За три недели до…
Адетт вернулась. Странно-веселая, возбужденная, пахнущая лондонскими туманами и любимыми духами. Подарила Сержу поцелуй, а себе – симпатичный золотой перстень, сказала в память об Англии.
Врет.
Снова врет.
Это память не об Англии – плевать Адетт на Великобританию вкупе с ее знаменитыми туманами, флотом и бунтующими ирландцами, перстень – память об английском любовнике. Сразу по приезде Адетт, сославшись на усталость, заперлась в комнате. А он, граф Хованский, тоскующим псом сидел у дверей, проклиная и ее, и собственную, глупую привязанность.
Она не имеет права так поступать. Она принадлежит ему, только ему, за право быть рядом, Серж заплатил кровью. Своей и чужой, чужой было больше, но, какое эти имеет значение? Никакого. Та, пролитая кровь, наделяла его правом быть подле Адетт.
А она уезжала к любовнику, какому-то непонятному любовнику, который живет в Англии.
Ожидание стало невыносимым, и Серж спустился вниз. Лучше ждать здесь, делая вид, будто занят делами и мыслями. Зеркало молчит. Знает, но молчит. Хищно скалится Химера, Змеедева тянет руки к небу, а тысячи глаз Аргуса-павлина смотрят с укоризной.
Адетт спустилась к ужину, веселая и спокойная, будто ничего и не произошло, и ела с аппетитом, и пила… Ничего странного, Адетт любила выпить.
– Почему ты такой хмурый?
– Тебе кажется.
– Я решила выйти замуж.
Значит, он был прав: Адетт ездила к любовнику, и теперь уедет к нему навсегда. Нет, он не позволит убежать, не позволит поступать с ним, как с надоевшим платьем. Серж не знал, каким образом остановить ее, но… но обязательно остановит.
– Почему ты не говоришь, что рад за меня? Или не рад?
Издевается. Запустила свои холодные пальцы в душу и теперь увлеченно рвет ее на клочки. Впрочем, от души давно уже ничего не осталось, поэтому не больно. Почти не больно, только злость разбирает.
– Ладно, Серж, молчи, если тебе так хочется. Молчи, Серж, молчанием спасешься… Надеюсь, ты не решил, будто я тебя бросаю? Не надо думать обо мне плохо. Хотя бы сегодня.
Снова она говорит загадками. Заметает следы, белая лисица, пусть заметает, на этот раз все будет иначе.
После ужина по молчаливому согласию перешли в комнату, облюбованную Адетт в качестве гостиной. На взгляд Сержа комната маловата, да и мрачновата – темно-красные с золотом обои, темно-бордовые бархатные шторы и белая с позолотой мебель. В центре – Зеркало Химеры, равнодушное, огромное, уродливое.
Адетт сидела так, чтобы видеть свое отражение в зеркале, в последнее время она почти не расставалась со своей чудовищной игрушкой, из дому и то реже выходить стала. Сержу в этой привязанности чудилось нечто противоестественное. Да, женщинам нравится любоваться своим отражением, но не до такой же степени. И эти томные взгляды, устремленные в чернильную глубину… Так смотрят на мужчину, которому готовы отдать все: сердце, душу, жизнь, если понадобится. Было время, когда Адетт с той же страстью смотрела на него. А теперь? Его место заняла вещь! Пусть необыкновенная, пусть таинственная и оттого вдвойне привлекательная, но вещь! Неодушевленный предмет.
Впрочем, Серж не стал бы столь истово утверждать, что у Зеркала Химеры нет души. Есть. Маленькая, черная душонка, с ликом оскаленного зверя, телом вонючей козы и ядовитым хвостом змеи.
Химера, что и говорить.
– Веришь ли ты в красоту? Красоту с большой буквы, универсальную и равно доступную богатым и бедным, знатным и простолюдинам, ученым мужам и неграмотным крестьянам? Такую, к которой может прикоснуться каждый, вне зависимости от толщины его кошелька или происхождения? Скажи, Серж, веришь, что подобное возможно? – Глаза Адетт подозрительно блестят. Неужели снова? Ну да, конечно, она пьяна, правда никто посторонний не заметит. Интересно, знает ли хоть кто-нибудь о тайном пороке великой и неподражаемой Адетт Адетти? Или у подобной женщины не бывает пороков? Конечно, все, что имело неосторожность приблизится к ней, тонуло в бездонном океане ее очарования. Не порок, но Шик. Очарование. А что может быть очаровательнее небольшого изъяна очаровательной женщины.
– Серж… – Пропела она. – Серж… Сережа… Сереженька… Нельзя же быть таким мрачным. Ты живешь, словно одолжение делаешь.
– А ты?
– Что я? – Удивление в исполнении Адетт имело легкий оттенок лжи, но он весьма удачно вписывался в совершенный образ совершенной лгуньи.
– Зачем ты живешь?
– Чтобы жить, радоваться и других радовать.
– А ты радуешь? – Если пить много, то воспоминания тускнеют, уходит боль и стыд, остается лишь это прекрасное лицо. Лицо Адетт Адетти. Она хмурится – облака на весеннем небе, предвкушение грозы и тягучая сладость летнего дня перед бурей. Но нет, Адетт вновь смеется, и гроза уходит. Она прощает этот небрежный тон, и презрение, и знание, о, Адетт способна простить многое.
Но вряд ли в Париже найдется смельчак, способный повторить фокус. Что позволено Юпитеру, не позволено Быку. Как же это по латыни будет? Черт, забыл. Не память, а старый, погрызенный мышами мешок.
Мыши-мешок.
В голове пустота и скребутся мыши.
Адетт ждет. Адетт терпелива. Никто не знает, сколь терпеливой она может быть. Никто не знает Адетт. Адетт-Ада-Адочка. Адочка Адоева, прислуга, любовница, убийца…
– Снова хмуришься? – Адетт качает головой, пальчики нежно гладят хрусталь, и вино внутри бокала загорается, будто этим пальцам подвластно волшебство. За пальцами приятно наблюдать, они часть совершенного обмана, имя которому Адетт Адетти.
– Тебя тяготят воспоминания, ты никогда не умел расставаться с ними. О прошлом ненужно думать, прошлого нельзя боятся, оно мертво. И твои душевные метания ничего не изменят. Попробуй позволить себе маленькую… малюсенькую радость, и увидишь: забыть несложно, помнить куда сложнее.
– Но ты помнишь?
– Только когда ты рядом. – Ада неискренне смеется. Поправляет прическу. И замечает: – Жить надо легко, Серж. Легкость – залог красоты.
Ей можно верить, в чем-чем, а в красоте Адетт Адетти знает толк, с нее, с красоты, все и началось. Серж подозревал, что красотой все и закончится.
– Легко жить, легко умереть.
– Зачем?
– Ну… Все когда-нибудь умирают. Сначала старятся, потом умирают. Даже они, – кивок в сторону зеркала, – не вечны, хоть и боги. Боги умерли, а красота осталась, я тоже так хочу.
– Умереть?
– Остаться. – Глаза Адетт подозрительно блестят, сегодня она выпила чересчур много, оттого и разговор странный. Серж ненавидит подобные разговоры. И ее.
Пожалуй, ее он тоже ненавидит. За ложь, за притворство, за обман, в котором принимает участие, и за то, что мирится с этим обманом и своей ролью.
Куда ушла любовь?
Наверное, туда же, куда и красота.
Якут
После давешней пьянки дело свернуло на другую, совершенно непонятную Эгинееву колею, наглое прошлое ломилось из пыльного сундука и настойчиво требовало внимания. И чтобы не запутаться и не упустить чего-нибудь важного, Эгинеев завел специальный журнал, который Верочка презрительно окрестила «Дневником завистника». Пускай, что она понимает, может быть, этот самый журнал, куда Кэнчээри старательно вклеивал статьи «по теме», перемежая их собственными комментариями, со временем превратится в доказательство.
Правда, он пока понятия не имел, что и кому нужно доказывать, но тем не менее, шкурой чувствовал – пригодятся записи, время придет и пригодятся, в голове-то всего не удержишь.
Взять хотя бы тиатонин, отравленной цепочкой связывающий два таких разных самоубийства.
А недавно Эгинеев сделал еще одно открытие – не то, чтобы потрясающее, но очень-очень важное открытие. Правда, пока Эгинеев так и не решил, что с этим открытием делать: то ли бежать к начальству и добиваться, чтобы дело перевели в официальную плоскость, то ли молча копать дальше.
Он даже знал, в каком направлении копать, проблема в том, что все дальнейшие поиски требовали времени и денег, а ни того, ни другого у Кэнчээри не было. Но перспективы…
Какие к чертовой матери перспективы. Ну пересмотрят дело Сумочкина, ну постановят, что Романа убили, так потом же на Эгинеева всех собак и повесят. Кому глухарь нужен? Никому.
Совесть требовала не отступать, хуже того, совесть являлась по ночам в виде утопшего Сумочкина и настойчиво вопрошала, найден ли убийца. При этом Сумочкин наотрез отказывался называть имя душегуба, что не мешало убиенному всячески поносить милицию в целом и капитана Эгинеева в частности. Ночные кошмары до того доконали Эгинеева, что он даже позаимствовал у Верочки какие-то таблетки, которые та глотала от бессонницы. Утопший Сумочкин в медикаментозные сны не являлся, зато его упреки с успехом заменяла головная боль.
Может, и вправду к психоаналитику обратится, как Верочка советует? Но он же не псих, он просто устал, отдохнуть бы, на дачке, с удочкой в руках, теплой печкой в доме, холодной водочкой и хрустящими зелеными огурцами в качестве закуски. В идиллическую картину плавно вписался Михалыч с его пространными размышлениями о ней.
Михалыч… Михалыч и сам не предполагал, насколько помог своей историей двадцати шестилетней давности. Вроде бы никакой связи между Сумочкиным и Подберезинской, но только на первый взгляд. Хорошо, что Эгинеев не поленился поискать в архиве дело, а потом и в Ряжино съездить, чтобы подтвердить догадку.
Связь была, да еще какая. Аронов Николай Петрович и Лехин Марат Сергеевич учились в одном классе с Подеберезинской, а значит… Значит, стоит искать дальше, хотя бы для того, чтобы отвадить покойного Ромочку от сновидений капитана Эгинеева.
Химера
В первый же вечер Иван напился. Вот просто взял и нажрался до невменяемого состояния безо всякой на то причины. Ненавижу алкоголиков, а похоже на то, что Иван – самый натуральный алкоголик.
Блин. Вот повезло-то. Надо будет поговорить с Ник-Ником. Хотя… что я ему скажу? Что не хочу работать со знаменитым, именитым и прославленным Шеревым потому, что он алкоголик? Скорее всего Аронов в курсе, поэтому плюнет на мои возражения и велит не беспокоится. Да и кто я такая, чтобы критиковать Ивана Шерева?
Воздух в квартире вонял водкой, такое чувство, что ею пол мыли, теперь точно не засну, все-таки в моем подземелье было поспокойнее. Нет, ну кто бы мог подумать. Не понимаю, зачем Ивану пить? У него же есть все и даже больше, он успешен, знаменит, неплохо зарабатывает, публика его обожает, коллеги ценят, жена, которая изредка возникает где-то на заднем фоне, отзывается о царственном супруге с трепетом и уважением. А он, скотина, пьет.
Про жену и коллег я вычитала в газетах – про Ивана писали много и ярко – про публику сама догадалась, такого актера, как Иван, нельзя не любить.
Остаток вечера я провела, бесцельно слоняясь по квартире. Чувство странное: точно знаю, что все делаю правильно, а все равно кажется, будто не туда свернула.
Послезавтра выступление, самое настоящее, с длинной снежно-белой дорогой в зал, которую Аронов нежно называл подиумом, а девчонки – «языком», и зрителями. Зрителей я боюсь – они будут смотреть, запоминать, выискивать малейшие детали, чтобы потом, ткнув в спину пальцем, заявить: «А она – уродина…»
А король-то голый…
Как в сказке.
Что будет со мной, если кто-нибудь догадается об уродстве? Что будет со мной, если я ошибусь? Или Иван? Сегодня, на репетиции, он был безупречен, а сейчас валяется тупым пьяным бревном. Пнуть бы его… все равно не почувствует, а я хоть душу отведу.
Зеркало дразнило черной маской, и сколько бы я ни силилась разглядеть за ней лицо – бесполезно. У меня больше нет лица.
Меня тоже больше нет. Это к лучшему, я бы не справилась, а Химера – она сильная, она сможет…
Разбудил меня Иван. Взлохмаченный, с опухшим лицом и мутными глазами он выглядел лет на пятьдесят, а то и старше. Алкоголик, одним словом.
– Привет. – Иван икнул, почесал голый живот и доверительно спросил: – Выпить есть?
– Отвали, – вчерашний пиетет перед звездой рассеялся в алкогольном тумане. Если он думает, что я, подобно четырнадцатилетней фанатке, дуреющей от одного благосклонного взгляда, брошусь выполнять все его капризы, то глубоко заблуждается. Для себя я уже все решила: Шерев алкоголик, значит, обращаться с ним нужно, как с алкоголиком. То есть не давать поблажек.
– Злая. – Вместо того, чтобы уйти, Иван забрался на кровать и, вытянувшись во весь немаленький рост, предложил. – Давай знакомится.
– Вчера знакомились. – К моему удивлению, перегаром от него не пахло. А должно было: вчера я лично выбросила две пустые водочные бутылки. Зато пахло зубной пастой и туалетной водой.
– Вчера было понарошку, а сегодня – всерьез.
– Почему это?
– А обязательно должна быть причина?
– Обязательно. – Этот разговор начал меня раздражать. Понарошку, всерьез – детские игры какие-то.
– Прагматичная, – отметил Иван. – Полезное качество. Ладно, раз тебе обязательно нужна причина…
– Мне нужно, чтобы ты убрался, – я даже попыталась спихнуть его с кровати. Ага, как бы не так, Иван убираться не желал и мои усилия попросту проигнорировал. С его весом – центнер, не меньше – это просто.
– Во-первых, мне нужно знать, как к тебе обращаться, чтобы не попасть в идиотскую ситуацию. Во-вторых, твое лицо. Что с ним?
– Не твое собачье дело.
– Может и не мое, а может, и мое. Итак, скажи, прелестное созданье, как тебя зовут?
У него зеленые глаза. Не синие, как на телеэкране, а зеленые, специфического болотного оттенка, мутноватые, наглые и удивительные.
– Ты линзы носишь?
– А ты маску. У каждого свои секреты. Ну что, будем знакомится или предпочитаешь и дальше прятаться?
– Я не прячусь.
– Ага, конечно, так я и поверил. И маской чудною лицо сокрыто, и в отраженьях заблудившись душа страдает… Ник-Ник – великий мистификатор, Гудини нового времени, пользуется излишней практичностью нынешнего мира и дурит головы всем вокруг.
– Не понимаю. – Я села на кровати и на всякий случай натянула одеяло до подбородка: ну стесняюсь я незнакомых мужчин. Правда, Иван мои маневры проигнорировал, а чего я ждала? Во-первых, он не в том возрасте, чтобы бросаться на первую попавшуюся женщину только потому, что та не совсем одета. Во-вторых, сомневаюсь, что он испытывает недостаток в женском внимании. Да любая самая красивая раскрасавица с удовольствием прыгнет к Шереву в постель, стоит только поманить. В-третьих… в-третьих, немного обидно. Женщины – существа противоречивые.
– Вот только не надо на меня так смотреть, – пробурчал Иван, переворачиваясь на живот.
– Как «так»?
– Так, словно ты влюблена без памяти. Я, между прочим, женат.
– Между прочим, сколь помнится, тебе это никогда не мешало.
– Откуда такая осведомленность? – Когда он улыбался, на щеках проявлялись ямочки, а между передними зубами щербинка, она приковывает взгляд и… Черт побери, он же алкоголик, ловелас и вообще неподходящий объект для чувств. Да и не собираюсь я влюбляться.
– В газетах прочитала.
– Ах, газеты, они знают все и обо всем. Не представляешь, сколько эти твари крови попортили. Впрочем, милая моя, у тебя еще все впереди. Слава – горькое блюдо.
– Меня зовут Оксана. Ксана. – Аронов строго-настрого запретил называть настоящее имя кому бы то ни было, но Иван… Черт, он же напарник, то есть тот, кто будет работать со мной, он должен знать правду. Должен. Нельзя начинать отношения с вранья.
– Ксана. Темная Африка в простом украинском имени? Ник-Ник придумал? Можешь не отвечать. Аронов любит громкие имена. Айша, Юкка, Элиз… Ксана… Хотя ты же у нас не Ксана, а Химера… Тварь, живущая во тьме, алчет славы, отраженья на стене, слезы и забавы, нет пустых ворот и дня, нету больше ночи, назови себя, меня, станешь тем, кем хочешь… Кто ты, Ксана?
Дурацкие стихи, и я дура, если пытаюсь отыскать в них некий запредельный смысл. Вставать пора и работать. Лехин скоро приедет, и не приведи Господи, если их высочеству доведется ждать.
По-моему, Лехин меня недолюбливает, хотелось бы знать, почему.
Творец
Айша после отсидки в милиции выглядела ужасно, весь внешний лоск облез, словно старый лак, выставляя на показ неприглядную сердцевину. Теперь Айша выглядела той, кем являлась на самом деле – продавщицей из сельпо, приписанного к агонизирующей деревне. Жирные волосы, истеричный взгляд забитой бабы, круги под глазами и обиженно надутые губы.
– Почему она?
Разговор, едва коснувшись поведения Айши, свернул на хорошо утоптанную колею ее претензий.
– Ну почему, Ник-Ник, а? Ну что у нее такого, чего нету у меня? Чем она лучше?
– Ничем. Она не лучше тебя, ты не лучше ее. Вы просто разные.
– Скажи еще, что мое время прошло, мне нужно смирится и уступить место, это будет лучше для всех, а скандалами я ничего не добьюсь. Дай закурить, а то у меня голяк, все, скоты, отобрали. – В подтверждение Айша продемонстрировала пустую пачку.
– Здоровее будешь.
– А тебе только о моем здоровье и печься. Тебе не все равно, что со мной станется? Сдохну – и сдохну, ты ведь и не почешешься. Тебе лишь бы проекты твои дурацкие шли… Слушай, Аронов, а давай договоримся? Ну мы вместе с ней работать будем. Я и твоя фифа в черном, а? Она ж ни хрена не знает, сразу видно, что не от мира сего, а я – девка пробивная. Прикинь, как на пару заработаем?
– Маша, перестань. – Разговор Ник-Нику был неприятен. Ну почему женщины такие настырные? Ведь ни одна не ушла сама, каждую приходилось уговаривать, объяснять, обещать… устал он обещать, и объяснять тоже устал. Айша ведь сама понимает, что дороги назад нет, понимает, но продолжает ныть. Торгуется. Все они – продажные твари, и дело не в деньгах… Если бы деньги… заплатил и живи себе спокойно. Но эти стервочки желают не денег, но его, Ароновской, крови и нервов. Забава у них такая.
– Маша… Надо же, ты помнишь, как меня зовут… А я уже отвыкла. Я – Айша, а не Маша, слышишь ты? Думаешь, если знаешь про меня все, то и командовать можешь? А мне, значит, как собачке под твою дудочку плясать, да? Да насрать мне на твое знание. Давай, расскажи всем, откуда ты меня достал, покажи, какой была, так сам в виноватых и останешься!
– Вон зеркало.
– Что?
– Зеркало, говорю, вон, в углу висит, подойди, посмотри на себя.
Как ни странно, Айша подчинилась. Встала, подошла к зеркалу и долго-долго рассматривала отражение, а потом расплакалась, наверное, увидела то, что видел Аронов: себя. Настоящую себя, а не ту, которую долгое время все принимали за Айшу.
Айши не существует. Никого из них не существовало, но никто из них не желал мириться с этим несуществованием.
– Сука ты, Аронов… какая же ты сука… а я все равно проживу, я сама, без твоих идиотских советов. Мне, если хочешь знать, контракт предлагают. Выгодный. В Германию уеду…
– Езжай. – Ник-Ник предпочел бы Австралию – этой дуре самое место среди кенгуру и медведей-коала, но в ближайшей перспективе и Германия звучала неплохо. Скорей бы, пусть уматывает, пусть торопится, пока это вновь не случилось. Айша продолжала самозабвенно рыдать и нести чушь.
– А ей я правду расскажу… про тебя, Аронов, всю-всю правду. Про зеркало твое… думаешь, не знаю, зачем ты портреты пишешь… знаю. И раньше знала. Знала и не побоялась, а ты, скотина, меня бортанул. Только я – не другие, я легко не дамся. Так и знай, Аронов, я просто так подыхать не собираюсь… Я на вас всех найду управу…
Айшина истерика прекратилась довольно быстро. Сама Айша позволила препроводить себя к машине, и даже милостиво кивнула на прощанье, пообещав вернуться из Германии при первой же возможности.
Спаси, Господи, от такого счастья.
А вообще о работе надо думать, а не о пустоголовой девице, с ней вообще Лехин должен был разобраться – пусть бы валила в свою Германию, не заезжая в офис, теперь нервы, как после бомбежки. А завтра показ… Ничего не готово… Шинель… Боже мой, кто додумался приклепать к шинели пуговицы со стразами? А туфли? Тридцать четвертый размер вместо тридцать седьмого! Какой идиот… Они что, думают, Аронов волшебник, а Ксана – золушка?
Нет, все, этот проект – последний и на отдых… нервы не выдерживают.
Дневник одного безумца.
Наш последний год пролетел быстро, слишком быстро. Все свободное время ты посвящала ему, каждую минуту, каждый вздох, каждый взгляд, а он гордился твоей любовью. Он считал ее собственной заслугой, а тебя – глупышкой. Чем сильнее ты любила его, тем небрежнее он с тобой обращался.
Ты заглядывала в глаза, он отворачивался.
Ты прикасалась к руке, он ее отдергивал, точно боялся заразиться.
А может, и боялся. Любить – значит жертвовать, а он не был способен на жертву.
Помнишь, я подарил тебе сирень. Огромный букет белой сирени… белые кисти выглядели волшебно, запах дурманил, а ты искала цветок с шестью лепестками, чтобы загадать желание. Не нашла и расплакалась. Это был единственный раз, когда ты пожаловалась на него. А я слушал и поддакивал. Черт побери, я радовался твоему горю и надеялся, что ты увидишь, поймешь, оценишь, что разлюбишь его и полюбишь меня. Гораздо позже я понял, что невозможно любить по желанию. Любовь – вообще страшное чувство, оно уродует души и извращает самые светлые помыслы.
Любовь подвела тебя к черте и толкнула в спину.
Выпускные экзамены. Все волновались, думая лишь об отметках и о том, куда поступать, а ты… ты думала о нем и его романе с Машкой Вилюхиной. Они были бесстыдно счастливы, без малейшего стеснения целовались прямо в школьных коридорах, и смеялись над замечаниями учителей, ходили, взявшись за руки, сбегали с уроков, гуляли по городу, а ты плакала.
Ты прятала слезы ото всех – гордая, ты не хотела, чтобы тебя жалели – но я-то видел. Видел и ждал. Не вмешивался, наказывая тебя за былое равнодушие, и ждал. Я твердо верил в то, что мы будем вместе. Я и ты. Ты и я.
Какие тут экзамены. Я едва не завалил английский, еле-еле на тройку выбился, получил нагоняй от классной – она в толк не могла взять, что это со мной произошло, а ты вообще на экзамен не явилась. Скандал.
Я нашел тебя возле реки, на нашем… нет, на вашем месте – ты показала его Арамису и он не упустил случая испоганить его своим присутствием. Вчера ездил туда, просто, чтобы вспомнить. Река сильно обмелела, камыш заполонил весь берег, от песчаного пляжа не осталось и следа, а хибара, которую мы гордо именовали «Хижиной Пирата» догнивает в куче валежника. Черные кости бревен выглядят немым укором моему бездействию.
В наше время она выглядела домом, старым, с прогнувшейся, больной крышей, пустыми окнами – лишь в одном сохранилось стекло – и сложенными из речного камня ступеньками. Мы расковыряли раствор, чтобы достать крупный осколок зеленого стекла, нам показалось, что это настоящий изумруд.
Нам многое казалось другим, более волшебным, более настоящим, чем теперь. Дети растут, а мечты остаются позади, если кто и вспоминает о них вслух, то лишь для того, чтобы добавить «какими наивными и глупыми мы были».
Были. И есть. И будем. Взрослея человек не приобретает мудрость, а теряет ее, вместе со способностью видеть в обыденных вещах чудо и верой в то, что все непременно получится. В десять лет я бы и не задумался о том, что такое смерть, во всяком случае, мне так кажется. Тогда смерть была чем-то далеким, невозможным, чем-то, что обязательно произойдет, но очень, очень нескоро.
Скоро. Какие-то жалкие три недели. Месяц. Два. Мало, мало, слишком мало времени, чтобы тратить его на отдых и записи, но я хочу, чтобы он узнал. Хочу, чтобы узнали все, чтобы поняли, кто такой Арамис, увидели, наконец, тварь, скрывающуюся за этой лощеной маской, которую он считает лицом. Он и сам забыл, где маска, а где лицо.
Я напомню.
Химера
К показу я уже достаточно освоилась, чтобы не боятся. Два дня тренировок с Иваном и полбанки валерианки. В таблетках. Со мной же Ник-Ник, впервые вижу, как он нервничает, надо сказать зрелище презабавное, ходит с угла в угол, огрызается, похож на объевшегося конопли ежа. Впрочем, не уверена, что конопля действует на ежей. Зато Иван в своем репертуаре, слегка пьян, слегка весел и абсолютно равнодушен ко всему, кроме бутылки. Надеюсь, никто не заметит… хотя, чего уж там, алкоголизм Ивана давным-давно перестал быть тайной – Аронов вон, почуяв запах, лишь поморщился и попросил не прикладываться к бутылке на людях. У нас вообще алкоголизм считается этакой неотъемлемой чертой гениальности, правильно, должны же быть грехи у кумиров.
– Это провал… да, да, провал… ты не готова… а он? Посмотри на это ничтожество! – Ник-Ник сцепил руки на груди. Под ничтожеством, надо думать, подразумевался Иван.
– Пить перед показом! Отвратительно! Все рухнет, обязательно рухнет… и я умру… мы все умрем…
– Апокалипсис грядет! – Иван осклабился, в эту минуту в его облике не осталось ничего героического, обыкновенный, среднестатистический тип с опухшим лицом завзятого пьянчуги. Где там хваленая печать трагизма? Великий перелом и искореженная революцией душа? Не вижу. Красные глаза, начавшие оплывать щеки и отвратительная ухмылка.
– И Рим падет, открыв врата, восславят варвары богов, что принесли победу, теперь на многие лета забвенья воды поят Лету… Как тебе?
– Неплохо, – как ни странно, Ник-Ник успокоился, хоть какая-то польза от дикого стихоплетства. Увлечение Ивана раздражало, впрочем, дело не в увлечении, а в самом Иване, к которому меня приписали.
– Так, сначала девочки… девочки готовы? А, ну, конечно, готовы, потом ты и он, рука об руку, свет и тьма, прошлое и будущее, две грани… Ладно, чего это я? Все будет хорошо.
Все было… нормально. Нет, сначала замечательно: свет, музыка, частые фотовспышки, длинные тени на подиуме – девочки работали профессионально, жаль, что коллекцию Ник-Ника не рассмотришь, с этой стороны сцены вообще очень сложно рассмотреть происходящее на языке. Ладно, я не жалуюсь, слушаю музыку, отсчитывая про себя время. Иван лениво выцеживает остатки джина прямо из бутылки. На нем брюки-галифе и простая рубаха, сапоги начищены до блеска, на шее православный крест, а на плечах шинель, белая-белая шинель, снег, свет и слезы скорби. Белый – цвет траура, объяснял Ник-Ник. Смуглая кожа Ивана и мой декадентский наряд замечательно сочетались с этой вызывающей белизной. Снова черное с лиловым, снова кружева и тяжелые браслеты, снова вишневые губы и капля крови на щеке.
Нарисованная, конечно, но нарисованная умело, Иван, впервые увидев, даже попытался вытереть, чем дико разозлил Ник-Ника.
Музыка замолчала. Наш выход. Господи? Уже? Так быстро? А туфли? Где мои туфли? Это изобретение сумасшедшего инквизитора, кожаные ленты, серебряные колокольчики и двадцатисантиметровые шпильки. Ага, вот они, в коробке, черт, какой ублюдок засунул их в коробку? Туфли, словно нарочно, не желали одеваться, ленты путались в руках, замок заедал… Мамочки, опаздываем! Ник-Ник убьет!
– Не переживай, подруга, все будет хорошо. – Иван, решив поиграть в джентльмена, подал руку. За те секунды, что я возилась с неподатливой обувью, он преобразился из алкоголика-Ивана в… не знаю в кого, не знаю, как, но теперь Иван выглядел… иначе. Суровый, печальный, запутавшийся, раскаявшийся, отринувший крест и вновь к нему вернувшийся. Белая шинель – символ траура и искупления грехов ангельскими крыльями лежала на широких плечах, а в глазах… черт побери, в глазах я видела Героя, самого героического из всех героев и самого человечного. Кажется, начинаю понимать, что имел в виду Ник-Ник.
Иван улыбнулся, и я как-то сразу поверила, что уж теперь все непременно получится. И замок послушно застегнулся.
– Ну, вперед?
Вперед. Проще сказать, чем сделать. Длинный язык белого цвета, подозрительно узкий и скользкий на вид, я моментально представила, как позорно падаю, зацепившись двадцатисантиметровым каблуком за шлейф собственного платья, или растерянно замираю посреди дороги, позабыв, в какую сторону идти. Я туда не пойду, ни за что и никогда… ни за что… но Иван – железный человек, не знающий сомнений, уже тащил меня вперед, оставалось лишь вцепится в его холодную ладонь и не отставать. Шаг от бедра, подбородок выше, плечи распрямить, глаза не зажмуривать… больно, я и не предполагала, что яркий свет может причинять такую боль, еще немного и заплачу. Нельзя плакать, нужно идти вперед, белая шинель Ивана практически растворилась в этом потоке света, не вижу ничего, жесткая ладонь тянет вперед, послушно иду. Музыка… грохочет так, что пол дрожит, моментально глохну, на губах горький вкус не то духов, не то собственной крови. Нет, кровь у меня на щеке, нарисованная капля, а у Ивана на голове островерхая шапка с кроваво-красной звездой. Такова задумка.
Не споткнуться, не упасть, дойти до конца, потом разворот, и назад. Боль я ощутила на третьем шаге, не от света, музыки или подвернутой ноги – туфли оказались на редкость устойчивыми – а от стекла, ну, по моим ощущениям это казалось именно стеклом, или раскаленными угольками… пятки жгло огнем, еще два шага. Все, больше не могу, сейчас умру, упаду и умру прямо на этом бесконечном белом языке…
– Что с тобой? – голос Ивана умудряется пробиться сквозь какофонию звуков.
– Туфли. Ноги. Стекло. – Из последних сил стараюсь улыбаться, но идти, идти дальше не могу. Иван понял, хмыкнул так недобро и в следующий миг подхватил меня на руки. Белая шинель соскользнула на пол, словно ангел расстался с крыльями. От ангела ощутимо несло джином и туалетной водой "Улиss" – последняя придумка Ник-Ника, грозившая обрушить не только стены Трои, но и женские сердца, терпкая горечь полыни, красный оттенок грейпфрута, сексуальный мускус и совершенно не мужская амбра. Оттенков было гораздо больше, но сквозь джин пробились только эти.
– Держись, – шепнул Иван, и я с готовностью уцепилась за мощную шею. Ник-Ник убьет. Он говорил, чтобы не оставляла вещи где попало, он предупреждал, он…
Он шею свернет мне и Ивану. Ступни пульсировали болью, Боже мой, за что такое наказание? Бедная, бедная русалочка, она и вправду любила принца, если переносила подобное.
– Потерпи. И соберись, черт бы тебя побрал.
Слезы моментально высохли. Спасибо, Иван, вовремя одернул. Ну буду я плакать здесь, перед ними, пусть смотрят на меня, раз уж пришли, но не на мои слезы. Теперь меня волновало другое: только бы Иван не упал. Он ведь пьяный, пусть со стороны и кажется трезвым, но я-то знаю, что он пьян. Знаю. И руки дрожат, ну, не совсем, чтобы дрожат, а опасно подрагивают. Во мне пятьдесят восемь килограмм живого веса, непозволительно много для манекенщицы, но в самый раз для леди Химеры. Ник-Ник так сказал.
Ник-Ник меня убьет, медленно и с наслаждением разрежет на кусочки, которые использует потом в новой коллекции.
Ну когда же представление закончится? Иван, словно нарочно, ступал медленно, основательно, как ожившая каменная фигура, и сердце его билось ровно – чувствую через рубаху мерные спокойные толчки. Или у меня уже галлюцинации? Вот крест чувствую точно, он неприятно врезается в ребра, но взять и отодвинуть не могу – страшно разжимать руки.
Иван выполнил программу – слава профессионалам – а, убравшись за кулисы, стряхнул меня на ближайший стул, и поинтересовался:
– Выпить есть?
Тут-то я и расплакалась. Господи, что теперь будет? Ник-Ник откажется со мной работать, и снова подземелье, крысы, диггеры и портрет Иосифа Виссарионовича, как последнее воспоминание о серо-черной квартире. Снова редкие ночные прогулки, зависть и отвращение к самой себе? Прощай, леди Химера и здравствуй уродка-Оксана?
А ноги? Горят так, что и прикоснуться страшно, я, наверное, и ходить больше не смогу, буду ездить в кресле на колесах и выпрашивать подаяние…
Крепкая пощечина привела меня в чувство.
– Ну? – Иван довольно ухмылялся. Интересно, ему не рассказывали, что женщин бить нельзя? – Успокоилась?
– Успокоилась.
– Тогда давай, снимай свои башмаки. – Он даже попытался помочь, зажав злосчастную туфельку в одной руке, другой попытался вытащить ногу. Мое мнение его не интересовало, равно как и наличие замка.
– Больно!
– Терпи.
– Отпусти! – Я попыталась лягнуть его. Фигушки, Иван держал крепко, а боль с каждой минутой становилась все острее, какого черта он лезет? Господи, он же ногу оторвет! Или сама отвалится, от боли.
– Какого черта здесь происходит? – Ник-Ник был зол как все четыре всадника Апокалипсиса вместе взятые. Сейчас нас будут убивать.
– Что за самодеятельность? Какого черта вы тут развели театр романтической комедии? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? – Между мной и Иваном встала стена белого кашемира. Бедная шинель, мне искренне жаль ее.
– Что это было, я вас спрашиваю?
– Стекло. – Я вытянула ногу, демонстрируя туфельку. – Наверное, больно, ходить не могу.
– Стекло? – Ник-Ник побледнел. Ник-Ник позеленел. Ник-Ник заорал во всю мощь легких: – Тогда какого черта ты их не сняла?
– Там?
– Здесь! Здесь, твою мать! Ты… ты испортила их… ты… варвары…
– Снимать?
– Немедленно! Сию же секунду! Быстро, быстро…
Он так орал, что я, позабыв про боль, содрала туфли. Мои ступни выглядели так, будто я, наступив на муравейник, простояла минут двадцать-тридцать. Мелкий фарш, прилепленный к коже. Иван сочувственно – во всяком случае, мне хотелось, чтобы это походило именно на сочувствие – присвистнул и предложил:
– Подруга, выпей, полегчает.
– Твою ж… – Ник-Ник, прижимая драгоценные туфельки к груди, грязно выругался. Не знаю, что его расстроило больше: непрезентабельный вид моих ног или испорченные туфли. Наверное, туфли, к вещам Ник-Ник относился с гораздо большим уважением, чем к людям. Мелкие капли крови падали на пол, а никто не додумался предложить мне бинт или, на худой конец, платок. Да и я сама тупо глазела на красные круги, совершенно не представляя, что делать дальше.
– Продезинфицировать не мешало бы. – Веско заметил Иван. – Джином можно, только жечься будет.
– Домой отправляйтесь, Лехина я пришлю. Только ты, – Ник-Ник ткнул пальцем Ивану в живот, – сначала переоденься. И ее переодень, хватит одежду портить.
Творец
Больше всего Ник-Ника расстроили испорченные туфли. Эти маленькие, очаровательные лодочки с вызывающе высоким каблуком и целомудренным круглым носиком, элегантный бархат и кожаные ремешки с атласными лентами, декоративным кружевом и серебряными колокольчиками… Уничтожено, все уничтожено, изорвано стеклом, измазано кровью. А если бы Иван растерялся, то и показ мог бы провалиться. Нет, такого еще не было, чтобы с самого начала неудача.
Бедные, бедные туфельки.
Записи камер видеонаблюдения ничего не показали. Да и странно было бы ожидать другого: девицы давно уже научились пакостить, не попадаясь на глаза. Про камеры знали все и все умели обходить их. Ник-Ник собирался сменить старую систему на новую, но все как-то руки не доходили.
Руки не доходили, а туфли испорчены, да и Проект затормозится на неопределенное время… впрочем, пауза только на пользу пойдет, пускай погадают, что за таинственную красавицу Шерев на руках носил.
Молодчина, Иван, вывернулся, вот что значит опыт, его не пропьешь.
Иван молодец, а диверсанта Ник-Ник отыщет, спускать подобное безобразие он не намерен. Сегодня туфли испортили, завтра платье подожгут, послезавтра вообще по миру пустят.
Распоряжение собраться всем в конференц-зале было встречено равнодушно. Девицы перемигивались, перешептывались, обсуждая "маленькую неприятность", которая произошла с новенькой. Ничего особенного, сущий пустяк, с новенькими вечно что-то происходит… новеньким вообще нельзя доверить ни одного мало-мальски серьезного дела… да и зачем они нужны, если в доме полный комплект девочек… Возмущение было ленивым и вязким, словно топленое масло – девочки понимали, что Ник-Ник сделает так, как хочется ему, и просто чесали языками. Только Алекс, сладкий красавчик Алекс, петух, павлин и единственный жеребец в стае тонконогих кобылиц-манекенщиц, злился по-настоящему. Он сел в отдалении, чтобы все присутствующие смогли оценить глубину, нанесенного Алексу оскорбления. Прямая спина, хмурое лицо, старинный брегет – неотъемлемая часть имиджа и самая настоящая вещь в облике этого пустоголового смазливого самца – покачивается в руке. Алекс ревновал к Ивану, ревновал страшно, по-испански, с огнем в глазах и стилетом за поясом. Стилет, правда, декоративный, из мягкого алюминия, а ревность самая настоящая. И ревновал он Ник-Ника, пестрое стадо кобылиц-манекенщиц, белый язык подиума, работу и фотографии, на которых вместо вызывающе-хорошенькой мордахи Алекса будет лицо Ивана. Алекс жутко боится получить отставку. Поэтому его кандидатуру смело можно вычеркнуть из круга подозреваемых. Хотя, с другой стороны, может, Алекс хитрым способом пытался извести соперника? Дошел, что без Химеры Иван не нужен? Вряд ли, слишком глуп и ко всему трусоват.
– Все собрались?
– А то… – Инка, темноволосая оглобля в кожаном сарафане, надула губы. – Ник-Ник, ты чего мурыжишь, давай, спасибо и по домам, меня ждут, между прочим.
Инка единственная из всей своры имела постоянного бойфренда, чем несказанно гордилась и при каждом удобном случае подчеркивала свой статус женщины-которая-уже-почти-вышла-замуж.
– Ничего, подождешь. А кому не нравится – заявление на стол и свободны, силой никого не держу.
– Никуша, не сердись. – Инка сразу пошла на попятный, одно дело корчить из себя жутко занятую даму, прикрываясь женихом и трудовым кодексом, и совсем другое оказаться на улице. Моделей нынче хватает, есть и покрасивее, и помоложе.
– Я недоволен.
– Догадались.
– И вы знаете, почему. Вопрос один: чья это работа! – Туфельки выглядели очень жалостливо: порванная ткань, темные пятна крови… Хотя видны они были лишь Ник-Нику.
– Ну… откуда нам знать?
– Говори за себя, – вставил Алекс.
– Я и говорю, я не видела. И вообще, сама виновата, смотреть надо, что обуваешь, пусть к себе претензии и предъявляет, а мы не при чем!
– Претензии здесь предъявляю я, понятно?
– Понятно. – Инка сникла. – Я не видела.
– И я.
– Я тоже.
– Ага.
Понятно, никто ничего не видел, никто ничего не слышал, и вообще смотреть надо было. Симпатии окружающих на стороне Инки, новеньких здесь не любят, а таких новеньких, которые получают все и сразу, и подавно. Девочки с трудом переносили существование Айши, а тут еще одна «красавица» появляется.
– Значит, никто не знает, каким волшебным образом в туфли попало стекло?
В ответ раздалось нестройное «ага», только Алекс не упустил случая выпендриться.
– А может это этот, который актер?
– Зачем? – Даже Инка сообразила, насколько нелепо данное предположение.
– Ну, чтоб выделиться. Эк он ее на руках, типа романтика. А все сразу повелись. Нет, ну это ж свинство так сценарий ломать, правда?
Аронов в очередной раз с неким непонятным удовлетворением констатировал тупость и косноязычие красавчика-Алекса.
– Или сама. Чтоб поссорить. Я вчера киношку зырил, так там одна фифа сама себе жизнь портила, а все типа ее жалели и между собой срались, так она потом типа королевой стала. Похоже, типа, правда?
– Помолчал бы, гений ты наш, – попросил Инка. – Никуш, ну мы взаправду не в курсах, кто пакость устроил. Ну ты что, всерьез своих подозреваешь? Да тут всякий знает, что за испорченную вещь ты на британский флаг порвешь и не извинишься. Оно нам надо, такие проблемы? А чужих сегодня было до хренища, и лазили везде без спросу.
– А им-то зачем, чужим? – Ник-Ник уже сдался. Права, Инка, права, стерва черноволосая, ни одна девка из «л’Этуали» не рискнет с хозяевами отношения портить, каждая за место горло перегрызет, оно и понятно, только «л’Этуаль» держит штат из моделей, другие дома привлекают девушек время от времени, по мере необходимости, и платят соответственно. А в «л’Этуали» хорошо, Лехин заботится, чтобы постоянные контракты были, он в этом плане настоящий профессионал.
Значит, не свои. Тогда кто?
Айша?
На нее это похоже, сделать гадость чужими руками. Сама она сегодня не появлялась, а вот подкупить кого вполне могла. Да, надо хорошенько потрясти Айшу. Нет, ну что за дрянь такая! Ведь разобрались же, никто никому ничего не должен, уезжает, контракт хороший, денег заработает, на мир посмотрит, а она все никак с потерей призрачного трона смириться не желает.
– Так это… того… мы пойдем, что ли? – Инга переминалась с ноги на ногу.
– Идите.
– А… сильно пострадали?
– Кто?
– Ну туфли, естественно. Если что, так я возьму? Размер подходящий и…
– Вали отсюда! – Обида за не сложившуюся судьбу туфелек, таких замечательных, неповторимых, удивительных туфелек, созданных специально для того, чтобы ими восхищались, любили и обували исключительно в торжественных случаях, всколыхнулась с новой силой. – Все вон! Вон пошли! Свободны! К чертям собачьим!