За семь лет и один месяц до…

Наверное, матушка была права, титул ко многому обязывал, но…

Но с Адой, смешливой, веселой, красивой, похожей на солнечный зайчик Адой, Серж забывал обо всем: матушкиных наказах, титуле, долге перед потомками и войне. Самое главное, он забывал о войне и хромом солдате, вытесненном из снов милой улыбкой Ады. Теперь Серж засыпал с мыслью о ней и просыпался, радуясь новому дню, новой возможности увидеть ее.

Была, конечно, Сетфания, претендовавшая на роль графини Хованской, и сделанное предложение – черт, он совершенно не помнит, когда и при каких обстоятельствах делал это самое предложение – и обязательства, и обстоятельства, и подготовка к свадьбе, но… но, право слово, это все мелочи. Серж видел лишь Аду, Серж жил мыслью о ней. Серж жаждал заполучить ее себе и впадал в бешенство от одной мысли, что Ада может достаться другому. Ни за что и никогда.

Их любовь продолжалась не долго, Серж хорошо помнил каждый месяц: сентябрь с летящими по воздуху паутинками, яблоками, медом и букетами из кленовых листьев. Октябрь с первыми заморозками, от которых у Ады румянились щеки, и седеющими лугами. И строгий ноябрь с холодным ветром и мерзлыми лужами.

Ада прекрасно ездила верхом и Серж под молчаливое неодобрение матери подарил ей лошадь. Теперь они могли встречаться тайно, вдали от досужих сплетников и завистливых взглядов. В охотничьем домике было тепло и уютно, даже когда наступил ноябрь с его дождями, сыростью и мокрым снегом на ночь.

– Я так тебя люблю, что самой страшно, – признается Ада. По обнаженному телу скользят тени, волосы бескрайним золотым морем растекаются по простыням, в глазах отражается огонь, медвежья шкура на полу и Серж. Он не отвечает, он не знает, что ответить, чтобы не нарушить этот нечаянный покой. Он готов лежать, просто лежать рядом с ней, кожей впитывая тепло ее тела.

– Если ты меня предашь, я умру.

– Ада…

– Пообещай, что никогда меня не оставишь.

– Обещаю.

Она улыбается и жмурится от счастья, и Серж счастлив вместе с ней. Вместе с ней легко быть счастливым.

– Скоро Рождество…

– Что тебе подарить?

– На Рождество?

– На Рождество.

– Сердце, – отвечает она, не задумываясь, – подари мне свое сердце, только, чур, насовсем.

Серж смеется. Господи, какое же она чудо, золото, наряды, дом… он как-то хотел подарить Адочке дом, не в Москве, не в Петрограде, всего-навсего в Уртинске, что в пяти верстах от поместья, но матушка воспротивилась. Матушка ненавидела Аду. Все в доме ненавидели Аду, а она жила, не замечая этой ненависти, она была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на других.

В имение Серж вернулся затемно. С неба сыпался настоящий снег, легкие, крупные хлопья, и на душе от первого снега и любви было легко и счастливо. Душа жаждала полета, вверх, к небу, к богу и ангелам. Жаль, что не с кем поделится этим всепоглощающим счастьем. Дом встречал темными окнами и покоем. Спят уже.

Господи, как люди могут спать, когда идет первый снег и небо похоже на взбитую перину?

– Сережа, ты ли это?

Матушка? Час поздний, а она не спит? Неужто случилось что-то?

– Я.

– Подойди ко мне, Сережа.

Случилось. Точно что-то случилось? Неужели, снова война? Снова грязные окопы, тупые солдаты, мерзлая земля и соловьиный пересвист пуль? Только не война, пожалуйста, он не хочет возвращаться ТУДА. Он только-только научился спать. И жить. А Ада? Как он может возвращаться на фронт, когда у него есть Ада? Мать была странно-ласковой и говорила нарочно тихим тоном, словно с больным. Или обреченным? Именно из-за этого тона, который так не вязался с обликом матушки, Серж не сразу понял, о чем она говорит, а, поняв, не поверил.

– Что?

– Я говорю, Сережа, ты должен расстаться с этой девицей.

– Адой?

– Адой. – Матушка сморщилась, словно рюмку нехорошей водки выпила. – Ты должен с ней расстаться, сынок.

– Почему? – Большей нелепости Серж и представить не мог. Расстаться с Адой? Да он скорее умрет, чем расстанется с ней. Нет, не так: расставшись с ней он умрет всенепременно.

– Серж твой роман слишком затянулся. Твое имя и имя этой… этой девицы! Если бы ты знал, какие сплетни о вас ходят… У меня сердце кровью обливается, когда я вижу, что она с тобой делает. Серж, ты ведешь себя непотребно. Ты совершенно забыл, кто ты есть! О своем долге, о том, что значит имя Хованских. Ты готов растоптать это имя в угоду какой-то смазливой девчонке, поведение которой я даже обсуждать не стану.

– Я женюсь.

– Конечно, ты женишься, сразу после Рождества. Если, конечно, твоя невеста не передумает, что, кстати, весьма и весьма возможно. С чего бы девушке благородной терпеть подобное к себе отношение? Ты не стесняясь ни людей, ни Бога живешь в похоти и разврате с непотребной девицей, в то время как твоя невеста вынуждена ждать, когда же вы, Серж, натешитесь и соизволите вспомнить о той, которой обещали любовь и защиту. – Голос графини Хованской проникал прямо в череп, слова-шипы, слова-пули, а снаружи снег падает, в охотничьем домике горит огонь, можно лежать, любуясь рыжими лохмами, и ни о чем не думать. В охотничьем домике спит Ада. Его Ада.

– Я женюсь на Аде.

– На ком? На этой девке? На распутнице, до венчания вступившей в связь с мужчиной?! На безродной нищей потаскухе?! На змее, обманувшей доверие сестры? Стефания глаза выплакала от горя. Бедняжка выехать не может, поскольку вокруг только и разговоров, что о тебе и этой девке! А я говорила, я предупреждала и Стефанию, и Ефросинью, что эта, прости господи, родственница добра не принесет! Взгляд у нее змеиный, а ты, сын, не видишь. Ты ослеплен ею! Но ты должен остановится. Отошли ее.

Серж молчал. Отослать Аду ради того, чтобы успокоить сплетников? Добровольно расстаться с солнцем? Жениться на Стефании? Толстоватой, неуклюжей, громогласной Стефании? Что у нее есть, у Стефании? Имя? Род, достаточно знатный, чтобы не было стыдно взять ее в жены? Мифическое достоинство, которое якобы утратила Ада? Приданое? Мать смотрит с гневом и печалью, мать считает его больным, а, между тем, он здоров, более здоров, чем когда бы то ни было, но все достоинства Стефании меркнут перед красотою Ады.

– Я знаю, о чем ты думаешь, сын. Да, ты можешь расторгнуть помолвку со Стефанией и, полагаю, у нее хватит сил, чтобы пережить и этот позор. Возможно, когда-нибудь тебе простят сей необдуманный шаг. Но женитьбы на любовнице не простят никогда и ни при каких обстоятельствах. Путь в общество будет закрыт и для тебя, и для нее, ни одна благородная дама не падет столь низко, чтобы находится в одном доме с гулящей девкой. Балы, клубы, скачки, театр, балет, выезды в столицу… Все будет закрыто, причем не только для тебя и нее, но и для ваших детей. Твои друзья отвернуться от тебя, приятели разнесут новость о позоре по всей России, двери домов, где еще недавно тебя принимали с распростертыми объятиями, закроются, и само имя Хованских будет забыто, вычеркнуто, вымарано, втоптано в грязь. И втоптано тобою!

– И пусть.

– Пусть? Пусть?! Твои предки кровью заработали право на это имя! А ты вот так просто швыряешь его в грязь?! Нет, Серж, так не будет. Ты женишься на Стефании и отошлешь свою девку прочь, или же я прилюдно от тебя отрекусь. Выбирай: либо мать, либо похотливая девка, которых в твоей жизни будет много.

Наверное, если бы Серж проявил настойчивость, наверное, если бы он нашел слова, чтобы рассказать об Аде и своей неправильной, запрещенной любви, то…

Он струсил. Отступил, прикрываясь щитом долга и длинной вереницей славных предков, которые обязывали хранить славное имя Хованских. Серж убеждал себя, что уступка – временная, да, он женится на Стефании, но Аду, Аду он не бросит. Просто… просто пока отошлет в одно из дальних поместий, чтобы успокоить мать. Что же касается Стефании, то… она достаточно благоразумна, чтобы не мешать супругу жить. Он не станет ограничивать свободу жены, пусть делает, что хочет, а он вернется к Аде, поселится в Охотничьем домике и будет наблюдать за огнем, золотым морем ее волос и снегом, что похож на пух…

Главное, чтобы Ада поняла, главное, чтобы согласилась.

Химера

В черепе непостижимым образом уместилась вселенная вместе со звездами, кометами и черными дырами. Вселенной было тесно, она давила на кости черепа и моя голова раскалывалась от боли.

– Ну же, милая, – сказала одна из черных дыр, – открой глазки!

Лица коснулось что-то холодное и мокрое, Вселенная тут же исчезла, но голос остался, очень знакомый голос…

– Не надо притворяться, я знаю, что ты не спишь. Посмотри на меня.

Противиться голосу было невозможно, и я послушно открыла глаза, о чем моментально пожалела – яркий свет ударил по вискам. Кажется, я застонала.

– Больно? Потерпи, боль скоро пройдет. Хочешь водички?

Не дожидаясь ответа, Иван приложил к губам горлышко бутылки, я глотнула и закашлялась: холодные пузырьки газа ударили в нос.

– Какая же ты неаккуратная, – укорил Иван. – Если не хотела пить, то нужно было сказать, а теперь облилась вся.

– Это ты?

– Глупый вопрос, конечно же, я – это я. А остальное не важно.

Я попыталась сесть, но обнаружила, что не могу пошевелиться.

– Прости, но во избежание разного рода недоразумений мне пришлось принять кое-какие меры. Тебе удобно?

Мне было неудобно, мне было страшно, я готова была поверить во все, что угодно, но… только не Иван… Он утешал меня, он носил меня на руках, вытирал слезы и бинтовал разрезанные стеклом ноги. Он сочинял стихи и обещал разобраться со Славкой. Он не дал мне умереть и теперь собирался убить.

– Ну, успокойся, – Иван ласково погладил меня по голове. – Не надо плакать. И кричать не надо, все равно ведь никого нет, а если будешь дергаться – поранишься, это больно.

Я лежала на гладкой, скользкой и холодной поверхности, в шею впивались твердые бугорки непонятного происхождения. Руки были сложены на груди, как у покойника, запястья связаны широким скотчем, а локти – веревкой. Она же пересекала живот – колючие волокна забрались под свитер и неприятно царапали кожу – колени и крепко охватывала щиколотки.

Все-таки я попробовала вырваться. Бесполезно, только расцарапала живот о веревку и едва не вывихнула руки. Иван же некоторое время молча наблюдал за моими попытками, потом ему надоело и он легонько – просто, чтобы продемонстрировать силу – шлепнул меня по губам.

– Успокойся, а то повредишь зеркало, Ник-Ник потом расстроится. Кстати, он опаздывает, что очень, очень плохо.

– Зеркало? – Я, склонив голову на бок, убедилась, что мир окончательно сошел с ума. Гладкая поверхность, на которой я лежала, была зеркалом, тем самым драгоценным Зеркалом Химеры, которое так любил Аронов.

– Странно, да? – И присев сбоку, так, чтобы я его видела, Иван продекламировал:

Сумасшествие, форменное сумасшествие. Ослепительно яркий – Аронов позаботился, чтобы в мастерской стояли самые мощные лампы – свет сверху, снизу бесконечная чернота зеркала, которую я ощущаю кожей даже через плотную ткань джинсов, сбоку – свихнувшийся поэт, он же убийца, а в голове тупая боль, пульсирующая в такт словам. Зато страх прошел, действительно, чего боятся, если не далее как позавчера я сама хотела умереть. Иван лишь исполнит мое желание.

Побыстрей бы, лежать холодно, неудобно, да и конечности затекать начали.

– Аронов что-то задерживается, – пробормотал Иван.

– А нам нужен?

– Ну конечно, как же без него?

Действительно, как без Аронова?

– Ты не волнуйся, больно не будет, я постараюсь. Она не одобрит, если тебе будет больно. Зато потом тебя никто не тронет, о мертвых либо хорошо, либо ничего… Знаешь, руки болят, пока эту штуковину перевернул… хорошо, тут своя система, блоки, противовесы и все такое, Аронов любит с ним поиграть, ну а я только воспользовался, хотя руки все равно болят. Ну а ты чего молчишь? Хочешь спросить, почему я это делаю? Хочешь, по глазам вижу. Вам всем интересно, вам всем кажется, что я поступаю несправедливо, между тем никто из вас, ни одна тварь не удосужилась подумать над тем, что есть справедливость. Воздаяние. Да воздастся каждому по заслугам его… кажется, так в библии сказано? Я прав? Молчишь… хорошо, что молчишь, не люблю, когда меня перебивают. – Иван присел рядом и, взяв двумя пальцами подбородок, легонько сжал. – И девы томной взгляд печален, а время негою скользя, пчелою злою лики жалит, туманом заросла стезя к реке невинности… Не бойся, умирать не страшно, страшно, когда мертвые на тебя смотрят. Жить гораздо страшнее, жить, осознавая приближение смерти, каждый час, каждую минуту, каждый проклятый день, это мука, адская мука, к которой меня приговорили без моего на то согласия. Умереть я не боюсь, не в этом дело, дело в справедливости, в воздаянии, чтобы каждому по делам его. Не понимаешь? Я объясню, во всяком случае, постараюсь, дело запутанное, так что слушай внимательно. Внимательно, девочка, очень внимательно…

Он оседлал стул и, опершись руками на спинку, принялся раскачиваться, в этой картине было нечто ненормальное… хотя, какая к черту норма.

– Тридцать два года назад… давно, правда? Целая вечность потерянного времени… так вот, целую вечность назад в маленьком подмосковном городке жил был мальчик. Это был самый обыкновенный мальчик, который любил маму, папу и дедушку Ленина, мечтал стать пионером, а потом комсомольцем и полететь в космос. Таких мальчиков было много, и все они учились в школе, единственной в этом долбанном городе школе, тоже, кстати, самой обыкновенной. Десять классов, три завуча и директриса с выкрашенными в рыжий цвет волосами. Я до сих пор помню ее дикую прическу, представляешь? Она красила волосы хной, потом взбивала их в высокую башню и заливала лаком «Прелесть», а в результате на голове получался этакий шлем из волос, похожих на проволоку. А однажды я случайно – честное слово, случайно – увидел, как она снимает весь этот ужас. Парик, представь себе, наша директриса носила парик. Но мы отвлеклись, солнце мое. Итак, мальчик учился в третьем классе, когда произошло невероятное событие – в третий «А» привели новенькую. Ты помнишь, каково это было быть новеньким в классе? Все смотрят, перешептываются, а ты гадаешь, согласятся с тобой дружить или же объявят бойкот. С Августой дружить отказались, она была слишком хороша для того обыкновенного городка, в котором жил мальчик. Дочь дипломата, а это почти то же самое, что дочь Господа бога, только в Бога тогда не верили. Ну да я не об этом. Папочка Августы, наверное, сделал что-то очень нехорошее, если его выгнали из дипкорпуса, но мальчик меньше всего думал о родителях Августы. Сама она казалась чудом, мальчик никогда прежде не видел таких девчонок: тоненькая, бледненькая с золотыми косами и серыми глазами, от ее взгляда у него начинала кружиться голова, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мальчик очень захотел подружиться с новенькой и ему удалось. Они возвращались домой вместе и он нес ее портфель, не обращая внимания на глупые дразнилки. Ты помнишь, как в школе называли тех, кто вместе гулял?

– Тили-тили-тесто, жених и невеста…

– Правильно. Жених и невеста. Говорят, в таком возрасте возможна лишь дружба, но это ложь, мальчик уже тогда любил Августу, и с каждым годом любовь становилась все сильнее. Но видишь ли в чем дело, она его не любила. В то время, далекое, страшное время его никто не любил. Смеялись, все кругом только и делали, что смеялись над Ванькой Тютечкиным. Представляешь, как весело было жить с такой фамилией? Про кличку я вообще молчу, Тютя. Или жирдяй. Я ведь некрасивым был: толстый, прыщавый, потел постоянно и к тому же заикался. Представляешь?

– Нет. – Совершенно искренне ответила я.

– А я не забыл, каждый раз, видя собственное отражение в зеркале, я вспоминаю его, Тютю. Он был слабым, беспомощным и жутко трусливым, и в классе об этом знали. Сделать гадость Тюте считалось хорошим тоном, а я терпел, долго терпел, пока… впрочем, об этом потом. А сейчас, пока наш гостеприимный хозяин спешит домой, чтобы поучаствовать в представлении, мы с тобой подготовим декорации. Все ведь должно выглядеть достоверно.

В руке Ивана появился нож.

– Что ты собираешься делать?

– Ничего такого, – поспешил успокоить он. – Больно не будет, просто обнаженная женщина на зеркале выглядит куда уместнее одетой. А разрезанная одежда произведет дополнительное впечатление. Знаешь, я ведь всегда хотел стать режиссером, но возможности не было.

Иван с поразительной сноровкой освободил меня от одежды, при этом не повредив ни одной веревки.

– У тебя красивое тело.

– Спасибо.

– Это не комплемент, это констатация факта. Я совершенно не умею говорить комплементы, потому что это – ложь, а врать я не люблю. Холодно? – Иван накинул на меня бархатную портьеру, которая раньше укрывала зеркало. – Потерпи, скоро все закончится. Мне очень жаль, что придется тебя убить, просто иначе ничего не выйдет. Кстати, кажется, у нас гости, я отлучусь, чтобы встретить, а ты пока отдохни. А это на всякий случай.

Широкая полоса скотча закрыла рот.