, Ада Адоева.

– Здравствуй, Серж Хованский.

В том, что произошло дальше, не было ни капли любви или разума. Страсть не знает благоразумия, страсть не знает ничего, кроме себя самое. Синие глаза оживали, золотое море волос – как замечательно, что она не остригла косы – снова ласкало руки, губы… теплые, мягкие губы пахли корицей. Не хватало огня в камине и пушистого снега за окном. Впрочем, снег скоро выпадет.

– Я ехала, чтобы убить тебя, – признается Ада. Без своей куртки, нагана и красной косынки она кажется родной и беззащитной. – Тебя и ее. А увидела и не смогла. Почему?

– Наверное, это любовь.

– Наверное, – соглашается она, слегка прикусывая ладонь. По коже горячими искрами разлетаются мурашки, хочется смеяться, хохотать во все горло, до судорог, до слез на глазах.

– Давай уедем.

– Куда?

– Во Францию, в Париж.

– Почему в Париж?

– Самые красивые женщины живут в Париже.

– Самая красивая женщина находится здесь.

Но Ада серьезна, она и впрямь решила уехать, причем немедленно. Глупенькая, кто их пустит в Париж? Серж смотрел, как она одевается, и готовился к… он и сам не знал, к чему готовится. Ада непредсказуема.

– Вставай, – приказала она, – собирайся. Деньги, драгоценности, векселя… одежда. Много не бери, поедем верхом и быстро.

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. Я не хочу умирать в этой стране, Серж Хованский. Ты не представляешь, что творится вокруг… настоящее безумие.

– Где ты была?

– Далеко, Серж, очень далеко, – она на секунду останавливается, в глазах печаль и что-то еще, непонятное и неприятное, похожее на заживающую рану с розовой кожей и капельками гноя. Взмах ресниц и в глазах пустота, ни печали, ни раны, одна бестолковая синева.

– Серж, нужно спешить.

Он не понимает, зачем. Зачем спешить, куда спешить? Бросить дом? Поместье? Стефанию? Ада выслушивает возражения молча, и Серж теряется, он не привык к молчанию, Ада ведь была веселой, открытой, а теперь? Гражданка Адоева украла чужое лицо и пытается обмануть Сержа.

– Значит, ты хочешь остаться? – Голос тоже чужой, холодный, как первый снег и февральская вода, и злой. – Значит, ты остаешься здесь, в этом доме, с этой женщиной, которая носит имя и титул графини Хованской?

– Да. Ада, я… я не могу бросить, не могу уехать вот так, в никуда.

– Тогда тебя повесят. Или расстреляют. Я еще не решила.

– Повесят? – Серж удивлен, но не испуган, происходящее казалось нереальным, слишком нереальным, чтобы поверить. Это очередной сон, старый, знакомый сон, лишь слегка измененный. А снам нельзя верить.

– Повесят, – подтверждает гражданка Адаева, заправляя рубаху в брюки, – как эксплуататоров и врагов народа. Буржуев, которые пили кровь простых крестьян.

– Кровь?

– Кровью и потом народным были воздвигнуты эти хоромы.

Кожаная куртка броней легла на ее плечи.

– Кровью и потом народным заработано состояние. – Красная косынка прикрыла волосы. – Кровью и потом…

– Замолчи!

– Ты это мне говоришь? – Белые руки, нежные руки гладят наган, Серж не в силах отвести взгляд от этой невозможной картины. Оружие в ее руках? – Ты, враг народа, угнетатель, сатрап… ты приказываешь мне замолчать?

– Ада…

– Гражданка Адоева, гражданин граф. Приговором народного собрания вы и ваша супруга приговариваетесь к смертной казни через… повешение.

Наган, обиженный, что честь прервать жизнь врага народа и сатрапа доверена не ему, а пошлой, старой веревке, тускнеет. Повешение… до чего позорно. Через повешение казнят убийц, предателей, бунтовщиков и революционеров, дворянин же в праве рассчитывать на расстрел. Пуля в сердце – благородно и красиво, расстрел не требует мешка на голову и шаткой табуретки под ногам, расстрел позволяет посмотреть палачу в глаза и умереть, не дрыгая ногами в воздухе.

– Молчишь?

– Ты же приказала.

– Ты всегда делаешь то, что тебе приказывают. – Ада печально качает головой, превращаясь из суровой гражданки в обычную женщину. Ада садится рядом, обнимает ладонями его руки и тихонько вздыхает.

– Послушай меня, милый Серж. Я ведь не прошу многого, только послушай. Ты умрешь завтра на рассвете, вернее, уже сегодня, до восхода солнца осталось всего несколько часов. Мешок на шею, душный, пыльный мешок, а поверх него веревка. В твоем доме отыщется веревка? Впрочем, не важно. Я не хочу убивать тебя, Серж. Я люблю тебя, всегда любила и продолжаю любить, но, если мы не уедем сейчас, ты обречен. Я пришла выполнить приказ и, если не выполню, то всегда отыщется тот, кто менее щепетилен, он убьет тебя, а потом и меня. Люди привыкли к смерти, научились убивать не глядя, не думая, не боясь ни Бога, ни власти.

– Зачем?

– Зачем я все это рассказываю? Чтобы ты понял. Здесь нельзя оставаться, в России началась революция, самая великая из всех революций, которые когда-либо потрясали мир. Грядет время крови, слабые погибнут раньше, сильные позже, останутся лишь те, кто сумеет притвориться достаточно беспомощным, чтобы его не тронули. Я обречена, и ты обречен, но, в отличие от тебя, я не собираюсь идти на казнь с гордо поднятой головой. Я уеду.

– Куда?

– Во Францию. – Ада блаженно щурится. – Представь себе Париж, узкие улочки, кафе под открытым небом, воркующие голуби и цветы в маленьких горшочках, жареные каштаны и устрицы с лимонным соком… Там никому не будет дела до того, кем ты был раньше… Там новая жизнь, замечательная, свободная ото всех обязательств, клятв и имен. Мы сможем поженится, и я рожу тебе ребенка. Сына. Наследника. У него будут каштановые кудри и голубые глаза… Я тебе не говорила? У тебя есть дочь, наверное, есть, ее пришлось отдать в приют, поскольку у меня не было ни денег, ни жилья, ни еды, ничего не было. Я не хотела расставаться с ней, но со мной она бы умерла. Это был сложный выбор, но я его сделала.

– Ада…

– Прошлый раз ты бросил меня, Серж. А твоя мать вышвырнула меня из дома. На следующий же день после свадьбы, пока ты спал с молодой супругой в супружеской постели, освященной и благословенной, она заявилась в сопровождении пятерых слуг. Вернее даже не слуг, наемных бандитов, где она их только нашла? И подарила им меня. Хочешь, расскажу, как я жила все эти годы? Чем зарабатывала? Николай сделал меня своей любовницей, иногда бил, иногда дарил платки и платья, заставлял воровать и порой подсовывал богатым людям в качестве любовницы, чтобы я могла посмотреть дом. Я донесла на него и Николая повесили. Это был самый счастливый день в моей жизни… Знаешь, я мечтала вернуться к тебе, мечтала отомстить за все унижения и брошенного ребенка. Радовалась, когда представляла, как ты будешь умолять о пощаде, но не смогла. Я не могу убить тебя, Серж Хованский. Я люблю тебя, ты говоришь, что тоже меня любишь, так зачем притворятся? Есть шанс, неужели мы не воспользуемся? Неужели жизнь со мной настолько противна тебе?

– А Стефания?

– Ей придется умереть. Ей не будет больно, обещаю. Но она умрет в любом случае, тебе нужно лишь выбрать между веревкой и ядом. Это очень хороший яд, Серж. Мне его подарила одна цыганка. – На ладони Ады лежит пузырек, круглый, смешной пузырек из белого стекла, сквозь которое просвечивает коричневая жидкость.

– Одна капля и человек заболевает, болезнь длится долго, очень долго, но это лишь отсрочка, смерть придет, она всегда приходит за теми, кто от нее прячется. Две капли и… болезнь более стремительная. Три – долгий-долгий сон. Четыре – мгновенная смерть. Больно не будет…

Она зачарованно смотрела на склянку с ядом и морщила брови, точно раздумывала: выбросить опасную игрушку подальше или же сохранить на будущее. Она сильно изменилась, Ада Адоева, если предлагает такое. И он, Серж Хованский, тоже изменился. Он думает, он выбирает, он мечтает о Париже, кафе, голубях и этой женщине рядом. Навсегда, пока смерть не разлучит…

Смерть лежит на ладони, улыбаясь коричневым глазом.

– Решай, Серж.

Он решил, вернее, решился, ибо само решение было принято еще в ту минуту, когда на пороге его дома снова появилась она, красавица-Ада, гражданка Адаева.

Четыре капли в стакан с молоком, и кусок белого хлеба рядом. Ада сама отнесла угощение и выглядела при этом довольной, почти счастливой, словно исполнилась самая большая мечта ее жизни. Серж счастья не разделял, он действовал словно во сне: быстрые сборы – теплая одежда, деньги, драгоценности Стефании, кое-что из еды – оседланные лошади, грязь под копытами и долгая дорога впереди.

Серж старался не думать о брошенном имении и жене. Ада стоила предательства, Ада стоила целого мира. Ах, если бы он понял это раньше.

Если бы прошлое можно было изменить.

Творец

Как всегда, не обошлось без мелких, но отнимающих кучу времени проблем. Сначала возникли проблемы с заменой: Инга не подошла, в ней, конечно, и рост, и стать, и даже определенное сходство с Ксаной имелось, но кожа… отвратительно смуглая, прожаренная солярием, да и разрез глаз другой, а это заметят.

Пришлось тратить время, ехать в «л’Этуаль» и лично смотреть каталоги, вроде бы нашел нужный типаж, так гадкая девица, словно нарочно, чтобы позлить Аронова, вчера сходила в парикмахерскую и теперь щеголяла угольно черными волосами. Это было невыносимо – осветлить, снова осветлить, потом покрасить, и снова осветлить. В конечном итоге, оттенок все равно другой получился, ему не хватало глубины и изысканности, но Лехин прав – никто сильно присматриваться не будет, во всяком случае к волосам. Другое дело лицо, вот тут пришлось постараться – толстый слой грима, и кожа обретает необходимую белизну, а глаза станут чуть уже, и при этом будет казаться, будто они вытянуты к вискам.

Сам Аронов, конечно же, в два счета раскусил бы обман, но среди толпы сплетников, что соберется вечером, вряд ли отыщется человек, который обратит внимание на детали. Они хотят увидеть лицо Химеры, они его увидят.

Но где же, черт побери, Ксана? Не то, чтобы Аронов волновался, скорее он был зол. Своим отсутствием Ксана затягивала процесс перевоплощения, Ник-Ник конечно помнил образ Химеры в мельчайших деталях, но помнил его таким, каким создал, а Ксана уже успела обжить его, привнести что-то свое, и поэтому без Ксаны завершить перевоплощение было невозможно.

Девушку-подделку звали Олесей – Ник-Ник моментально переименовал ее в Лисс – и к своей роли она отнеслась со всей возможной ответственностью, да и вообще на редкость исполнительная девчонка, не ноет, вопросами глупыми не мучает, да и вообще молчит большей частью.

Голос – еще одно слабое место, у Химеры глубокое сопрано, а у Лисс – детский альт, этакий птичий щебет, а не голос, а это плохо, очень плохо… ну да можно будет придумать что-нибудь про ангину там, больное горло или охватившее девушку волнение.

Чушь, конечно, чем дальше, тем больше Аронов сомневался в успехе этой затеи. Слишком разные девушки, слишком… у Лисс ни капли огня в глазах, одна овечья покорность, плюс руки толстоваты, шея чересчур короткая, а губы тонкие…

Тому же в подвале неоконченный портрет, а это плохая примета, очень плохая. Портрет – неотъемлемая часть проекта, свидетельство очередной победы Аронова, а теперь получается, что победы не было? Нет, портрет Ник-Ник обязательно допишет, Ксана не откажется попозировать еще несколько дней, да и куда ей деваться-то?

Ник-Ник испытывал нечто, вроде угрызений совести, – все-таки Ксана ему жизнь спасла, ну да и он ведь сдержал слово, сделал из нее звезду, и в конечном итоге, он не виноват, что звезда эта горела недолго. А что до остального… Аронов заплатит, он не жадный.

А уже завтра в доме поселится Анжи, милая девочка, мать у нее, правда, стервозная, все допытывалась, сколько ей заплатят за работу, но ради Анжи Аронов был готов иногда – впрочем, не слишком часто – встречаться и с ее мамашей.

– Эй, есть кто дома? – Веселый бас Ивана нарушил спокойное течение мыслей. Аронов поморщился, ну как можно быть таким шумным?

– Эльвира, ангел мой, а ты все хорошеешь… А где Никуша? Чего там Лехин орал, чтоб…

Что ответила Эльвира, Аронов не слышал, а Иван уже добрался до кабинета.

– Ну, Великий и Прекрасный, твой раб приветствует тебя…

– Уже набрался. – Ник-Ник ощутил острый укол раздражения, он искренне не понимал, как можно с таким небрежением относиться к себе. Впрочем, чего еще ждать от Ивана, Шереву крупно повезло, но этот слабак не сумел даже воспользоваться этим везением, все растранжирил, и славу, и деньги, и связи, и имя в конце концов. Да он больше двух лет не снимается, а ведь мог бы, мог…

– Не вини слабого за слабость его, не ругай слепого за слепоту…

– Освободи меня, ради Бога, от своих стишков, вон, девушке почитай, ей понравится.

Только сейчас Иван заметил Лисс.

– Оба-на, а это что за чудо? Что за клон недоделанный?

Даже под слоем грима было заметно, как вспыхнули щеки девушки, явно оскорбленной выпадом Шерева.

– Ты чего, Никуша, на солнце перегрелся? У тебя одна такая есть, так зачем вторая? К тому же классом пониже… Халтуришь, Аронов, ой халтуришь…

– Заткнись. Где Ксана?

– Внизу. Она же девушка воспитанная, не то, что я, без приглашения в кабинеты вламываться не умеет. Так чего случилось?

– Ксану позови, – велел Аронов, рассказывать два раза одно и то же он не собирался, да и вообще рассказывать. – А Эльвире вели принести газету, которую она мне утром показывала, там сам увидишь, что случилось.

Химера

Славка – козел. Урод. Падаль. Скотина. Муфлон безрогий!

Он же обещал… две недели срока дал, а сам… Как он мог со мной так поступить? Эта газета, эта статья, как такое вообще возможно? Я читала, перечитывала, как когда-то в детстве, когда хотела заучить текст наизусть, а спину жег внимательный, наполненный притворным сочувствием взгляд Эльвиры.

Она радовалась, а я не находила в себе сил даже на то, чтобы разозлится. Я была медузой, прозрачным куском желе, способным лишь на то, чтобы дрожать.

Эгинеев вчера сказал, что я не смогу вечно прятаться за маской Химеры, и пророчество сбылось. Странно, но сейчас я была благодарна Эгинееву за вчерашнее. Маленькое предательство послужило своеобразной защитой от предательства большого, как прививка в детстве.

Глупо думать о прививках в тот момент, когда жизнь рушится.

Аронов предупредил, что «л’Этуаль» разрывает контракт со мной, что Лисс – тощая особа с блеклыми глазами – на один вечер станет Химерой, и это будет последнее появление Химеры на людях, но я пока могу пожить у Аронова, недолго: неделю или две, потому что ему нужно закончить портрет.

Что ж, спасибо и на этом.

– Не переживай, подруга. Хочешь, я ему морду набью? – Предложил Иван, и я в который раз поразилась, насколько умело Шерев играет, не знай я о его маленькой тайне, решила бы, что он пьян.

Аронов велел сидеть смирно, так ему удобнее сравнивать меня с Лисс. Интересно, как ее зовут по паспорту? Алиса? Скорее всего, но она гордится новым именем, смотрит на меня с нескрываемой радостью, всем своим видом демонстрируя готовность к подвигу. Подумаешь, один раз снять маску, это не сложно. Но и в маске Лисс на меня не похожа, и Шерев не удержался от замечания:

– Халтура.

– Заткнись, – рявкнул Аронов. Он злился и я понимала эту злость: столько труда, столько денег, столько сил и все рухнуло потому, что один козел не сумел удержать язык за зубами.

Славку я убью, еще не знаю, как, но убью обязательно.

– Так, ты Ксана иди, отдыхай, из дома чтобы ни шагу, понятно?

– Понятно.

– А мы еще поработаем.

Оставшись наедине с собой, я расплакалась, а что, теперь можно поплакать вволю, теперь никто не станет ругать за красные от слез глаза, теперь всем будет наплевать и на мои глаза, и на кожу, и на загар, да и вообще на такого человека, как Шафранова Оксана. Ну и пусть, я сильная, пореву дня два, еще с неделю пострадаю об упущенных возможностях, а потом…

А потом меня убьют. Как Айшу, Юкку, Анну и остальных, и что-то подсказывало, что убьют именно меня, а не дублершу-Лисс. От этой мысли стало холодно и по-настоящему страшно.

– Можно? – Иван зашел, не дожидаясь разрешения. – Ревешь?

– Реву, – отрицать очевидное было глупо.

– Да ладно, это ж не конец жизни. – Он плюхнулся на кровать и неловко погладил меня по голове. Утешает, только этот жест вызвал лишь новый поток слез, а холодный комок страха в груди разросся до невероятных размеров.

– Ты это… Короче, я тут подумал, что в доме боятся нечего. Даже если Аронов… ну, ты понимаешь, о чем я… в общем, если даже он – это он, то вряд ли он осмелится тронуть тебя в своем собственном доме. Тут и Эльвира, и шофер, и вообще народу навалом, а бояться надо, когда он тебя отсюда выгонит. Но только все равно не бойся, я тебя спрячу. Ты ведь не другие, те не верили, думали у меня белая горячка, а ты веришь, значит, мы его уделаем.

Его оптимизм мне не понравился, а идея, что в доме Аронова безопасно, показалась надуманной. Конечно, если убийца – Аронов, то совершать преступление в собственном доме он не станет, ведь это привлечет к его особе ненужное внимание. Но если это не Аронов, если убийце плевать на внимание, тогда что?

– Сегодня я буду тут, и ночевать тоже. Никуша считает, что такого алкоголика, как я, нужно спрятать, а то еще сболтну прессе что-нибудь не то. Завтра, конечно, придется ехать вместе с этой дурой… Не понимаю, на что они с Лехиным надеются, за километр же видно, что она – это не ты. Подделка, к тому же грубая. Ненавижу вранье. Короче, пару часов без меня ты уж как-нибудь продержишься, а там видно будет.

– Спасибо тебе.

– Да не за что. – Иван поцеловал меня в макушку. – Все, девочка, я пошел к Аронову, а ты отдыхай. И плакать не надо, оно того не стоит.

Может, и не стоит, но я все равно поревела от души, даже Эльвира, принесшая ужин, обеспокоилась и предложила валерьянки. Кроме нее и Шерева, который заглядывал каждый час, больше никому не было до меня дела.

И наступила ночь – беспокойная темнота, наполненная незнакомыми звуками и мятыми сновидениями – а за ней утро, день и, наконец, вечер. Я даже нашла в себе силы спуститься вниз: должна же я увидеть ту, что отобрала маску.

– Ксана пришла пожелать удачи? – Изумился Аронов. – Не волнуйся, девочка, все получится, никто ни о чем не узнает.

Интересно, кому были адресованы эти слова, мне или Лисс? До чего же неприятно видеть свою маску на чужом лице, траурное платье – черное кружево на белом атласе и скорбные слезы речного жемчуга – смотрится великолепно, будто сшито специально для нее. Хотя платье мое, я мерила его когда-то, атлас скользкий, а кружево, там, где ему удается коснуться кожи, колючее, еще к платью прилагаются неудобные перчатки и белые шелковые туфельки…

К горлу снова подобрался тугой комок из слез.

– Ну, пожелай нам удачи, – попросил Ник-Ник.

Я только махнула рукой. Они вышли, такие уверенные, красивые, а Иван, обернувшись на пороге, тихо произнес:

– Ничего не бойся, я скоро вернусь.

Дневник одного безумца.

Все, назад дороги нет, я видел газеты – в кои-то веки в них правда, а значит, время пришло. Я еще не знаю, когда: сегодня или завтра, но знаю, что скоро. Я успею, Августа.

Я придумал красивую смерть, чтобы помнили, чтобы никто не усомнился, что убийца – Арамис. Маша желает убрать и его, и скорее всего убьет, в ее теле живут демоны разрушения, но мне все равно. Главное, уничтожить его имя, саму память о нем. Я хочу, чтобы каждый человек в этой стране узнал правду. Арамис – убийца.

Мне немного страшно, Августа, в сотый, тысячный раз перебираю весь мой план, ищу недостатки и не нахожу, но страх не отступает. Не смерти боюсь, пред ней я беззащитен, – неудачи, того, что ему снова удастся сохранить лицо, точнее ту отвратительную маску лицемерной добродетели, которая давно уже стало его лицом.

Наверное, это последнее мое письмо к тебе, чувствую, время убегает сквозь пальцы, и потому спешу. Сегодня Маша отнесет мои письма к нему. Письма и бутылку коньяку, приправленного ее любимым ядом.

А завтра все случится.

Или послезавтра. Но ждать осталось недолго, скоро мы увидимся, непременно увидимся. Я люблю тебя, Августа, и всегда любил, прости меня.

Твой несостоявшийся герой.

Якут

Ночь прошла в кошмаре, Эгинеев не мог думать ни о чем, кроме этого распроклятого «сейшна». Он почти вживую видел жадную до крови толпу, томящуюся ожиданием невиданного доселе развлечения, и Ксану, которой уготована роль жертвы. Ксана снимет маску, у нее не будет иного выхода, а толпа бездельников, убедившись, что их обманули, разорвет обманщицу в клочья.

До реального убийства дело, конечно, не дойдет, но… Эгинеева не отпускало ощущение приближающейся катастрофы. А Верочка веселилась, она обзвонила всех своих подруг, перемерила добрый десяток платьев и долго сетовала, что ее доходы не позволяют одеваться в приличных магазинах. Верочкин супруг благоразумно убрался из дому, сославшись на срочную работу, и весь поток стенаний-сомнений и возмущения пришлось выдерживать Эгинееву.

Он выдержал, потому как был занят собственными мыслями и даже согласился надеть костюм. А пистолет пришлось оставить дома, на «сейшны» не пускают с пистолетами.

Это было самое странное мероприятие, на котором доводилось бывать Эгинееву. Огромный зал, расставленные у стен столы с выпивкой и закусками и оглушительная музыка.

– Правда, тут классно?! – Проорала на ухо Верочка. – Сейчас все потусуются слегка, потом само мероприятие, а потом снова сюда, чтобы, значит, обсудить, и по домам.

– А ты откуда знаешь? – Разговаривать сквозь музыку было неудобно, в горле моментально запершило, и Эгинеев схватил со стола ближайший стакан, и отхлебнув теплой минералки, повторил вопрос.

– Всегда так. – Верочка осматривала зал взглядом профессионального охотника. – Подпоить хотят, чтобы народ легче реагировал. Ну да расслабься, это ненадолго, сейчас все соберутся, и сам увидишь. Ну в общем, я пошла.

Верочка чувствовала себя здесь, как рыба в воде. Эгинеев некоторое время наблюдал за ней: вот подошла к солидной упакованной в бархат даме, перебросилась парой фраз и перешла к лохматому типу в рваных джинсах. От типа – к девушке с проколотой нижней губой, потом к седовласому господину в элегантном костюме…

– За дамой следите? – Поинтересовался Лехин. Откуда он появился, Эгинеев не заметил. Выглядел Марат Сергеевич как всегда безупречно – костюм, галстук, прическа, даже выражение лица сегодня какое-то торжественное, такое обычно бывает у гостей на свадьбе.

– Это сестра. – Зачем-то объяснил Эгинеев.

– Симпатичная. Вы не находите, что здесь слишком уж шумно?

Кэнчээри кивнул, разговаривать в этом звуковом хаосе было совершенно невозможно, а поговорить с Лехиным нужно, очень нужно. Поэтому, когда Марат Сергеевич предложил пройти «в место, более подходящее для беседы», Эгинеев охотно согласился.

– Ох, не люблю подобные мероприятия, – признался Лехин, промокая носовым платком вспотевший лоб. Закуток, куда привел Марат Сергеевич, по-видимому, являлся чьим-то кабинетом: выключенный компьютер, заваленный бумагами стол, фотография рыжего карапуза, приклеенная к монитору, и керамическая кружка с собачьей мордой. Почти домашний уют, Эгинееву даже неудобно стало, но Лехин на чужой территории чувствовал себя свободно, значит, знал, куда вел.

– Шум, гам и куча бездельников, желающих выпить на халяву… Нет, нет, это я не про вас. С вами я сам хотел побеседовать, но все дела, понимаете… расписание такое, что к концу дня собственное имя забываешь. Признаться, очень рад, что вы сами позвонили и заглянули. Хотел спросить, как продвигается расследование? Нашли уже убийцу?

– Почти.

– Да что вы говорите! – Восхитился Лехин. – А я, признаться, и не рассчитывал. Эх, зря у нас милицию ругают, такое мертвое дело, а вы раскрыли.

Похвала была приятна, но в искренность ее Эгинеев не поверил.

– А у нас вот, неприятности, одни завистники кругом… клеветники… напишут невесть чего, а нам потом расхлебывай. Я, конечно, с самого начала был против этой затеи с маской, к чему прятки, если заранее понятно, что когда-нибудь лицо придется открыть. Уж лучше с самого начала, а то деньги вложены, а проект, считайте, умер, кому она интересна будет, если тайну раскрыть. А не раскрывать – так обманщиками назовут, скажут, что уродину… прости господи… в модели толкали. Вот и приходится изворачиваться… Так значит, уже знаете, кто убийца?

– Догадываемся. – Эгинееву не хотелось распространяться на эту тему, потому как не было уверенности, что господин Лехин отнесется к догадке серьезно. Скорее уж решит, что капитан с ума сошел. Положение спас телефон, и Кэнчээри, извинившись, вышел в коридор.

– Эгинеев? До тебя дозвонится, что до Смольного во время революции, – Олег был весел, либо ему удалось что-то узнать, либо просто успел опрокинуть пару кружек пива, и теперь все проблемы были по колено.

– Ну?

– Что «ну», никогда твой Шерев не учился в той школе.

– Что? – Эгинеев готов был услышать, что угодно, но только не это.

– Не учился, говорю! – Проорал Олег. – Нету такого в списках! Не значится!

– Ладно, спасибо.

– Пожалуйста! Ты там аккуратнее отдыхай, а то совсем оглохнешь. – Олег отключился, а Кэнчээри еще некоторое время стоял в коридоре, пытаясь переварить полученную только что информацию. Его стройная, изящная, как Эйфелева башня, теория, рушилась прямо на глазах. Если Шерев не учился в Ряжино, то значит…

Значит у него не было мотива.

А у кого был?

В коридор вышел Лехин и, постучав пальцем по циферблату, заметил:

– Время. Если вы не против, перенесем наш разговор, а то, знаете ли, не хотелось бы пропускать представление. Да и вам, я думаю, будет полезно поглядеть.