За семь с половиной лет до…

Серж был не просто увлечен, он был повержен, очарован, пленен красотой Ады, он жаждал новых встреч и, забыв про приличия, этикет и невесту, преследовал Аду. Матушка пыталась образумить его, но, стоило увидеть синие-синие глаза и золотую косу, как все слова, обещания и иже с ними, вылетали из головы. Глупо обещать то, чего не в состоянии выполнить.

Серж готов был примирится с присутствием в поместье Стефании – матушка настояла, ведь в Петербурге, переименованном в Петроград, небезопасно, матушка и старуха Ефросинья, опекунша Стефании, в четыре глаза следили за Сержем. А ему было наплевать. Пусть следят, пусть делают что угодно, лишь бы не мешали.

Его влюбленность списали на "последствия тяжкого ранения", к ней относились примерно так же, как к чахотке, пытались лечить отварами, разговорами и молитвами, не особо надеясь на удачу. Отвары Серж выливал, разговоры терпеливо сносил, молитвы же и вовсе не беспокоили.

Но когда Аду, его Аду, его солнышко, попытались услать прочь из поместья, Серж воспротивился. Был скандал. Ефросинья плевала слюной и злобой, потрясала сухими кулаками, призывая проклятья на голову "неблагодарной твари, добра не помнящей", матушка молчала, но Серж по глазам видел: она с готовностью присоединилась бы к травле. Стефания… Стефания, сославшись на плохое самочувствие, заперлась в комнате. Стефание хотела выйти замуж и стать графиней, потому она благоразумно держалась в стороне от скандала.

Закончилось тем, что Серж увез Аду. Взял и увез, недалеко, в охотничий домик, маленький, но весьма и весьма удобный. Всю дорогу Ада молчала, прижимая к груди баул с вещами, коих набралось совсем немного, а в домике, увидев холодный камин, грубоватую мебель и затянутое пылью окно, расплакалась.

Видеть ее слезы было невыносимо. Серж утешал, он плохо умел утешать женщин, он говорил что-то о будущем, о погоде, о том, что все наладится и здесь недалеко озеро. Он обещал быть с ней всегда и навеки и вообще не возвращаться домой, а потом, когда слова иссякли, поцеловал.

Ее губы пахли корицей.

На поцелуй Ада ответила пощечиной и Серж, не задумываясь, поцеловал еще и руку. Маленькую, почти детскую ладошку, прохладную и чуть изуродованную мозолями. Они пройдут, обязательно пройдут, эти руки больше никогда не оскорбит работа.

– Значит, вот для чего вы меня привезли? – Она больше не плачет, взгляд внимательный, слегка отчужденный, но Серж пробьется через это отчуждение.

– И кем я буду? Любовницей? Игрушкой? А потом что?

– Когда потом?

– Когда наиграетесь. Передадите другому или просто вон вышвырнете?

– Ты не игрушка, ты… ты мое благословение…

– Ах, граф, оставьте ваши комплименты для тех, кто сумеет их оценить, я же – девушка необразованная, совсем неподходящая пара для вашего сиятельства…

– Это мне решать.

– Вам ли, Серж? Порой решения уже приняты, а нам остается лишь выполнять…

И все-таки он победил, эта победа казалась Сержу самой важной в истории человечества, куда там Александру Македонскому, куда великому Ганнибалу, адмиралу Нельсону, Суворову, Кутузову и иже с ними, Ада Адоева была милее и желаннее всех городов, крепостей и империй вместе взятых. Ада Адоева отныне и навеки принадлежала ему.

Серж был пьян и счастлив, Ада… Ада молчала.

Даже когда он засобирался домой – постоянно жить в охотничьем домике Серж не собирался – она не сказала ни слова. Но само ее молчание Серж принимал как знак согласия.

Иначе и быть не может.

Якут

– Значит, вас интересуют дела давно минувших дней? – Поинтересовался Лехин. – Ваня Тютечкин? С чего бы? Хотя, догадываюсь, подозреваете его. Глупость, господин капитан, полнейшая глупость, потому как Ванечка органически не способен на поступок. Он только кажется этаким суперменом, на самом же деле, как был куском желе, так им и остался, упаковка другая, а содержимое то же. Кстати, ваша сестра мне понравилась, настырная особа, далеко пойдет.

Верочка осталась по другую сторону запертой двери и в другое время Эгинеев думал бы лишь об ожидающем его скандале, но сейчас и Верочка, и скандалы отошли на второй план.

Иван Тютечкин… Другая фамилия, с одной стороны, ход совершенно официальный, информация лежит на поверхности, с другой получается, что Иван Шерев никогда не учился в одной школе с Августой Подберезинской.

– Знаете, какая у Вани кличка была? Тютя. Он-то прошлое вспоминать не любит, ну да и понятно, кому охота помнить о времени, когда о тебя вытирали ноги? Ваня у нас все эти вечера памяти, встречи выпускников игнорирует. Детские комплексы… Знаете, это теперь я понимаю, что ничего плохого нам Иван не сделал, он был тихим, даже робким, в глаза не лез, ну а для нас его робость была дополнительным стимулом. Приятно пнуть, того, кто дрожит. Сколько же в нас было звериного? До сих пор вспоминать стыдно, а ведь я когда-то считал травлю забавной, мы с Ароновым придумывали разные «шутки», которые поднимали наш авторитет в глазах одноклассников. Единственным человеком в классе, кто сочувствовал Тюте, была Августа.

– Подберезинская?

– Она самая. Знаете, нехорошо так говорить, но та история с самоубийством, и сделала из Ваньки человека.

– Расскажите, – попросил Эгинеев.

– Да, собственно говоря, и рассказывать особо нечего. Августа сочувствовала Ваньке, они, наверное, класса с пятого дружили, я уже не помню, факт, что давно. Она вообще девочкой романтичной была, а Ванька стихи писал. Розы-мимозы, любовь-вновь и все такое. Ходил за ней по пятам, как собака, а она не гнала, жалела, это уже потом, когда роман с Ником случился, она с Ванькой разбежалась. Классе в седьмом, перед самым выпуском, к нам в школу комиссия должна была приехать, ну и чтобы потрясти проверяющих, решили поставить спектакль, «Три мушкетера» – наша классная млела от Дюма, ну и мы, естественно, не возражали. Августе досталась роль Констанции, ух и разозлилась же Машка!

– Какая Машка?

– Была у нас одна… первая красавица класса, еще та стервозина, она сама на роль рассчитывала, а отдали Августе. Я Арамисом был.

– Вы? – Признаться, Эгинеев удивился, Марат Сергеевич казался ему чересчур невыразительным для такой роли.

– Я. Я ведь раньше посимпатичнее был, гитара, длинные волосы, сигарета в зубах…

– А Аронов?

– д’Артаньян. На меньшее он бы не согласился. Ну а Тютя у нас за режиссера, роли ему не досталось, но классная настояла, чтобы Ванечка принял участие, вот он и принимал, ходил да ныл. Естественно, никто его нытье не слушал, режиссера-Тютю просто посылали куда подальше. Ну да это не интересно, основное действие разворачивалось не на сцене. Не скажу, что Аронов так уж сразу влюбился в Августу, но, как бы это выразится, они стали ближе, мы вместе гуляли, кино там, пляж, мороженое, естественно, Тюте в нашей компании места не нашлось, а Августа оказалась своим человеком. Полноценный роман вспыхнул в выпускном классе, даже чуть раньше, летом я на море ездил, а когда вернулся, все уже шептались, будто Аронов и Августа скоро поженятся, потому как он ее… скомпрометировал. – На серых щеках Марата Сергеевича появился стыдливый румянец, словно разговор зашел о чем-то неприличном. Эгинеев ждал продолжения истории, нельзя сказать, что ожидание давалось ему легко – он до сих пор не знал, что с Оксаной – но сведения были чрезвычайно важными, да и права на ошибку у Эгинеева не было.

– Слухи в основном Машка распускала, даже как-то заявила, что своим развратным поведением Августа порочит образ комсомолки и потому из комсомола Подберезинскую нужно исключить. Сейчас это кажется смешным, а тогда было проблемой, ну да до исключения дело не дошло. Хотя, положа руку на сердце, лучше бы ее исключили, но не… – Лехин запнулся.

– Убили. – Подсказал Кэнчээри.

– Что?

– Вы хотели сказать «убили».

– Это было самоубийством. Они с Ароновым поссорились, у Ника любовь прошла, он вообще ветреный парень, а Августа продолжала за ним бегать. Я не знаю, что там произошло, потому как ни Аронов, ни Ванька на эту тему разговаривать не хотят, а я не спрашиваю, зачем ворошить прошлое?

– И все-таки?

– Ну… Были экзамены, все волновались, но сдали, кажется, только Августа не пришла. Да, точно, ее классная очень волновалась, что Августа не пришла, я хорошо это помню. Она домой звонила, но не дозвонилась и Ваньку отправила, а мы отмечать пошли, хорошо отметили, а на следующий день мне Аронов звонит и говорит, будто Августа умерла. Отравилась. Вот и все.

– Все?

– Не совсем, был еще один эпизод. Ванька на похоронах истерику устроил, начал орать, что, дескать, никакое это не самоубийство, но его быстро успокоили. А скоро и дело закрыли, мы разъехались и в следующий раз встретились уже в Москве. Я Ивана и не узнал, настолько он изменился. Для меня это вообще шоком было, что наш Тютя превратился в человека. Их с Ароновым в армию забрали, а я по состоянию здоровья не прошел, хотя это, наверное, не важно.

Важно, еще как важно, теперь все стало на свои места, осталось уточнить маленькую, просто таки крохотную деталь.

– А не знаете, случайно, где служил Иван?

– Честно? Не знаю, он как-то обмолвился про Афган, но я не поверил, наш Ваня любил приврать. Афган… Кому он, жирный, там нужен был? Ну что, я на все ваши вопросы ответил или еще имеются?

– Имеются. Скажите, где настоящая девушка?

– Чего? – Лехин посмотрел на Кэнчээри со странной смесью удивления и жалости, как на тяжело больного. Действительно, вопрос прозвучал несколько глупо.

– Та девушка, которая сняла сегодня маску – она ведь ненастоящая Химера. Не отрицайте, я точно знаю, и хотел бы услышать, где в данный момент находится та, что носила эту маску раньше. Я понятно излагаю?

– Вполне. – Марат Сергеевич помрачнел и некоторое время молчал, видимо, раздумывая, стоит ли посвящать «господина капитана» в тайны «л’Этуали». – Надеюсь, вы понимаете, что данная информация является коммерческой тайной, и в случае разглашения мы подадим на вас в суд?

– Разглашать я не собираюсь.

– Вы, возможно, и не собираетесь, но ваша сестра?

– Она не в курсе.

– Хорошо… И плохо, что вы в курсе. Вот с самого начала мне эта затея не нравилась, но Аронова не переубедишь, он же как танк, если чего решил, то вперед, вперед и только вперед. И что в результате? Мы терпим убытки, и того и гляди, вся эта пишущая братия догадается о подставе, и тогда нам мало не покажется. А ему всегда нравилось водить толпу за нос, вечно, найдет какую-нибудь убогую и давай из нее звезду лепить, Творцом себя считает, а это – кощунство.

– Где Оксана?

– У Ника, где ж еще. У него дом большой, поживет, пока страсти утихнут.

– А потом?

– Потом? Господи, да потом пусть делает, что хочет! Надеюсь, теперь все?

– Последний вопрос. Кому принадлежит «л’Этуаль»?

Лехин вздохнул. Лехин густо покраснел.

– И до этого докопались, да? Аронову, Ивану и мне. Когда Ник предложил расширяться, то денег пришлось у Ваньки взять, нам не хватало. Тогда нормально получилось, Ванька нас еще и пропиарил, а теперь, что спился, так в очередной раз доказал, что слабак. Живет на дивиденды и…

Разглагольствования Лехина прервал стук в дверь.

– Да!

– Марат Сергеевич? Вы тут? – В кабинет вошла девушка, выдававшая себя за Химеру, увидев, что Лехин в кабинете не один, девушка растерялась.

– Чего тебе, говори.

– Но…

– Говори, это… свои.

– Марат Сергеевич, тут такое дело… Все куда-то пропали, Иван напился и я его в туалете заперла, а Ник-Ник сказал, что ему срочно уехать надо и чтобы я вас нашла, потому что вы должны до конца тут быть, а одной мне ходить не надо и…

– А Ник-Ник не сказал, куда ему уехать надо? – Поинтересовался Эгинеев, чувствуя, как из-под ног уходит земля. Неужели, опоздал?

– Домой. – Ответила девица. – У него что-то там разбили, вот и поехал.

Творец

Дом тонул в вязкой зимней темноте. Аронов выругался – ведь просил же не выключать подсветку, как теперь до дверей добраться, если темнота такая, что хоть глаз выколи. Все Эльвира с ее экономией. Уволить, завтра же всех уволить. Недоглядели, допустили, чтобы его Зеркало разбилось. Как же он будет теперь, без него, без отражений, без смутных силуэтов в глубине, которые потом обретали плоть, превращаясь в удивительные наряды. Аронова называли гением, но гением был не он, а Зеркало.

В самом доме было еще темнее, чем на улице, Аронов нащупал выключатель и зажмурился – привыкшим к темноте глазам резкий свет был неприятен.

Ксана, Ксана… как она могла… Неужели, специально?

Ну конечно, сразу следовало догадаться, что Ксана будет мстить. Женщины, они все такие. А он глупец, доверился, оставил в своем доме, наедине с величайшим сокровищем.

Ник-Ник медлил, нужно спуститься в мастерскую, но что если она и вправду убила Зеркало? Что если на полу лежит груда черных осколков, а со стены скалится пустая рама? Пока он не увидел этот кошмар собственными глазами, можно предаваться заблуждению, что Лисс ошиблась, неправильно услышала или неправильно передала услышанное, что Ксана разбила зеркало, но какое-то другое, мало ли зеркал в доме?

А вот и дверь в подвал, десять ступенек и он узнает правду, какой бы горькой она ни была. Ник-Ник ладонью вытер вспотевшую шею – так он ни волновался со времени показа первой своей коллекции. В груди снова противно заныло, и Аронов, понимая, что промедление лишь затягивает муку, нажал на ручку, но дверь открылась секундой раньше.

– Здравствуй, Ник! – Весело произнес Иван. – Приехал все-таки! А у нас уже все готово. Да ты не стесняйся, проходи, только, пожалуйста, без глупостей.

Аронов не видел ни лестницы, ведущей вниз, ни гладких ступенек, ни знаменитой улыбки Шерева, все внимание было сосредоточено на маленьком, казавшимся в широкой лапе Ивана игрушечным, пистолете.

Тяжесть в груди сворачивалась в тугой комок боли.

Химера

Он и вправду вернулся очень быстро. Я пыталась кричать, но залепленные скотчем губы не пропускали крик. Я пыталась вырваться, но веревки держали крепко. Я пыталась освободить хотя бы запястья, но проклятый скотч не растянулся даже на миллиметр.

– А вот и мы! – Объявил Иван. – Я же говорил, что соскучиться не успеешь. Ник, твое место вон там. Да, правильно, садись на стул. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты положил руки на подлокотники. Вот так, молодец. Дергаться не пытайся, выстрелить я все равно успею.

Наверное, на месте Аронова я бы попыталась дернуться, но он покорно выполнил все требования Ивана и сидел спокойно. Хоть бы пнул, что ли? Шерев же быстро обездвижил пленника, примотав запястья Ник-Ника к подлокотникам, а ноги к ножкам стула.

Дурацкая, однако, ситуация. Ладно, я попалась, но Аронов-то что здесь делает? Сколь помнится, в данный момент он должен мило улыбаться журналистам и объяснять концепцию образа.

Лежать на Зеркале было чертовски неудобно, вспотевшая кожа скользила по гладкой поверхности, я почему-то съезжала вниз – наверное, Иван не удосужился выровнять импровизированный алтарь – и веревки пребольно впивались в тело. Чувствую, после этого приключения придется лечить царапины. Хотя нет, после этого приключения все мои царапины аккуратно замажут специальным гримом, и буду лежать в гробу как живая. Следующие несколько секунд я отчаянно боролась с приступом истерического смеха. Сейчас убивать будут, а мне смешно. Вот смешно и все. Я представила, как по-дурацки это все со стороны выглядит: голая женщина, лежащая на зеркале, точно жареный поросенок на подносе, только яблока в зубах и не хватает. Или свечей вокруг, тогда точно получится сцена из какого-нибудь ужастика. А Аронову отведена роль благородного героя. Но благородства в нем хватает лишь на то, чтобы сидеть с видом батюшки-царя, попавшего в грязные лапы революционеров. О том, чтобы освободится от пут, в неравном бою одолеть маньяка и спасти невинную… ну почти невинную девицу и речи не идет.

Смех клокотал в груди, но широкая лента скотча, намертво залепившая мне губы, не давала ему просочится наружу. И хорошо, что не давала, у меня истерика, а Иван решит, что я над ним смеюсь, маньяки, я слышала, очень мнительны.

– Итак, все актеры в сборе, пожалуй, начнем? – Иван стал так, чтобы я могла видеть и его, и Аронова. – Наверное, убеждать вас в том, что я нормален и полностью осознаю свои действия не стоит, вы не психиатры, не судьи и даже не присяжные. Вы – подсудимые. Вот Никуша, например, уже все понял, поэтому и молчит. Ник слишком гордый, чтобы разговаривать с Тютей, Ник слишком умный, чтобы позволить обмануть себя, Ник у нас вообще гений. Все об этом знают, правда? А я знаю еще кое-что. Ник у нас не только гений, но и убийца.

Аронов лишь фыркнул и отвернулся.

– Да, да, милая моя девочка, твой разлюбезный Аронов убийца и вор.

– Ложь! – Ник-Ника все-таки проняло.

– Неужели? Напомнить тебе кое о чем? Белый шелк мне лижет пальцы, скользкий зверь во сне урчит, шелестят чужие пяльца, Норна старая молчит… или вот еще. Черным бархатом в глазах полыхает ночь, эту осень, этот страх мне не превозмочь. На крови рисую сон с рыжею травой, и колокольный плачет звон…

– Я не крал ее стихи! – Перебил Аронов.

– Конечно, зачем тебе стихи, ты же не поэт, ты – художник и украл рисунки. Никто не знал, что Августа рисовала, так ведь? Она стеснялась, потому что считала свои творения глупостью, да и остальные были совершенно согласны с такой трактовкой. Конечно, в то время приветствовали конкретику, а к тем, кто осмеливался выйти за рамки, относились, мягко говоря, со снисхождением.

– И что ты хочешь сказать?

– Ты видел ее работы, ты украл их, пользовался и выдавал за свои. Ты захотел не денег, но всемирной славы. Я знаю, сейчас ты скажешь, что работал, и я верю. Ты всегда умел работать, Аронов, если надо, готов был сутками сидеть, но, видишь ли, тут такое дело – одним сидением ничего не добьешься, и даже талант не всегда спасает. Зачем талант, если нету идеи, опорной точки, главной мысли или образа, не знаю, какая трактовка тебе ближе. И крал ты не сами рисунки – на них некому было предъявить права, крал ты образы, созданные Августой.

– Глупость! Да, она рисовала. Да у меня хранятся эти рисунки, если тебе так надо, можешь забрать их, это всего-навсего рисунки шестнадцатилетней девчонки и ничего более!

– Неужели?

– Ну… – Аронов вдруг смутился. – Вероятно, что какие-то отдельные детали… случайно… от совпадений никто не застрахован.

– Ложь, ложь и еще одна ложь. Ты много врешь, Аронов, самому не противно? А ведь из-за них, из-за твоих чертовых образов все и началось. Августа умерла, и мне даже почти удалось смириться с потерей. Я жил и радовался, хотя вся моя жизнь была одним большим заблуждением. А потом однажды понял, что мое существование похоже на заменитель сахара, вроде бы сладко, да все равно не то. Слава, деньги, женщины… один сплошной обман. Деньги и слава дают ощущение вседозволенности, позволяют почувствовать себя кем-то сродни Богу, а женщины… они всегда готовы поддержать твою ложь, потому что им тоже хочется славы и денег. Августа была не такой. Она единственная любила меня таким, каким я был на самом деле. И представь, однажды я увидел ее!

– Невозможно!

– Возможно, Аронов, возможно. Ты-то должен понимать, что любое творение несет в себе отпечаток своего создателя, истинного создателя! В той, укутанной в кружево, дурочке жила Августа. Улыбка, кожа, запах… невозможно объяснить. Отпечаток пальца автора на картине, вот что это было. Элиз… красивое имя, почти такое же красивое, как Августа. А привел ее ко мне ты. Вот это был удар.

– Ты убил ее!

– Нет, Ник, не убивал, во всяком случае, ее. В то время я пребывал в растерянности, понимая, что должен как-то восстановить справедливость, но не зная, как. Ее смерть была знаком, но я предпочел проигнорировать этот знак, и тогда Господь послал мне второй.

– Смерть Анны?

– Да. И мог ли я противиться Ему, Всесильному и Всемогущему? Я был всего лишь орудием в руках Его, ибо сказано в Библии «око за око, зуб за зуб», руками моими Он свершал не месть, но справедливость.

– И тебе не жаль было?

– Кого? Их? А ты, разве ты, Великий Аронов, испытывал жалость к кому-либо? Разве ты не знал, какая судьба ожидает твой очередной Проект? Разве ты внял голосу разума, остановился? Нет, ты, уверовав в собственную исключительность, находил все новых жертв. Смерть сохранит совершенство, разве не твои слова? На твоих руках та же кровь, что и на моих.

Если закрыть глаза, то можно представить, что все это мне снится, такой вот странный страшный сон, но наступит утро и все вернется на круги своя.

– Тебе даже нравилось, что они умирают. Признайся, ты же радовался, зная, что твое творение не попадет в чужие руки? Молчишь. Молчать просто.

– Почему ты решил признаться именно теперь? – Тихо спросил Аронов, он как-то осунулся, позеленел, но странное дело, жалости к нему я не испытывала.

– Такова судьба. Ты же веришь в судьбу, Аронов?

Творец

Верил ли он в судьбу? Странный вопрос, конечно же верил, и судьбы всю жизнь благоволила к Николасу Аронову, лаской отвечая на веру. А теперь вдруг отвернулась, но это временно, конечно же временно. В глубине души Ник-Ник был уверен, что Шерев не причинит ему вреда. Попугает немного и отпустит, нужно лишь подыграть.

Ну конечно же, в этом все дело, у Ивана белая горячка и он думает, что играет роль. Правда, надо сказать, очень неприятную роль, обзывать Аронова вором… глупость какая, да Ник-Ник в жизни не опустился бы до подобной мерзости. Вор… Ну да, вместе с Зеркалом ему достались рисунки Августы, и по странному капризу Ник-Ник их не выбросил, но это же ни о чем не говорит. Да те рисунки и рисунками-то назвать сложно, пятна какие-то, только сумасшедший способен увидеть в этих пятнах смысл, а Аронов, в отличие от некоторых, нормален.

Скорей бы закончилось это дурацкое представление, сидеть жутко неудобно, да и костюм помялся. А если на светлой ткани от скотча пятна останутся? Отвратительно. Аронов терпеть не мог испорченных вещей.

– Однажды я поддался жалости, сказал себе «она все равно мертва, так зачем же убивать ее еще раз». Иногда я восхищался твоей ловкостью Аронов, взять существо, лишенное души, и сотворить из него ангела…

– Юкка?

– Юкка. Маленькая наркоманка с черными глазами, она столь трогательно смотрелась в сшитых тобой нарядах, что сердце замирало от восторга и боли. Ты заставил людей поклоняться той, кого в другом случае они бы презирали. Я следил, я ждал, что обман раскроется, но увы, тебе вновь повезло. А Юкка жила, долго, с каждым днем скатываясь все ниже. Я был рядом с ней, я утешал ее деньгами, когда ей не хватало на дозу, я рассказывал ей о том, что однажды она станет ангелом, а она не спешила умирать. Однажды она заявила, что не хочет умирать, и попросила денег на лечение. Это было не честно.

– Тебе не противно рассказывать об этом?

– Противно? А тебе, Аронов, не противно спрашивать меня? Вспомни, с какой жадностью ты следил за Айшей, как ты ждал момента ее смерти, чтобы в очередной раз убедится, что ты – гений, настолько гений, что твои творения не способны существовать без тебя. Гордыня – грех!

Гордыня? Да о чем Иван вообще говорит? Все сказанное от первого до последнего слова – ложь. Чтобы он, Николас Аронов, ждал чьей-то смерти? Более того, радовался этой смерти? Неправда. Ему было жаль девушек, более того, Аронов подумывал о том, чтобы уйти на пенсию, Анжи стала бы последним проектом. Кроме того, он ведь искренне полагал, что во всех этих смертях виновато Зеркало. Пусть его назовут суеверным, но Ник-Ник верил, что подобные вещи обладают душой и волей, пусть и не всегда доброй. Зеркало помогало творить, но за любую помощь нужно платить…

А что до девушек, они сами выбрали такую судьбу. Они желали славы, они ее получили, а что произошло дальше – Ник-Ника не касается. Свои обещания он выполнял, и отвечать за чужие грехи не собирался.

Вот только боль в груди разрасталась. Как же здесь жарко… и свет слишком яркий. Яркий и резкий.