За пять минут до… Ада

Сегодня был замечательный день, и вечер выдался тоже замечательным, подходящим, чтобы умереть. Я смотрела в окно, на жемчужно-серое, изысканно-печальное и вместе с тем беззащитное перед наступающей ночью небо. Париж любит ночи, но отчего-то никто не обращает внимания на вечера, такие вот хрупкие, печальные, вечера, когда тени, переплетаясь с остатками света, создают воистину удивительное кружево.

Сегодня вижу его в последний раз. Ванна уже наполнена горячей водой. Две капли лимонного масла, одна бергамота – пусть все будет, как обычно. Лед в ведерке стремительно тает – в комнате жарко, и на бокале выступают капельки влаги. Надеюсь, вкус шампанского не сильно испортится.

Капли, четыре крошечные капли цвета талого меда, растворились без остатка. На вид никаких изменений, разве что цвет чуть темнее… И запах… Миндаль. Следовало выбрать Амаретто, но шампанское люблю больше.

Ныряю в ванну, часть воды выплескивается на пол, теперь скользко будет, впрочем, какая мне разница? Смотрю на крошечные пузырьки внутри бокала и думаю. Снова думаю. Зачем, спрашивается, если все обдумано и передумано тысячу раз, остаться лишь решиться. А это не так-то просто, как казалось раньше. Совсем не просто.

И в Зеркале ничего не отражается. Зеркало презирает слабых. Может, отложить? Не на долго, медлить нельзя, всего на день, один-единственный день, пропитанный ароматом кофе и свежеиспеченных круассанов, скрипучей мелодией старой шарманки, голубиным воркованием и солнечными зайчиками на мостовой. Мне будет их не хватать.

Нет, откладывать дальше невозможно. Сегодня, завтра, послезавтра… а потом что? Медленное увядание? Сочувствие в глазах тех, кто еще вчера завидовал? И мелкая месть Стефании. А она будет мстить, каждый день, каждый час, каждую минуту, и изо дня в день выходки будут становиться все гаже, все подлее, но Стефания никогда не решится на убийство. Во-первых, она труслива и слаба, а во-вторых, вряд ли захочет расстаться с интересной игрушкой.

Даже не знаю, что больше беспокоит.

Вовремя, однако, ее судьба послала, ох как вовремя. Еще один довод в пользу… Говорят, самоубийство – величайший из грехов, но в своей жизни я и так достаточно нагрешила, поздно думать о спасении души, великомученицы из меня не выйдет.

Ни о чем не жалею.

Серж, милый Серж, тяжело ему придется. Господи, что же мы сделали с нашей жизнью? Он ведь так ничего и не понял, ничегошеньки, а я старалась… как я старалась отомстить. Стоило увидеть их там, в доме, таких чистых, таких благородных, таких… далеких от меня, как пришло понимание. Убить недостаточно, смерть – лишь миг, болезненный, возможно, неприятный, но миг. Он пройдет, пройдет и боль.

Скоро сама опробую теорию на практике. В бокале догорают последние пузырьки.

Я не убила Сержа только потому, что хотела отомстить, хотела, чтобы он умирал каждый час, каждый день, долго, из года в год. Я хотела, чтобы он чувствовал то же, что и я. А он ничего не понял.

Алана я выбрала не столько из-за богатства, сколько из-за возраста и внешности. Уродливый муж в отместку за уродливую жену. Алан за Стефанию. Равноценный обмен.

А Серж не понял, мучился от ревности и беспомощности, даже пить начал, но ничего не понял. Жить с Аланом было невыносимо и я предложила убийство. Грех? Пускай, не жалею о нем. Мы снова были вместе, но… но теперь он не имел права коснуться меня. Боги наказали Тантала, а я – Сержа Холованского, а он снова не понял.

Слабый, слабый милый Серж… Видела, какими глазами он смотрел на склянку с ядом. Неужели, решится? Хотя, какая теперь разница? В пузырьке чай, тот же коричневый цвет, зажатый в толстых стенах аптекарской склянки.

Ах, Азиза, вот твой подарок пригодился и мне.

Завтра Серж воссоединится со своей драгоценной супругой, это будет достойное завершение моей мести. Он будет жить с той, верность которой поклялся хранить, будет жить в нищете, лишенный Родины, имени, денег, всего того, на что променял мою любовь.

Поймет ли?

Не знаю.

Господи, зачем я все это делала? Зачем? Я же сама страдала, сама сходила с ума от ревности и страха, что Серж не выдержит, бросит меня ради какой-нибудь красавицы-парижанки.

Его беда в его слабости, моя – в неумении прощать.

Теперь я понимаю, многое понимаю, но поздно… В письме Алан рассказывал про путь в вечность, про то, что, если умереть, глядя в Зеркало Химеры, то душа останется в нем до тех пор, пока не переселится в новое тело. Алан умер.

И я умру, скоро, совсем скоро.

Вода остывает, кожа на подушечках пальцев некрасиво сморщилась, а запах лимона стал мягче, слабее, к тому моменту, как меня обнаружат, он совсем исчезнет. Жаль.

Догадается хоть кто-нибудь? Вряд ли. Обследование проходило в Швейцарии, все знают, что в Швейцарии самые надежные банки, самый вкусный шоколад и самые умелые врачи. Именитые и знаменитые, в любой момент готовые совершить чудо, были бы деньги.

Деньги есть, а чудо не состоялось, что было подтверждено повторным обследованием, уже в Англии. Я ездила туда, чтобы убедится: приговор вынесен правильно и обжалованию не подлежит.

Нет, вру, была надежда, что именитые и знаменитые ошиблись. И я бредила с этой надеждой, как когда-то глупая пятнадцатилетняя девочка Ада бредила любовью красавца графа, Сержа Хованского. Я несколько часов кряду рассматривала бумагу с приговором, любовалась, как некогда любовалась медным сердечком, которое обмануло. Оно и сейчас со мной, красивая деталь красивого спектакля.

В Англии диагноз подтвердился.

У моей болезни вычурное имя, за которым скрывается долгое, печальное увядание, щедро приправленною болью. Если постараться, можно отогнать боль, и тогда увядание пройдет под заунывную песню опиумных снов.

Алан, мой супруг, мой единственный законный супруг, умирал вот так же, окруженный болью и сладковатым запахом опиума. Хорошо помню его тупые, беспомощные глаза, в которых не осталось даже малейшей искры разума. Помню, как он мычал, и как катался по постели, как простыни воняли потом и испражнениями, а на его коже появлялись глубокие, гноящиеся язвы. Помню, как затыкала нос, заглядывая в его комнату, как брезгливо отворачивались служанки, и нанятые сиделки, несмотря на высокий оклад, через неделю сбегали.

Все помню и боюсь, не самой смерти, но именно этого ее уродливого, сдобренного болезнью лица.

Ничего, осталось недолго.

Шампанское горчит. Невкусно, но лучше пересилить себя и допить до конца, чем умереть наполовину.

Зеркало Химеры манит огнями. Всевидящий Аргус вновь взошел на небосвод, чтобы увидеть возлюбленную титаниду. Звезды смотрят, звезды роняют серебряные слезы, умоляя о прощении, звезды сулят вечную жизнь.

Поверю.

Наверное, там, в зеркале, не так и плохо. Возможно, когда-нибудь я вернусь… чтобы помочь… убить… умереть…

…не больно…вода совсем остыла…