За семь с половиной лет до… часть третья

Впервые Серж увидел ее в сентябре года тысяче девятьсот пятнадцатого. Этот сентябрь надолго запал в душу: где-то далеко шла война, безумный мир, расколовшийся на части, подобно мифическому чудовищу пожирал сам себя. Англичане, французы, немцы, турки, русские, сербы… Встреча у города Гумбиннен, грохот пушек, пыль, дым, запах крови и сгоревшего пороха. Славная победа при Франкенау и спустя пару дней поражение при Танненберге. Мазурские болота и Львов, переход через Карпаты и долгие бои на берегах польской речушки Бзура… Известия о победах и поражениях неслись со всех сторон. В основном слухи. Много самых разных слухов, которые хоть как-то скрашивали однообразное существование, слепленное из грязи, болезней, крови и тех, кого нужно убивать.

К лету Серж устал убивать. Он совершенно потерялся между небом, землей и пороховой вонью, он перестал различать своих и чужих, а чужие не перестали. Пуля, краткие минуты беспамятства и долгие – боли, тряская подвода со свежим сеном – Серж зарывался в него лицом, в надежде что ароматы сухих трав очистят, освободят от других, военных запахов, и лазарет.

Ранение позволило вырваться из ада и уехать домой. В поместье было тихо, словно никто и не слышал о войне, и Серж все никак не мог привыкнуть к этой тишине. Рана болела, а во снах он возвращался в грязный окоп и долго о чем-то спорил с хромым солдатом, который отказывался видеть в Серже офицера… Солдат обвинял в трусости, а Серж не знал, что ответить. Он не струсил, он всего лишь устал. И ранен. Но хромой солдат из сна не желал слушать про усталость и раны, солдат требовал… Вот только Серж, как ни силился, не мог вспомнить, чего же требовал солдат.

В поместье же тихо дремал сентябрь, и тонконогие березы щедро сыпали золотом на пока еще зеленую траву, воздух дышал ароматом меда и яблок…

И, когда он впервые увидел Аду, в руках ее была корзина с яблоками, тяжелая, мужчине как поднять, но Ада, упрямо закусив губу, волокла корзину в дом.

– Яблочком угостишь? – Спросил Серж, удивляясь собственному нахальству. Спросил по-французски, но отчего-то не удивился, когда девушка ответила:

– Пожалуйста.

Корзину поставила на ступеньки и красной ладошкой, на которой отпечатался след от плетеной ручки, смахнула со лба пот и прилипший локон. Золотой, как березовые листочки. А глаза голубые и ласковые, брови тонкими дугами, длинные ресницы и синяя жилка на виске. Серж мгновенно влюбился в эту крошечную, синюю жилку, похожую не то на ручей, не то на целую реку. Эта жилка пульсировала в такт сердцу девушки и дышала жизнью. А сама красавица протягивала яблоко, крупное, краснобокое, полное сока и сладкого, яблочного аромата.

– Спасибо.

– На здоровье.

– Как тебя зовут, чудесное созданье?

Она вспыхивает румянцем, и Сержу хочется хохотать от распирающего его счастья, господи, до чего же она хороша, неужто бывают подобные женщины? Или это сон? Но тогда сон хороший, пусть же длится вечно.

– Ада. Ада Адоева.

– Ада Адоева, – повторяет он, не потому, что боится забыть. Просто имя у нее чудесное, самое замечательное на свете имя. – Добрый день, Ада Адоева.

– И вам добрый. – По-французски она говорит чисто, без акцента, значит, образование получила хорошее, а вот платье на ней старое, не единожды чиненное, да и видно, что не по ней шито. Ей бы другой цвет, другой фасон, и засверкает тогда камнем драгоценным…

– Ада! – Матушкин голос, похожий на воронье карканье, разрушил очарование момента. – Ада иди в дом немедленно!

И она ушла, исчезла, словно видение, остался лишь тягучий аромат спелых яблок да краснобокий, сочный плод Евы в руке. Подарок.

– Сереженька, милый мой мальчик, как ты себя чувствуешь? – Маменька сбежала со ступенек с удивительной поспешностью. – Все ли хорошо?

– Вашими молитвами, матушка.

Она зарделась, совсем как Ада.

Ада, кто она такая? Маменька должна знать, она все обо всех знает. Вопрос матушке не понравился, она хмурилась, вздыхала, нервно стучала по ладони веером, и всячески увиливала от ответа. Но Серж был настойчив и, в конце концов, матушка сдалась:

– Это наперсница Стефании, какая-то дальняя родственница, которую они приютили из милости. Совершенно невозможная девица, наглая, непочтительная, дерзкая чересчур. В ее положении следует вести себя иначе.

– Она красивая. – Зачем-то сказал Серж. Матушка нахмурилась еще больше.

– Она – нищая приживалка, надеюсь, мой сын уже достаточно взрослый, чтобы принимать правильные решения.

– Матушка, вы не знаете, о чем говорите.

– Знаю, милый мой Сереженька, в том-то и дело, что знаю. Мужчины падки на красоту, но ты должен думать не только о внешности своей будущей супруги, но и о том, насколько она соответствует титулу. В конце концов, красивое лицо… уйдет. Время безжалостно к женщине, и что тогда останется? Имя? Приданое? Хорошие манеры? Помилуй, Серж, у этой девочки нет ни первого, ни второго, ни третьего.

– Матушка, зачем вы мне все это рассказываете?

– Потому, что хорошо тебя знаю, сын. Помни: имя и титул обязывают ко многому, ты изначально не свободен в своем выборе.

– К чему эти речи?

– Просто я хочу, чтобы ты помнил, кто ты есть, Серж Хованский.

Солнечный зайчик упал на ладонь. Лето прощалось, а сентябрь кружил голову запахом яблок… Серж обожал яблочные пироги с корицей.

Якут

Все произошедшее вспоминалось как сон, жуткий невероятный сон, сложенный из бесконечных темных коридоров, узкой полоски света на ступенях, теплой, почти живой, рукоятки ножа и заскрипевшей невовремя двери.

Кто ж знал, что эта чертова дверь заскрипит. Эгинеев хотел впустить немного света, чтобы глаза привыкли, а вместо этого по натянутым до предела нервам ударил скрип, и тело среагировало единственным доступным ему способом. Эгинеев метнул нож, метнул вслепую – перед глазами долго еще плясали разноцветные пятна – и не промахнулся. Кэнчээри потом долго пытался понять, как это у него получилось непромахнуться.

Получилось. Олег до сих пор под впечатлением ходит и даже запустил сплетню, дескать, Эгинеев – не простой мент, а «самый настоящий бывший спецназовец, который в менты пошел исключительно для того, чтобы мочить разных ублюдков». Доказывать обратное Эгинеев не собирался – обойдутся, может, хоть уважать станут – но сам каждый вечер, засыпая, пытался понять, как же это у него получилось. До сих пор из десяти бросков по мишени набивал максимум восемьдесят балов, результат, конечно, неплохой, но…

Но лезвие пробило височную кость и застряло, ребята говорили, что для того, чтобы вынять нож, пришлось подпиливать кость, но эти подробности Кэнчээри старался забыть. Он сделал то, что должен был сделать, а уж Господь ему помог или Дьявол – дело третье.

С разбитым зеркалом, конечно, нехорошо получилось, но Эгинеев готов был поклясться чем угодно и на чем угодно – он зеркало не трогал. Наверное, просто не выдержала двойного веса, а хозяин разорался. Нет бы спасибо сказать за спасение, сразу в крик. Впрочем, чего еще от такой странной личности, как Аронов, ждать?

Вот Лехин – совсем другое дело, Марат Сергеевич – человек не только обходительный, но и разумный, мигом все понял и партнера своего успокоил. Хотя чего нервничать, подумаешь, зеркало, да на любом рынке таких зеркал немеряно, даже еще лучше.

В общем, история получилась громкая, на взгляд Эгинеева, не привыкшего к славе, чересчур уж громкая, зато начальство заметило, теперь, возможно, майора дадут…

Правда, оставалось еще одно дело… чрезвычайно важное дело, можно сказать, жизненно важное, но Кэнчээри не сомневался, что справится.

Химера

Теперь я знаю: Господь создал боль специально для того, чтобы жизнь стала ярче. Каждый вздох, каждое движение отзывались болью, но я радовалась. Я жила. Жила и дышала. Жила и пила апельсиновый сок – холод, легкая горечь и замечательный желтый цвет. Жила и смотрела в окно – мелкий снег и морозные узоры. Если подышать на стекло, образуется маленький теплый круг, на котором можно написать свое имя. Или что-нибудь еще, например, «я живу», а потом смотреть, как слова медленно зарастают ледяной крупой. Боль – невысокая плата за подобное удовольствие.

Врачи говорят, что скоро и боль пройдет, что ничего серьезного и шрамов не останется, но глубокие раны болят меньше, чем мелкие порезы, такие как у меня, поэтому нужно терпеть. Я терплю, мне даже нравится, нет, не боль, а способность ее испытывать, способность жить.

Правда, скоро меня выпишут и где я буду дальше реализовывать эту самую способность не совсем понятно, но разве это так уж важно? В конечном итоге осталось подземелье, вернусь туда, сделаю ремонт, заработаю денег и… буду жить.

На стекле остались опечатки моих ладоней. Клинику оплатил Лехин, но на этом благотворительность закончилась. Ни у Аронова, ни у Лехина не нашлось времени на то, чтобы навестить меня. Да и если разобраться, то они совсем не обязаны были навещать, я же не родственница, не подруга, я – бывший проект, вещь, о которой в силу сложившихся обстоятельств нельзя просто забыть. Единственными же посетителями были репортеры и милиционеры, право слово, не знаю, кто хуже. Наверное, все-таки репортеры, во всяком случае, следователя не интересовало, испытывала ли я сексуальное возбеждение в тот момент, когда убийца ножом рисовал на моей коже.

Шум в газетах поднялся невероятный, как же, Иван Шерев, заслуженный, уважаемый, обожаемый Иван Шерев и убийца, в это сложно поверить. И люди не верили, газеты пестрели «письмами от читателей», опросами общественного мнения, обещаниями провести «независимое расследование» и выпадами в сторону «прокуратуры, порочащей имя известного человека».

В палату заглянула Элечка, милая девочка и ко мне относится хорошо, мы с ней даже подружились.

– К тебе посетитель.

– Репортер?

– Неа.

– Значит, из милиции.

– Говорит, что из милиции, но… – Элечка скорчила рожицу. – Какой-то он не такой…

Он и в самом деле был не таким, во всяком случае, не таким как я привыкла. Толстый ангоровый свитер придавал Эгинееву сходство с медведем, а круглые очки на носу смотрелись и вовсе потешно.

– Не знала, что у тебя проблемы ос зрением.

Он смутился, покраснел и неловко сунув в руки пакет, пробормотал.

– Это тебе. Здравствуй.

– Здравствуй.

– Вот… решил навестить…

– Я рада. – Чувствовала я себя хуже нету, как-то сразу осознала собственную ущербность и неприякаянность. Пустая палата, ни цветов, ни открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления, ни фруктов, ни журналов, ничего свидетельствующего, что обо мне не забыли.

– А у тебя тут… мило.

– Лехин оплатил.

– А… понятно. Марат Сергеевич в этом плане правильный человек.

– Может быть.

Странный у нас разговор, разговор ни о чем. Эгинеева понимаю, чувство долга и все такое, но потом он уйдет, а мне станет больно, гораздо больнее, чем сейчас, и это будет другая боль, проклятая, ядовитая, вероятно, мне даже покажется, что зря я тогда не спрыгнула, но потом боль уйдет и кощунственная мысль вместе с ней.

Чтобы отвлечься от неправильных мыслей, я заглянула в пакет. Внутри лежала коробка, а в коробке маленькое, в полторы мои ладони, дерево, самое настоящее дерево с толстым, покрытым золотисто-бурой корой стволом, причудливо изогнутыми ветвями и совсем уж крошечными – как только рассмотреть – листочками. Чудо росло в плоском горшке, размером чуть больше пепельницы.

– Что это?

– Бонсай. Я сначала цветы хотел купить, а потом увидел и… – Эгинеев запнулся, не зная, что дальше сказать. Дерево я поставила на тумбочку возле кровати, оно замечательное, такое маленькое и такое настоящее, живое. Но разговор следовало продолжить, и я спросила:

– Как расследование.

– Потихоньку, – Эгнеев поправил съезжающие очки. – Мария Аронова во всем созналась, причем сама, безо всякого давления. Истеричная дамочка. Представляешь, она покаялась даже в том, что убила Августу Подберезинскую, якобы ревновала ее к Лехину и хотела оградить любимого от домогательств.

– Лехину?

– Я сам удивился. Маша твердит, что у Августы роман был именно с Лехиным, а Аронов прикрывал парочку, в принципе, это не так и важно, результат-то один. Маша утверждает, что хотела лишь испугать, что в лаборатории тиатонин не хранили вместе с ядоми и поэтому она не знала, что от одной капли умереть можно, но я не верю. Во всяком случае, Сумочкина она отравила вполне сознательно, и Марата Сергеевича тоже не по ошибке убить хотела. Опять же глупо, если она его любила, то зачем убивать?

– Действительно, зачем? – Теперь мне было интересно, настолько интересно, что жалость к себе исчезла. Эгинеев улыбнулся, чувствует мой интерес.

– Вычислив в Шереве убийцу, Маша не побежала с донесением в милицию, более того, она постаралась использовать ситуацию в собственных интересах. Представь, Шерев убивает Аронова, а виноватым выставляет Лехина, но если Лехин станет все отрицать, а он бы непременно все отрицал, то в деле сыщутся нестыковки, на которые могут обратить внимание. А вот если Лехин умрет, то соответственно ничего отрицать не сможет. Идем дальше. Кому принадлежит «л’Этуаль»?

– Лехину и Аронову.

– Не совсем так, владельцы «л’Этуали» – Лехин, Аронов и Шерев. Теперь смотри – после смерти Аронова его долю наследует супруга, Шерев свою часть так отдаст, Маша в своей власти над ним не сомневалась, а что касается Лехина, то родственников у него нет, поэтому у бывшей супруги были неплохие шансы. Я тебе говорил, что Маша успела побывать замужем сначала за Лехиным, и уж потом за Ароновым?

– Не говорил.

– Еще и с Шеревым когда-то роман крутила…

Эгинеев замолчал и молчание это мне не понравилось.

– А как ты вообще догадался, что это Иван?

– Ну… понимаешь… это вроде озарения… у меня сестра есть…

– Верочка.

– Верочка. Она привет передавала и просила об интервью договорится, но если ты не хочешь, я скажу, что…

– Да ладно, пусть приходит.

Мне показалось или Эгинеев на самом деле вздохнул с облегчением? Наверное, показалось.

– Вот, Верочка однажды сказала, что я всю жизнь притворялся, а на самом деле не такой и меня переклинило.

– Тебя?

– Не важно. – Эгинеев покраснел, а очки окончательно съехали на кончик носа. – Это два опорных слова – притворятся и переклинило. Понимаешь?

– Нет.

– Ну во всех этих убийствах было что-то… ненастоящее. Не знаю, как объяснить. Ну во-первых, они притворялись не-убийствами, несчастный случай, самоубийство и все такое. А во-вторых, антураж поражал. Зеркало, легенда, черная леди, смерть после расторжения контракта… слишком театрально, понимаешь?

– Понимаю.

– Вот, – обрадовался Эгинеев. – И я понял, внезапно вдруг понял и все. А еще слова про переклинило, ну должно было быть что-то вроде толчка, человек жил, жил и вдруг начал убивать, а это неспроста. Я был уверен, что это кто-то из «л’Этуали», кого девушки знали и ничуть не боялись. Кто-то, кто умел хорошо притворятся, а кто сыграет роль лучше профессионального актера? Никто. Я проверил – Иван Шерев никогда и нигде не лечился от алкогольной зависимости, зато… – Кэнчээри замолчал, выдерживая паузу. Нельзя же так!

– Зато у него была опухоль мозга, неоперабельная. Была давно, сначала вроде бы доброкачественная, то есть была, но не росла, а где-то с полгода назад начался рост и по прогнозам врачей жить ему оставалось недолго, вот он и сорвался. Сначала, когда про опухоль услшал, для нормального человека опухоль и смерть – синонимы, он ее вроде как предупреждением считал, этаким намеком от Господа бога. Дескать, пора действовать, а когда болезнь прогрессировать начала, Иван решил пойти ва-банк. Это я так думаю. – Скромно добавил Эгинеев. – Ну, если быть совсем честным, то про опухоль я только теперь узнал, а тогда просто озарило, что больше некому. А еще в интервью он про школу говорил, дескать, они с Ароновым одноклассники, а в самой школе про Шерева не вспомнили. Знаменитого актера и не вспомнили. Это было странно. Ну и еще кой-какие мелочи, к примеру, два года назад Ивана остановил патруль ГАИ, Шерев был пьян, а анализ крови алкоголя не выявил. Это все, конечно, пустяки, но понимаешь, я не знаю, как объяснить, но я просто понял, что убийца – это он. Только я думал, что у меня время есть, он ведь раньше никогда не убивал так быстро, а тут…

– А с признанием что? То, которое вроде бы как Лехин должен был оставить?

– Нашли мы это признание. Ну… интересно, конечно, хотя видно, что больной человек писал, да и понапутал он там, многие детали не соответствуют действительности. Так, например, д’Артаньяном в том спектакле был Аронов, а Лехину досталась роль Арамиса, по всему выходит, что убить должны были Лехина.

– Значит, там неправда?

– Ну почему, в том, что касается убийств – правда, он в деталях рассказал, как и что, поэтому сомнений в виновности Шерева нет, что бы там в газетах ни писали.

– И что теперь будет?

– Ничего, наверное, покричат с пару недель, потом успокоятся, забудут, а лет через пять какой-нибудь молодой да шустрый щелкопер снимет фильм про ужасного маньяка, скрывавшегося под личиной всеми любимного актера. У нас это любят.

– Из тебя вышел бы неплохой предсказатель.

– Стараюсь.

Это его «стараюсь» словно бы закрыло разговор, вроде все ясно, все понятно, и говорить больше не о чем, осталось лишь попрощаться и пожелать друг другу удачи. Хороший финал, дружеский и политкорректный, в современном мире очень заботятся о политкорректности.

– Слушай, тут такое дело… – Эгинеев покосился на запертую дверь, точно опасаясь, что Элечка могла подслушать. – Мне тут отпуск дали, целых две недели, может, съездим куда?

– Куда? – Предложение было настолько неожиданным, что я растерялась. Неужели он не видит, какая я, неужели не понимает, что несмотря на все достижения пластической хирургии, я навсегда останусь такой? Фокус Аронова не удался, Чудовищу никогда не стать Красавицей.

– Ну… не знаю. Тут один товарищ на Камчатку ездил, Долина гейзеров и все такое… говорил, что красиво.

– Значит, на Камчатку? – Меня трясло, то ли от лекарств, то ли от истерического смеха, то ли от страха, что все это окажется очередной шуткой.

– На Камчатку, – подтвердил Эгинеев. – На Швейцарию я пока не заработал. Но если ты не хочешь…

– Хочу! Черт бы тебя побрал, Эгинеев, я хочу на Камчатку, Северный полюс, в жерло Везувия, куда-нибудь подальше…

Крошечное дерево в коричневой пепельнице радостно расправляло листья, именно в этот момент я отчетливо поняла, что все будет хорошо. Иначе просто невозможно.

Творец

Без зеркала было тяжело, без зеркала было невозможно, с ним ушли все те образы, мысли, идеи, с ним ушла сама жизнь. Месть Тюти удалась, только вот за что? Этот вопрос мучил Аронова, день за днем, ночь за ночью, в долгие часы бессонницы и смутные моменты снов он продолжал искать причину.

Августа… Иван говорил про Августу, но ведь у Аронова никогда не было с ней романа, только не с Августой, она слишком уж отличалась от сверстниц, а в то далекое время Аронов был подвержен стереотипам. С Августой встречался Марат, хотя делал это тайно, видите ли родители были против, у Марата отец – директор завода, а мама в Гороно работала, им бы не понравилась связь единственного сына с какой-то там Августой. Зря, конечно, Аронов согласился помочь, но в то время это казалось забавной игрой, и он пропустил момент, когда игра переросла в нечто более серьезное. Августа забеременела она от Марата, а виноватым оказался он, Николас Аронов.

Пустая рама на стене выглядела молчаливым упреком слабости человечьей. Не сохранил, не защитил, не уберег… Как теперь дальше жить? Лехину-то что, бодр, весел, новую точку открыл, на этот раз в Екатеринбурге, уже прибыль подсчитывает. Он всегда умел считать, даже не считать – рассчитывать, шаг за шагом, ход за ходом. Только на этот раз ничего не выйдет, Иван-таки добился своего – «л’Этуаль» умирает. Вероятно, агония будет долгой, продлится не один год, некоторое время можно продержатся на старых идеях, потом на работе молодежи, потом на голом пиаре, но конечный результат предрешен – «л’Этуаль» умрет.

Так стоит ли сопротивляться? Аронов представил все эти разговоры, сплетни на тему, что Великий Ник-Ник выдохся, преисполненные сочувствия советы «тебе нужно отдохнуть» и ложные надежды, озвученные другими. «У тебя еще все впереди».

Позади, все позади, впереди – тихое угасание, возможный раздел «л’Этуали» и попытки Лехина урвать кусок побольше. У него получится, у Лехина всегда все получалось.

Сейчас Марат окружил партнера заботой и вниманием, каждый день звонит, справляется о самочувствии, только Аронов знает настоящую цену этим звонкам. И знает, что Марат с самого начала был во всем этом замешан.

Марат порекомендовал привлечь Ивана к участию в Проекте.

Марат расследовал то покушение, а потом сказал, что это наркоман.

Марат устраивал Ивана лечится от алкоголизма. Алкоголизма, которого никогда не было.

Марат никогда не пил коньяк перед сном, он вообще к этому благородному напитку относился с подозрением.

Марат с легкостью опроверг бы все обвинения, выдав Ивана и Машку.

Марат был умен, чертовски умен, он сумел остаться в стороне, но… проиграл.

Первый раз, когда Аронову посчастливилось выжить – надо будет непременно сказать спасибо этому смешному капитану, вовремя успел. И второй, когда решил, что справится один, без партнера. Будет третий раз. Лехин хотел владеть «л’Этуалю» единолично, но скоро, совсем скоро, Марат узнает, что…

… что Ник-Ник продал свою долю «Ализи», хоть и конкуренты, но толковые ребята, умные и талантливые.

… что Шерев был еще более безумен, чем это представлялось.

… что Шерев по странной прихоти оставил свою долю Ксане.

… и что Ксана совсем не так глупа, как хотелось бы Лехину. Им будет весело вдвоем, а Аронов отдохнет, он ведь заслужил отдых.

В его новом доме соломенная крыша, беленые известью стены, пол из живого дерева, а окна закрываются ставнями. Возможно когда-нибудь Аронов вернется в Москву, но не скоро, он слишком устал, чтобы здесь жить. И комок в груди не спешил растворятся, надо будет пойти к врачу. Говорят, в Италии есть очень хорошие врачи.