За месяц до…

Адетт укатила в Англию. Странно, более чем странно, ранее она не проявляла интереса к путешествиям, более того, Адетт не единожды заявляла, что Париж – ее мир, и другого ей не надо. А тут Англия, знаменитые лондонские туманы, сумрачное Аббатство и вялые, точно снулая рыба, англичане.

Серж злился. В целом он не имел ничего против Королевства, Лондона и англичан, но Адетт уехала! Уехала в Лондон! Без него! Последний факт заставлял скрипеть зубами и вымещать раздражение на слугах.

Сначала Швейцария, вояж в закрытую клинику красоты – Сержу пришлось жить в убогой деревушке, коротая время среди тупых иностранцев и толстых, вальяжных местных жителей, более озабоченных толщиной кармана приезжего, чем его происхождением. А теперь вот Лондон, и он снова за бортом.

Адетт даже предлогом не озаботилась, поставила его перед фактом за день до отбытия.

За этими ее поездками что-то стоит. Или кто-то? Любовник, новый любовник, и на сей раз это не мимолетное увлечение, а нечто серьезное, иначе Адетт не пряталась бы. Из-за него, из-за любовника она в Швейцарию отправилась. Клиника красоты, как же… Адетт с ее самомнением в жизни не опустилась бы до посещения клиники красоты. Заведения подобного толка она не жаловала.

Конечно, любовник. Наверное, живет он в Лондоне, если Адетт изменила горячей Франции с сумрачным Альбионом.

Влюблена… Как он раньше не догадался? Влюблена настолько, что забыла о гордости и достоинстве. Адетт Адетти бегает за мужчиной! Сенсация из сенсаций.

Серж налил себе коньяка и, усевшись перед Зеркалом, спросил.

– Знаешь, как он выглядит? Конечно, знаешь, она разговаривает с тобой, доверяет свои секреты, маленькие, гадкие секреты Ады Адоевой, значит, и про него рассказала.

Наверное, со стороны подобное поведение казалось сущим безумием.

Но она вернется. Адетт способна бросить Францию, Париж с его величавыми соборами, демократичными кафе и ароматом кофе. Адетт способна бросить дом вместе с коврами, картинами и статуэтками из мейсенского фарфора. Адетт способна бросить платья, шляпки, духи и его, Сержа Холованского, но она никогда и ни при каких обстоятельствах не бросит Зеркало.

– Мы будем ждать. – Пообещал Серж. – Мы дождемся.

Зеркало Химеры молчало.

Химера

Не так я представляла себе этот вечер. Войлочные тапочки, раздобытые Ароновым вместо туфель, в сочетании с вечерним платьем смотрелись модерново. Ноги саднило, а в голове вертелась дурацкая мысль: за что? Ну кому я что плохое сделала? Никому. Тогда откуда такая злоба? Стекла в туфли…

– Больно.

– Зато бесплатно, – откликнулся Иван. Юмор у него солдатский. – Держись, подруга, и все будет хорошо.

Я держалась, вцепилась обеими руками в Ивана и держалась, утешая себя мыслью, что все не так плохо. Больно? Ну да, больно, а могло быть еще больнее. Вон когда лицо заживало, я выла от боли, и таблетки не помогали, а теперь, теперь ерунда, врач приедет, сделает укол и вылечит ноги.

– Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, приходи к нему лечится и корова, и волчица, и жучок и паучок и медведица, всех излечит, исцелит…

– Бредишь?

– Брежу. А что, нельзя?

– Да наради бога, – Иван зевнул. – Объективная реальность есть бред, вызванная острым недостатком алкоголя в крови.

– Это ты к чему?

– Пить будешь?

– Нет. И ты не пей.

– Тоже, подруга, сказала. Не пей. А жить-то как в этом бреду? Кстати, Ник-Ник, помнится, домой ехать велел, а мы тут сидим… ждем чего-то, не знаешь, случайно, чего?

– Врача.

– Врача захотела. Лехин у нас вместо врача, Лехин, он, знаешь ли, всех вылечит. Так что подъем и вперед, с песней.

– Какой? – на свой глупый вопрос я получила глупый ответ.

– Какой хочешь, можно с грустной. Вперед, – сказал Иван. – Двигаем к выходу.

Сказать было проще, чем сделать. Двигались мы медленно-медленно, Иван одной рукой поддерживал меня за талию, в другой сжимал недопитую бутылку с какой-то гадостью. Нести меня на руках он отказался наотрез, заявил, будто я слишком тяжелая. В принципе, если приспособиться и ставить ногу на носок – они пострадали меньше всего – то почти не больно. А дома есть лифт, и вообще через два – три дня буду вспоминать о происшествии со смехом…

Лехин ждал на в квартире – надо же, и у него, оказывается, ключи есть. Выглядел он более раздраженным, нежели обеспокоенным происшествием. Взглянув на ноги – к этому времени ступни покрылись темно-бурой корочкой и выглядели на редкость отвратительно – выругался и велел подать воды, водки и чистые полотенца.

Ненавижу хирургов.

Было больно, совсем как в детстве, когда падаешь с велосипеда и раздираешь колени об асфальт, ссадины, прижженные зеленкой – чтоб зараза не прицепилась – ноют, и ты чувствуешь себя полным инвалидом.

Лехин обещал, что через день-другой встану на ноги. Эх, найти бы эту сволочь, которая…

– Да не переживай ты, – Иван в виде исключения решил не напиваться, – с кем не бывает.

– Со мной.

– У меня случай был, когда одной девице в стельки лезвия засунули, так ступни словно через мясорубку пустили, потом шили-зашивали, они еще загноились, инфекция…

– Иван, иди к черту. – подобные разговоры действовали на нервы. Гноится. Лезвия… Нет, я конечно слышала, что модельный бизнес не для слабаков, но истории со стеклом, лезвиями или слабительным в минеральной воде соперницы считала сказками, этакими специальными страшилками для отпугивания конкурентов.

– Ты осторожнее там. Сегодня стекло в туфли, завтра мышьяк в кофе. События имеют обыкновение развиваться. Кстати, совсем из головы вылетело, тебе письмо передали.

– Кто?

– Поклонник. Во всяком случае, он так сказал.

Не знаю, в каком месте Иван хранил послание, но конверт выглядел так, будто его долго и старательно жевали. Н-да, почтальоном Шереву не быть, впрочем, он не сильно-то и стремится.

– Смотри, Ксана, Ник-Ник узнает, башку открутит.

– Кому?

– Обоим.

– Плевать. – Мне и в самом деле было плевать на Аронова, Лехина, а заодно и на Шерева. Пошли они все к черту, джентльмены хреновы, никто не пожалел, никто не поинтересовался, нормально ли я себя чувствую, да еще судя по всему и виноватой считают.

К конверту прилипли крошки и запах мятной жевачки. Открывала я осторожно – а вдруг внутри что-нибудь трогательное, нежное, способное поднять настроение и утешить? Да только день сегодня не мой, записка – разнокалиберные буквы, наклеенные на тетрадный лист – гласила: «Больно? А мертвецам ничего не болит».

Поклонник, значит?

Ну и в какое дерьмо я вляпалась на этот раз?

Якут

Поездка в Ряжино обернулась новыми загадками. Сам поселок Эгинеева не впечатлил – двадцать домов, бывший клуб с провалившейся крышей и черно-белая корова с невыразимо печальными глазами. Да и вообще было Ряжино каким-то бесцветным, тихим и унылым, как старый, зарастающий ряской пруд. Для начала следовало бы найти школу – хотя Эгинеев начал сомневаться в ее существовании – и поговорить с учителями, может, сыщется кто, помнящий Подберезинскую, а заодно и Аронова.

Школа стояла на отшибе и занимала большое двухэтажное здание из светлого кирпича, на ступеньках, свернувшись калачиком, дремал лохматый рыжий пес.

– Есть там кто?

Пес лениво махнул хвостом, то ли выражал согласие, то ли просто предлагал пройти и не беспокоить. Дверь не заперта, воздух внутри пахнет пылью и хлоркой, на стене расписание уроков и рукописное объявление «фискультура откладвается взвязи с болезнью». Эгинеев некоторое время старательно осмысливал данный перл, потом плюнул и двинулся вглубь здания, решив, что если есть расписание, значит есть и уроки, и ученики и учителя. Вот последние ему и нужны.

Учителей оказалось всего двое: замученного вида мужичок в потасканном коричневом костюме и пышущая здоровьем тетка.

– С Москвы? – Поинтересовалась тетка, разглядывая удостоверение. – С очередным указом? Или проверка?

– Какая проверка?

– А то я знаю, какая. Какая-нибудь, теперь же только дай возможность проверить да нарушение выискать, вам бумажка – нам штраф и лишение премии. Можно подумать, мне эти деньги легко даются, за каждую копейку пашу, как на каторге…

– Алиночка… – промычал мужичок, нервно шмыгая носом. Весь его облик выражал испуг и недоумение, словно учитель не мог понять, каким образом попал в данное место и что вообще здесь делает.

– Что Алиночка? Что Алиночка? Уже и слова сказать не моги. Я вон целыми днями работаю, как проклятая, и швец, и жнец, и на дуде игрец, а они с проверкою поприедут, потычут носом, дескать, тут у вас не то, это у вас не так, программе не соответствует, уровень низкий… А откуда ему высокому быть, когда учителей я и Егор Матвеич? И математика на нас, и русский, и химия, и история с биологией, и география впридачу, куда уж больше? А они еще и учиться не хотят, им самогонку подавай, сигареты да трахи по кустам. Еще повадились в кабинетах закрываться, пустых много – учеников-то раз два и обчелся – и гудят по полной.

– Погодите… – Эгинееву с трудом удалось вклинится в плавную речь Алиночки, – Я не с проверкой. Я следователь. Из прокуратуры.

– А вы меня за дуру не держите. Прокуратура. Да видала я вашу прокуратуру, не пугайте, это небось Свиркун жалобу накатал, что я рукоприкладствую? Так пусть катает.

– Алиночка, тебе нельзя волноваться! – Егор Матвеич при упоминании прокуратуры весьма натурально позеленел и придвинулся поближе к боевой подруге.

– А я и не волнуюсь! Я этому паразиту так и сказала: делай, чего хочешь, а я права. Взяли моду, чуть что про права кричать.

– Я по другому вопросу.

– По какому?

– Мне бы поговорить…

– Понятно, что не чаю выпить. Кстати, может и вправду, чайку? – Сообразив, что прибывший из столицы тип не собирается устраивать проверку или паче того приставать с жалобами и требованиями повернуть процесс обучение на новую колею, Алиночка подобрела.

– Можно и чаю, – Эгинеев справедливо предположил, что за чаепитием разговор пойдет легче. Чай пили в учительской, картина почти идиллическая: необъятных размеров стол, солидный самовар, тазик с сушками – назвать эту емкость миской язык не поворачивался – и литровая банка с вареньем.

– Вишневое, со своего садика, вы уж кушайте, – самовар, сушки и варенье придавали облику Алиночки некую пасторальность. Пышные формы дамы великолепно вписывались в общую картину, равно как и уложенные высокой короной светлые волосы, синие бусы и чашки белого фарфора.

– От чайку попробуете, он у нас на вишневых веточках, да со смородиновым листом, чабрецом и ромашкою, гораздо полезнее, чем ваш, черный. – Алиночка пила чай из блюдца, забавно, совсем как барыня в кино про крепостных: вытянув пухлые губы, долго дула на чай, потом вдыхала аромат и только после этого с печальным вздохом пробовала.

– Хороший чаек. – На всякий случай похвалил Эгинеев, хотя предпочел бы обыкновенный, черный, можно даже из пакетика, эта же, прости господи, заварка почти не имела вкуса и пахла непривычно.

– То ж свой, все свое, и чай, и варенье, так вот и живем: чего сам вырастишь, то и имеешь, на зарплату не прожить. А разве ж думала я, когда в учителя шла, что все с ног на голову перевернется. Вот раньше учитель – уважаемый человек был, особенно на деревне, и дети, и взрослые к нему с почтением, а теперь что? Дети одичали, про взрослых вообще молчу…

– А вы давно здесь работаете?

– Тридцать два года. Только подумайте: тридцать два года жизни и куда? Псу под хвост.

– Алинушка, ну почему ты так говоришь? – Игнат Матвеич укоризненно покачал головой и взгляд у него стал совсем уж беспомощный, аккурат как у святых мучеников на иконе, или той черно-белой коровы, которая паслась на въезде в деревню. – Дети – это наше будущее.

– В гробу я такое будущее видела, – моментально отозвалась Алинушка. – Нет, они и раньше, конечно, не ангелами были, но до откровенной грубости дело никогда не доходило… Слушали учителей и жизнь построили. Вот Аронова знаете?

– Николас?

– Ага, Колька, мой ученик, между прочим, теперь большой человек. Правда, про родную школу позабыл, читала в одном интервью, будто бы в Москве образование получал… ну так оно ж понятно, нынешним временем поди, признайся, что из деревни вышел, мигом засмеют. Можно подумать, что в деревне одни идиоты сидят. А Колька хороший мальчик был, талантливый, я еще тогда ему говорила – работай и человеком станешь.

– А вы хорошо его знали? – На подобную удачу Эгинеев и рассчитывать не смел, посему мысленно скрестил пальцы и приготовился слушать. Алиночка, то ли от чаю, то ли от разговору интересного, раскраснелась, разволновалась и даже блюдце оставила.

– Так я ж его классной была, ну только последние два года, там баба Валя ногу сломала да так серьезно, что сразу в инвалидную коляску села, куда ей с этими оглоедами управляться, ну мне и поручили. Класс ничего был, тихие детки, умные, только история с Августой их подкосила, как мы этот ужас пережили – ума ни приложу.

– Какой ужас?

– Ой, ну тут просто страсти шекспировские были. Девочка вместе с Ароновым училась, Августой звали. Ее родители по прежнему времени заграницей работали, то ли в посольстве, то ли военные, да там какая-то история вышла, что их с работы турнули и с Москвы выслали. А может и не выслали, может сами уехали, врать не буду. Хотя кто сюда добровольно поедет? Ну так Августа не местная была, вся такая из себя воспитанная, что прямо сил нету. Девки-то раньше почудить любили, то юбки на школьной форме подошьют так, что трусы видать, то мордасы напомадят, а эта – никогда. Я ее потому и запомнила, что выделялась она сильно, вроде как вообще не от мира сего. Все мечтала о чем-то, мечтала, а вышло… Как по мне, так пусть лучше по кустам обжимаются, чем так как она, это ж надо было додуматься, чтобы из-за несчастной любви травиться. Дура девка, да этих любовей у нее столько могло бы быть…

– Расскажите поподробнее, – попросил Эгинеев.

– А что рассказывать, дело-то старое…

– Алиночка, если гражданин следователь просит, значит, имеет свой интерес.

– Так я ж не против, я расскажу, что помню. Ну давно это было. Девятый класс, выпускной. Или десятый? Вот, дура, совсем из памяти выпало, то ли девятилетка была, то ли уже на десять лет переходили… Нет, кажется еще девять было. Ох, с этими реформами-переходами никакой памяти не хватит. Вот раньше учились девять лет и все довольны были, а теперь что? Двенадцать. Кому нужно ребенка в школе двенадцать лет мурыжить? Да все без толку.

– Алинока, ты отвлеклась, – с легким укором произнес Игнат Матвеич. Чай он пил интересно: мелкими глоточками и при этом на сотрапезников смотрел искоса, словно подозревал, что они могут отобрать чай и сушки.

– А, ну да, отвлеклась, так о чем мы там говорили? Об Августе? Ну, фамилию я подзабыла, все-таки больше двадцати лет прошло, где ж тут упомнишь, а вот имя, имя да, редкое. Августа… это ж надо было так девчонку назвать, нет бы Машей или Таней, а то Августа. И не поймешь, как к ней ласково-то обратиться, по-моему, грубое имя, жесткое очень. А дети быстро кличку дали – Апрельшей обозвали. Смешно, правда?

Ничего смешного Кэнчээри Ивакович не увидел, должно быть оттого, что сам не единожды страдал от нелепого, непривычного русскому человеку имени. Посему девочке он только посочувствовал, правда сочувствие это оставил при себе – Алиночка не из тех женщин, которым следует перечить.

– Так пока она тихая была, ее не замечали – растет себе, учится не хуже других, вот и ладно. У нас же больше внимания двоечникам да хулиганам, а на хороших деток, пока до беды не дойдет, никто и не посмотрит. Августа всегда в компании была, Уваров, Лехин, Аронов и Тыченко. Этих паразитов я на всю жизнь запомнила, сколько они мне в свое время гадостей сделали, сколько нервов потрепали, сколько кровушки выпили – не рассказать. Как по одному, так милые вежливые, а как соберутся вместе – не знаешь, куда и спрятаться. То они в футбол в классе гоняли, так, что потом стулья чинить приходилось, а это к завхозу идти, объясняться, тот жалуется, и на педсовете разбирают, и от директора нагоняй. А еще как-то окна побили, реактивы из кабинета химии украли, директрису в туалете заперли. Швабру, представляете, в ручку всунули и застопорили двери намертво. Ох и крику же было. Еще журнал школьный украсть пробовали, оценки исправить, да только поймали их. Нет, ну они не все буйные были, Лехин заводила, а Уваров с Ароновым в стороне. К десятому классу компания развалилась. Или к девятому? Наверное, все-таки десятый. Оно и понятно, класс выпускной, экзамены на носу, тут не до шалостей. А еще у Аронова с Августой любовь приключилась. Они там с детства, почитай, вместе, дома рядом, в школу вместе, со школы вместе, дружили ну и влюбилися. Он ей цветы дарил, я сама видела, гуляли вместе по вечерам, да только тихо так, что сразу и не догадаешься – никогда не видела, чтобы они там, скажем, целовались. Не знаю почему они из этой своей любови тайну сделали, может, родители против были, может слухов пускать не хотели, время-то было такое: три раза под ручку прошлись и будьте любезны в ЗАГС, иначе обговаривать станут. А кому это надо? Никому. Ну а трагедия случилась перед самым выпускным, экзамены как раз шли. Да я и раньше заприметила: Аронов нервный такой стал, да и Августа вся заплаканная ходила. С чего они поссорились? Может, рассказал кто что про него или ее, знаете, как в молодости, с одной за ручку гуляешь да о звездах стихи рассказываешь, а с другой в подвале физиологическую потребность удовлетворяешь. Что, небось, сами таким были?

– Был. – Сознался Эгинеев, вспоминая давно ушедшее время, Ирочку из параллельного класса, нежную, трогательно-романтичную, и Верку-шалаву, которая за бутылку портвейну позволяла… проще сказать, чего она не позволяла. Странное это было состояние, когда душа стремиться ввысь, к звездам и любви, а тело настырно требует своего.

– А то я не знаю, – довольно заметила Алиночка. – Все вы такие, говорите одно, а на самом деле вам другое нужно. Только я уже взрослая, понимаю что к чему, а Августа молоденькой была, идеалисткой к тому же. Навоображала кучу глупостей, а когда выяснилось, что в любви кроме розовых соплей еще и грязь имеется, то дала ухажеру от ворот поворот. Сама прогнала, сама и страдала потом. Дети, чего с них взять. Сейчас тоже: смотришь телевизор и диву даешься, чуть что не так, сразу или с крыши, или вешаться, или таблетки глотать, хоть бы о родителях подумали, ироды. Попридумывают себе горе горькое и носятся с ним, как юродивый с пятаком. Ну скажите, зачем ей травиться-то было, а? Поругались? Так помирились бы, а она яду… Ох и разбирательство же было, милиция приезжала, директрису нашу тогда чуть не сняли за то, что не доглядела. Нам всем тоже досталось, а мне пуще прочих, класс-то за мной числился, значит, я и виновата.

Алиночка снова разнервничалась, будто заново переживая события двадцатилетней давности. Наверное, она была неплохим человеком, если все принимала так близко к сердцу, и Августу жалела искренне, хотя и считала, что та поступила неправильно.

– Алин Петровна, а выйдите на минуту. – В приоткрывшуюся дверь высунулась рыжая вихрастая голова.

– Пожалуйста, – подумав, добавил подросток. – Там Сергеич снова это… ну…

– Напился?

– Ага, – обрадовано закивал парень, – к девкам в раздевалку ломиться, а они визжат… Вы скажите, чтоб перестал, а?

– Скажу. – пообещала Алиночка, отставляя блюдце с недопитым чаем в сторону, – я ему так скажу, что до испокон веков помнить будет…

И Эгиеев сразу поверил.

Дневник одного безумца.

Вот, перечитал записи и поразился собственной непоследовательности. Хотелось сухого изложения фактов, а вместо этого вышел слезливый дамский роман. Переписывать нет времени, да и не уверен, что вторая попытка будет лучше первой. Таблетки странно на меня действуют, выталкивая из глубин памяти давно забытые факты, и запирая нужную информацию. Утром долго пытался вспомнить собственный распорядок дня, потом плюнул и позвал секретаршу. В конце концов, это ее обязанность следить за моим расписанием.

Зато помню наш с тобой последний вечер в старом доме на берегу реки. Я целый год не появлялся там – не мог себя заставить любить место, принявшее Арамиса – но дом не изменился. Тот же скрипучий пол, темная печь в углу, круги паутины на окнах… Пожалуй, единственной новой вещью была кровать. Старая, как дом, скрипучая кровать с металлическим панцирем и синими шишечками у изголовья, точно такая же стояла в деревенском доме моей тетки, ее сын еще постоянно откручивал шишечки и прятал их от матери.

Только на теткиной кровати отдыхали толстые, набитые соломой матрацы, легкие пуховые одеяла и солидные белые горы из подушек, а на этой валялось какое-то тряпье, стыдливо укрытое сверху старым покрывалом. Твоим покрывалом, красным с двумя желтыми петухами, мы в детстве использовали его для постройки шалаша. Видеть это покрывало на кровати было особенно больно, я ведь взрослый уже был, знал, для чего оно нужно.

– Зачем пришел? – Спросила ты.

– Захотел и пришел. – Я не стал садиться на кровать, ее присутствие в доме казалось святотатством, сродни ведру помоев на алтаре, я стоял на пороге и делал вид, будто зашел просто так, поболтать.

– Ты экзамен пропустила. Теперь, наверное, двойку влепят…

– Пускай.

– Без аттестата ты никуда не поступишь… На второй год оставаться… – я и сам толком не понимал, чем грозила двойка по экзамену, но определенно чем-то страшным, а ты одной фразой перечеркнула все мрачные перспективы.

– Я беременна, – ты сказала это просто, без слез, истерики, душевного надрыва или сожаления.

– От него? – Мог бы и не спрашивать, а ты могла не отвечать. Но ты же не понимала, какую боль причиняют мне эти слова.

– Да.

– Он знает?

– Знает.

– И что?

– Ничего. Двадцать рублей дал. – При упоминании о деньгах ты покраснела. Деньги были чем-то позорным, пошлым, оскверняющим твое чистое чувство к этому подонку. – Я выбросила.

– Зачем?

– А зачем мне деньги?

– Ты могла бы… ну например… я знаю, что можно договориться… за десятку. А за пятнадцать так вообще…

Ты рассмеялась, дико, весело, страшно. Лучше бы плакала, тогда бы я понял, что нужно сделать. Плачущую женщину утешают, а что делать с хохочущей? Кроме того этот смех, пойми меня правильно, Августа, мне показалось, что ты смеешься надо мной, над моим робким чувством к тебе, нерешительностью, неспособностью отстоять свое мнение.

– Он тоже предлагал аборт, – смех съежился до косой нервозной улыбки, – он даже с врачом договорился, а я не пошла.

– Почему?

– Ты тоже не понимаешь? – ты вздохнула, сожалея о чем-то совершенно недоступном мне. – И он не понял.

– Объясни.

– Я ведь люблю его, и всегда буду любить, так как я могу убить его ребенка? Нашего ребенка, понимаешь?

Чтобы понять тебя, мне понадобилось время. Пять лет, может, чуть больше. Я был женат и даже влюблен в жену… тогда мне казалось, что я влюблен. А потом однажды она сказала, что беременна, и я понял: я не хочу ребенка от нее. Не хочу и все. Это будет чужой ребенок, ее, но не мой. И женщина тоже чужая. Знаешь, как тяжело понимать, что вся твоя жизнь – сплошное вранье. Я развелся, она сделала аборт, легко, не задумываясь над тем, насколько это морально. Она тоже не любила меня, просто было принято – если семья, то ребенок, нет семьи, соответственно и ребенок не нужен. У матери-одиночки мало шансов устроить личную жизнь, а быть без мужа – неприлично. Странные доводы, правда? Вот наши с тобой дети были бы родными и для тебя, и для меня.

Наши с тобой… я сам перечеркнул эту возможность.

Больше не могу писать – пальцы сводит судорогой. Это воспоминания виноваты, они будоражат болезнь, словно подстегивают к действию.

Действовать. Я должен действовать.

Химера

На следующий день стало только хуже, ступни превратились в сплошной комок огня, а таблетки, оставленные Лехиным, почти не помогали. Иван предложил свой собственный метод лечения, включавший наружное и внутреннее применение крепких спиртных напитков, но я отказалась. Во-первых, это не способ, во-вторых, представляю, как я буду выглядеть завтра, в-третьих, хватит ныть.

Аронов заявился ближе к обеду и отправил Ивана погулять. У меня сложилось ощущение, что эти двое крепко недолюбливают друг друга, тщательно скрывая нелюбовь под маской вежливости. Хотя, конечно, странно, Аронов для своей игры мог нанять кого угодно – мало ли звезд на нынешнем небосклоне, небось, каждую неделю новые появляются – но выбрал Ивана. Наверное, я просто чего-то недопонимаю.

– Как самочувствие? Поправляемся?

– Поправляемся. – Странно, но сегодня Аронов меня раздражал, он казался неестественно-угодливым и даже льстивым, словно царедворец, задумавший воткнуть нож в императорскую спину. Правда, я не император, но все равно не могу отделаться от впечатления, что вежливость эта неспроста.

Минут десять мы мило беседовали обо всяких пустяках – еще одна странность, Ник-Ник слишком ценил свое время, чтобы тратить его на болтовню.

– Я хотел бы поговорить об одном серьезном деле…

Ну, кажется, добрались до сути, а то меня эта болтовня в духе «добрых друзей» уже утомлять стала.

– Ты видела Айшу?

– Это ту, с косичками и мехами? – Я прекрасно помнила Айшу, это лицо, эти глаза, полные гнева, эту смуглую кожу и развратные лисьи хвосты невозможно забыть. Но я – женщина, и не собираюсь просто так признавать чужое превосходство, пусть Аронов думает, будто его драгоценная Айша не произвела впечатления.

– С косичками, – подтвердил Ник-Ник, улыбаясь. Он все понял и поддержал игру. – И с мехами. Какое впечатление она произвела на тебя?

– Наряд великолепный.

– А сама?

– Ну… своеобразная… немного нервная…

– Психованная дура. Она и раньше была не слишком сдержана, а теперь и вовсе крышу снесло. Это ее за стекло благодари. – Аронов вздохнул и печально, ни дань, ни взять – отец, огорченный недостойным поведением любимой дочери, произнес. – Я вынужден был разорвать с ней контракт. Ссоры и разборки мешают работать, кроме того, Айша в последнее время увлеклась алкоголем и, боюсь, не только им. Конечно, это только подозрения, но… за любыми подозрениями что-то да стоит, верно?

Я не ответила, но Аронов и не нуждался в ответе.

– Боюсь, что все произошедшее Айша расценила как посягательство на свои права, причем посягнул на них не я, а ты, Ксана, понимаешь?

– И что теперь? – Как-то сразу заболели ступни, и захотелось вернуться в свое уютное, спокойное подземелье, где я никому не мешала, а то с этой девицы станется и кислотой плеснуть, и киллера нанять.

– Ничего. Да ты не нервничай, Ксана, она не настолько безумна, чтобы сотворить что-либо действительно серьезное. Скорее речь пойдет о том, что Айша попытается запугать тебя.

– А есть чем?

– Ну, в каждом бизнесе свои страшилки. Не слишком-то верь, если бы все было так, как говорит… расскажет… она, я бы здесь не сидел. Все это глупые совпадения, не более того.

– Все – это что?

– Да так… – Аронов не счел нужным ответить. Зато прошелся по квартире, сделал несколько замечаний относительно беспорядка и пустых бутылок, а заодно еще раз повторил, чтобы ничему не верила и ничего не боялась.

Глупо как-то. Не понимаю.

– Ксана, солнышко, – Ник-Ник снова сиял улыбкой, – ты уж выздоравливай давай, время-то не ждет… Да, деточка, еще одно – будем писать портрет.

– Зачем?

– Надо. Завтра тебя отвезут ко мне, там обстановка подходящая, так что будь готова. Ивану, кстати, не слишком потворствуй, а то окончательно сопьется. И языком особо не болтай, понятно?

– Куда уж понятнее.

В квартире долго еще оставался запах туалетной воды Ник-Ника. Как же она называется? Вычурное такое слово, напоминающее золотой вензель на дверях кареты, и очень подходящее к запаху. Иван, завалившись в квартиру, точно медведь в берлогу, принюхался и с порога выдал новое творение:

– И тленом пропахла обитель моя. Лежу на пороге, страдая от жажды. Где та, что хранила ключи бытия, где та, что клялась и божилась однажды мой сон утолить, утешившись гневом… Слушай, ты не знаешь, что рифмуется с гневом?

– Понятия не имею.

– О чем беседовали с Великим и Прекрасным?

– О тебе.

– И что сказал?

– Чтобы ты пил меньше.

– Гоните этого пророка, он лжив, неискренен и тих, он позабыл дорогу к Богу и испоганил этот стих. Читала когда-нибудь Хайама? Великий человек, мудрый, и признавал ведь, что истина в вине…

– Не тонет. – От Ивана отчетливо пахло водкой, настолько отчетливо, что можно было подумать, будто он в водочной луже искупался, а между тем взгляд совершенно трезвый, да и стихи сочиняет.

– Слушай, Иван…

– Весь во внимание, – он по привычке завалился на кровать, теперь все простыни запахом пропитаются, и за что мне такое наказание? Ладно, возмущаться буду позже, а в данный момент я спросить хотела.

– Почему вы друг друга не любите?

– Потому, что у меня, да и у Аронова, что бы там тебе ни говорили, ориентация нормальная, нам любить друг друга ни к чему. – В болотных глазах Шерева прыгали смешинки. Да этот гад просто издевается!

– Я серьезно.

– А ты думаешь, сексуальная ориентация – это не серьезно? Более чем, для многих вообще это вопрос жизни и смерти.

– Ладно, не хочешь – не говори. Кстати, ты не знаешь, зачем Аронову мой портрет?

– Портрет? – Иван вздрогнул, будто услышал что-то в крайней степени неожиданное. – Он уже за портрет взялся? Когда?

– Завтра.

Шерев молчал долго, и с каждой минутой молчание становилось все более угрожающим, нехорошим, точно море перед штормом. Я ощущала это внутреннее напряжение и не понимала его. Совершенно не понимала.

– Знаешь, Оксана, – наконец произнес Иван, – откажись.

– От чего?

– От всего. Возвращайся к себе, поверь, так будет лучше. Хотя нет, поздно, ты не вернешься. И сладостных оков безмолвная рабыня, ты счастьем мнишь обмана позолоту…

И на этой оптимистической ноте разговор завершился. Несуразный сегодня день, непонятный, сначала Ник-Ник с его уверениями, будто Айша врет, потом Иван с советом вернуться. Иван просто не понимает, что мне некуда отступать. Да он вообще ничего не понимает, лежит вон на тахте в обнимку с бутылкой, мурлычет что-то себе под нос и демонстративно не смотрит в мою сторону. К черту предупреждения!

Я пробьюсь. Я сумею. Я выживу.

Якут

В отсутствие Алиночки помещение стало казаться слишком уж просторным, а Игнат Матвеич на фоне этого пространства еще больше усох.

– А кто такой Сергеич, – поинтересовался Эгинеев, чтобы хоть как-то поддержать беседу. Следовало бы, конечно, попрощаться и уйти, но хорошее воспитание требовала дождаться хозяйки.

– Физрук наш, заодно и труды ведет, физику иногда… когда трезвый. Интеллигентнейший мужчина… когда трезвый. А как напьется, превращается в форменное животное, никакого с ним сладу нет, одной Алиночки боится. А вам зачем эта история с Подберезинской?

– Ну… появились новые факты… требуют более тщательного разбирательства…

– Понятно, – сказал Игнат Матвеич таким тоном, что было понятно, что ему ничего непонятно. – Значит, он снова что-то сделал.

– Кто?

– Тот, кто ее убил.

– И кто же это?

– Знаете, – Игнат Матвеич улыбнулся, – мне ваш разговор напоминает сцену из одного фильма, помните «имя, сестра, имя…».

– Три мушкетера?

– Они самые. Арамис, Атос, Портос и, конечно же, д’Артаньян. Культовые фигуры и один из этих мушкетеров убил Августу.

Эгинеев молча ждал продолжения, оно непременно последует: Игнат Матвеич достаточно умен, чтобы сообразить: если сказал «а», говори и «б».

– Мушкетеры – это Уваров, Лехин, Аронов и Тыченко. Они крепко дружили, во всяком случае на первый взгляд, а Августа была их Констанцией. Знаете, это очень печальная роль, Констанция умирает, отравленная злой Миледи, а храбрый д’Артаньян клянется отомстить. Правда, не знаю, кто из них был д’Артаньяном, они немного стыдились своего участия в том спектакле… К нам проверка ехала, и директор решила поставить спектакль, ну, чтобы показать, что у нас самодеятельность на уровне. Августе досталась роль Констанции… Августа… Она была очень талантливой девочкой, удивительно тонко чувствовала, понимала поэзию не разумом, но душой, а это – редкий дар. Она и сама писала стихи… Мы с ней дружили, если между учителем и ученицей допустима дружба, поэтому Августа и рассказала. Ей хотелось поделиться хоть с кем-нибудь, а отцу наплевать, он спивался и варился в собственном горе. Люди тяжело переживают неудачи, особенно, если человек был успешен… Отец Августы не пережил. Мать сбежала, а бабке было не до глупых фантазий девчонки. Мне же нравилось с ней разговаривать. – Игнат Матвеич вздохнул. – Честно говоря, я не одобрял это приверженности к ролям, спектакль отыгран, с успехом, надо сказать, но зачем продолжать его вне сцены? Но ей нравилось быть Констанцией. Знаете, Августа стремилась создать вокруг себя некое подобие семьи. Ей нужно было общество друзей и ей хотелось верить в дружбу, на самом же деле, в этом квартете было не все ладно. Двое: Лехин и Аронов отчаянно боролись за лидерство. Бесспорно, Аронов более харизматичен, но Лехин умен. Говорю в настоящем времени, поскольку уверен, что эти двое живы и здоровы. Они ведь работают вместе?

– Да.

– Странно, весьма странно, они друг друга недолюбливали, если не сказать больше. Но, возможно, переросли, жизнь многое расставляет по местам, и вот враги становятся друзьями… Вы ведь поэтому приехали, да? Что-то случилось?

– Самоубийство, – неизвестно зачем ответил Эгинеев.

– Дайте угадаю, отравление тиатонином.

– Да.

– Хотите объясню? Конечно, хотите, иначе не приехали бы. Человек всю жизнь задает вопросы и самозабвенно ищет ответы на них. На этот вопрос я сумею ответить. Знаете, чем славилось Ряжино? Вряд ли, иначе сами бы догадались. – Похоже, данная беседа доставляла Игнату Матвеичу несказанное удовольствие, он даже не нуждался в ответных репликах, спрашивал и тут же сам себе отвечал. – В пятидесятых здесь располагалась секретная лаборатория, в семидесятых ее рассекретили и перепрофилировали, соорудив нечто среднее между больницей и собственно лабораторией, изучали там действие некоторых веществ растительного происхождения на организм человека. К восьмидесятым получилось так, что половину персонала лаборатории составляли местные, не научного, конечно, вспомогательного: уборщицы, гардеробщицы, завхоз, ну и так далее. Секретности не осталось ни на грамм, вынести оттуда что-либо не представляло сложности. Кроме того, подброшу еще один интересный факт: в этой любовной истории у Августы имелась соперница, как водится, более удачливая. Машенька Выхина? Вылюхина? Фамилию, простите, запамятовал. Саму Машу хорошо помню, очень своеобразная девушка, про таких говорят «с характером», весьма точное описание. Маша была… целеустремленной. Понимаете?

– Не очень.

Игнат Матвеич слабо улыбнулся.

– Она ставила перед собою цель и делала все, чтобы ее добиться. В восьмом классе ей захотелось поехать на море и одной, вполне понятное желание для подростка, но вот проблема – Машина мама была против. Дело не в деньгах, у Машины родители имели возможность отправить ее на море, но в том году у них что-то там не получалось, а отправлять ее одну они не захотели. И знаете, что сделала Маша?

– Понятия не имею.

– Она устроила голодовку. Шесть дней на одной воде, на седьмой родители сдались.

– Притворство.

– Да нет, – Игнат Матвеич сложил тощие лапки на впалой груди и стал похож на старого школьного сверчка. – Она и в самом деле не ела, в этом я абсолютно уверен: голодный обморок можно инсценировать, но вот подделать анализы крови… да и заключение врача… Маша всегда добивалась того, чего хотела. А хотела она быть единственной и неповторимой, да и кавалера у Августы отбила лишь потому, что не могла допустить и мысли о том, что кто-то из мальчиков влюблен в кого-то, кроме нее. Сразу после похорон Августы Маша исчезла, вроде бы как уехала в Москву поступать… конечно, это возможно, но…

– Занимательное совпадение. – Эгинеев стал уставать от этого разговора, собеседник наводил тоску и уныние, откровения казались вымышленными, гипотезы притянутыми за уши, да и сама идея покопаться в прошлом не слишком удачной.

– И я о том же. Поступление – лишь уловка, Маша не приехала на выпускной бал, аттестат забирала ее мать, да и она в скором времени уехала. Не помню, говорил или нет, но мать Маши работала в лаборатории бухгалтером…

– Интересно.

– Конечно, интересно, – охотно подтвердил Игнат Матвеич, – сколько лет прошло, а я все думаю и думаю: ну зачем Маше было убивать Августу? Аронов и без того вернулся в стадо Машиных почитателей, Маша могла бы наслаждаться унижением соперницы, и с этой точки зрения смерть Августы была совершенно невыгодна.

– А если допустить, что Августа была беременна?

– Ну… – Игнат Матвеич не особо удивился. – Этот факт, конечно, многое менял. Например, возьмем Аронова, отличник, комсомолец с отличной характеристикой, активный общественник, спортсмен, такого с удовольствием приняли бы не только в техникум, но и в университет. А теперь представьте: нежелательная беременность бывшей девушки – какое двусмысленное выражение – и сразу куча неприятностей, начиная с испорченной характеристики и заканчивая исключением из комсомола. А это конец всем перспективам… надо же, как складно получается… А ведь Аронов вполне мог бы… да, действительно…